– Почему? – спросила Анна, едва сдерживая раздражение.

– Так заведено издавна, госпожа, – ответил Джон, пожимая плечами.

– Но после смерти Майкла я осталась единственной хозяйкой в Малверне. И все работники плантации признали меня. Уже не говоря о домашней прислуге.

– Хозяйка дома вправе лично распоряжаться в своем доме.

– Но не на плантации? – с горечью сказала Анна. – Но, думаю, вы правы, Джон. Вы знаете всех, кто работает в поле. Скажите, есть ли среди них такой, кто мог бы занять место надсмотрщика?

– Нет, госпожа, – с уверенностью ответил Джон. – Никто из нас не может стать им. Это место для белого человека.

– Но Генри был чернокожим. И все работники подчинялись ему.

– Генри – это Генри. Такие, как он, наперечет. Я сейчас думаю о других плантаторах. Вы же знаете, что они не признают черных надсмотрщиков.

– Меня их мнение не интересует!

– Но вас оно должно интересовать, госпожа, – мягко возразил Джон. – Ведь это в порядке вещей. Или вам не довольно неприятностей из-за долгов, чтобы наживать себе еще и врагов среди соседей?

Плечи Анны бессильно опустились, и она тихо прошептала:

– Я знаю, что вы правы, Джон. Но все же… – Анна выпрямилась и уже другим, твердым голосом спросила: – Вы не знаете кого-либо из белых, кто согласился бы на эту работу?

Несколько мгновений Джон молчал, внимательно глядя на Анну. Затем отвел глаза в сторону и сказал:

– Я вроде бы слышал об одном человеке. Правда, не знаю, где он сейчас, но постараюсь разузнать. Но вы не должны никому говорить, что это я вам посоветовал взять его на службу.

Уже часа через четыре Анна беседовала в своем кабинете с неким Натаниэлем Биллсом, рекомендованным Джоном. Ему было чуть за тридцать. Кандидат в надсмотрщики был верзилой под два метра ростом. Его черные глаза горели огнем, лицо поражало почти классической красотой. На Натаниэле были высокие сапоги для верховой езды и костюм из грубой ткани. В правой руке Биллс держал хлыст, которым машинально постукивал себя по бедру. Прибыл он верхом на крупной лошади серой масти.

Натаниэля провели в кабинет Анны, которая с улыбкой поднялась ему навстречу из-за стола. Биллс бросил на свою новую госпожу оценивающий мужской взгляд, в котором было столько же смелости, сколько и откровенной дерзости. Анна почувствовала себя неловко, но поняла, что понравилась этому красивому мужчине. И это было приятно…

Они сидели за столом и пили чай. Чашечка из тонкого китайского фарфора тонула в большой ладони Биллса. А глаза продолжали внимательно изучать Анну. Она почувствовала, что краснеет, и поспешила начать деловой разговор:

– Вам известно, мистер Биллс, что у меня на плантации работают не рабы, а свободные люди?

– Я об этом слышал, миссис Вернер.

– И к ним надо относиться не так, как к невольникам.

– Пока они будут старательно и хорошо выполнять порученную работу, проблем не будет, – ответил Биллс, слегка пожав плечами.

– У вас есть опыт работы надсмотрщиком?

– Я прослужил в этой должности десять лет, миссис Вернер. В южных штатах. – И он выразительно посмотрел на Анну.

– Почему же сейчас оказались без работы?

– Из-за прошлогоднего недорода. Хозяева плантации, где я служил, были вынуждены продать почти всех своих рабов и уволить наемных работников.

Все это Анна уже знала от Джона. По его сведениям, Натаниэль Биллс пользовался репутацией хорошего, хотя и очень жесткого надсмотрщика, умевшего заставить работников прилежно трудиться. Действительно, плантации, на которых он работал раньше, неизменно процветали. Что же касается прошлогоднего неурожая, то искать виновных было бы глупо. Единственным недостатком Биллса называли его упорное нежелание долго задерживаться на одном месте. Ни на одной плантации Натаниэль не работал больше года. После этого его охватывало необъяснимое беспокойство, и он уходил.

– Я не смогу заплатить вам, пока мы не соберем и не продадим нового урожая, мистер Биллс, – предупредила его Анна. – И хочу быть с вами предельно откровенной. В настоящий момент я испытываю большие финансовые затруднения. Но после продажи хлопка вы получите все сполна. Это я вам обещаю.

Натаниэль снова пожал плечами:

– Сейчас мне нужен лишь кров и относительно приличный стол, миссис Вернер. До начала сбора урожая уже недалеко, и я обещаю работать с раннего утра до поздней ночи.

– Меня несколько тревожит лишь одно… – неуверенно начала Анна.

– Что именно, миссис Вернер?

– Ваш хлыст. Мне приходилось видеть такого рода орудия устрашения в руках надсмотрщиков, наводивших с его помощью дисциплину среди рабов, когда те бывали чем-то недовольны и отказывались повиноваться.

– Этот хлыст? – переспросил Натаниэль, поднимая руку с орудием устрашения и смотря на него так, будто впервые увидел. – У меня просто вошло в привычку везде таскать его с собой, миссис Вернер, – рассмеялся он. – Но я никогда и никого им не бью.

– Очень приятно это слышать, мистер Биллс. Я не позволяю бить своих людей. Если же кто-то проявит непослушание или недисциплинированность, скажите об этом мне. Понятно?

Черные глаза Биллса вновь принялись обшаривать Анну. Прошло несколько мгновений, прежде чем он ответил:

– Если мне будет доверено стать надсмотрщиком на вашей плантации, миссис Вернер, то я хотел бы иметь полномочия уволить любого работника, доставляющего хлопоты или недобросовестно выполняющего свои обязанности.

Анна утвердительно кивнула головой:

– Считайте, что вам уже даны такие полномочия, мистер Биллс. Я только не хочу, чтобы в Малверне к людям проявляли жестокость.

И она поднялась из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

– Мы еще встретимся, мистер Биллс. Джон, мой кучер, проводит вас в вашу комнату. Надеюсь, что наша совместная деятельность пойдет на пользу плантации и всем ее обитателям.

Анна пошла вперед и проводила гостя до парадной двери. В этот момент со стороны аллеи раздался стук колес и к дому подкатил экипаж, запряженный лоснящимися, ухоженными лошадьми. Кучер соскочил с козел и услужливо открыл дверцу. Из кареты высунулась нога в новом дорогом сапоге, нащупывая подножку, затем рука, обхватившая ладонью скобку над дверью экипажа. И наконец – сам пассажир. Это был Кортни Уэйн. Он приподнял чуть примявшуюся шляпу, поправил одежду и направился к подъезду.

Выходивший из дверей дома Натаниэль вдруг повернулся спиной к подъехавшему экипажу, явно намереваясь что-то сказать провожавшей его хозяйке.

– Да, мистер Биллс? – спросила его Анна.

– Я с удовольствием буду трудиться на вашей плантации, миссис Вернер. И не сомневаюсь в успехе.

Он шаркнул ногой, взял руку своей новой хозяйки и поднес к губам. Анна непроизвольно бросила взгляд на другого мужчину, поднимавшегося по ступеням. И вдруг почувствовала какое-то удовлетворение оттого, что тот остановился на середине лестницы и с удивлением смотрит на Натаниэля Биллса, целующего ее руку.

Постояв несколько мгновений, Уэйн сделал еще два шага вперед, поднялся на верхнюю ступеньку и, сделав вид, будто только что увидел Биллса, повернулся к нему лицом.

– Мистер Натаниэль Биллс, позвольте представить вам господина Кортни Уэйна, – сказала Анна. – Мистер Уэйн, это мой новый надсмотрщик Натаниэль Биллс.

Пока мужчины пожимали друг другу руки, Анна успела уловить сразу же возникший между ними холодок. Она невольно смутилась и только спустя несколько мгновений догадалась, что причиной этой неожиданно возникшей взаимной неприязни двух впервые встретившихся людей была она сама…

Глава 4

Ровный деревянный пол закачался под ногами у Мишель. Она не успела уцепиться за спинку наглухо привинченного стула и, пролетев через весь салон, с такой силой ударилась о противоположную стену, что из глаз брызнули слезы. Андрэ же, сидевший на низенькой скамейке подле двери, вдруг скользнул куда-то в сторону, выпустив из рук концертино. Инструмент упал на пол с низким, жалобным стоном.

Когда огромный корабль снова занял устойчивое положение, Мишель неожиданно услышала чей-то смех. Она оглянулась и через распахнувшуюся дверь увидела молодого человека, который стоял у входа в салон и заливался смехом.

Горячая волна стыда и негодования захлестнула девушку. Она терпеть не могла представать перед кем-либо в смешном или просто невыгодном для себя виде, как и в репетиционном костюме. А тут еще боль в плече от удара о стенку каюты!

Мишель поднялась на ноги и посмотрела на невесть откуда взявшегося свидетеля ее невольного полета. Это был довольно молодой человек, возможно, всего на несколько лет старше ее самой. Его русые волосы переливались в лучах висевшего под потолком коридора фонаря.

Чем больше он смеялся, тем сильнее закипала ярость в душе Мишель.

– Послушайте, сэр! – воскликнула она. – Вас никогда не учили элементарным правилам приличия?! Как вы смеете за мной шпионить? Стыдитесь!

Молодой человек согнулся вдвое, стараясь сдержать новый приступ смеха.

– Прошу извинения, мисс, – задыхаясь, проговорил он, – но это было замечательно! Особенно запомнилось концертино. Инструмент издал совершенно необычный для него звук.

– Какое право вы имели подсматривать! – воскликнула Мишель. Несмотря на раздражение, она все же успела заметить, что молодой человек говорил со странным, но очень приятным акцентом.

Наконец он выпрямился, и Мишель отметила, что у него приятное лицо и сильный крупный нос над четко очерченными губами.

– Это вышло случайно, – поспешил оправдаться молодой человек. – Уверяю вас! Я проходил мимо, когда вы… когда с вами произошел этот… этот инцидент. Дверь была открыта, и я не мог удержаться, чтобы не остановиться…

По выражению лица свидетеля происшествия было очевидно, что он вот-вот снова разразится хохотом. Мишель почувствовала, что ее ярость уже достигла предела и готова вырваться наружу.

– В таком случае мне кажется, сэр, – сказала она, – что с вашей стороны было бы очень мило продолжить свой путь. Ни один джентльмен никогда не позволит себе задерживаться там, где его явно не хотят видеть.

– Конечно, мисс Вернер. Я уже исчезаю. Но перед этим хотел бы принести извинения, если, к несчастью, вас обидел. Право, я этого не хотел!

Поклонившись, он действительно исчез за дверью.

Мишель повернулась к Андрэ, который уже опять сидел на деревянной скамейке и держал в руках злосчастное концертино.

– Андрэ, – проговорила она сквозь слезы, – это невозможно! Я не могу работать в такой обстановке! Ведь этак ничего не стоит сломать ногу. А тут еще этот невежа! Как он посмел за мной подглядывать?! И еще смеяться при этом!

Андрэ подошел к Мишель и обнял ее за плечи:

– Успокойтесь, дорогая. Я уверен, что он не хотел быть бестактным. Скорее всего он действительно проходил мимо открытой двери салона как раз тогда, когда корабль сильно качнуло. И вы должны согласиться, что зрелище, представшее его глазам, было просто уморительным. Особенно если вспомнить, что все это происходило под аккомпанемент концертино!

Нарисованная Андрэ картинка вызвала у Мишель невольную улыбку. Но тут же напомнило о себе ушибленное плечо. Улыбка сползла с лица девушки, уступив место кислой мине.

– Это совсем не смешно, Андрэ! Тот нахал не знает, что я ушиблась. И довольно сильно! Он, конечно, не джентльмен. Кстати, откуда ему известно мое имя? Мы ведь никогда раньше не встречались.

Андрэ пожал плечами:

– Может быть, он заметил вас, когда мы поднимались на борт, а потом выспросил все у капитана. Ведь вы очаровательны и сами это знаете.

Мишель почесала плечо.

– Так или иначе, но он порядочный наглец. Кстати, у него какой-то странный выговор.

– Этот молодой человек – шотландец, Мишель.

– Понятно. Но все равно, я от души надеюсь, что больше мы с ним никогда не встретимся.

– Боюсь, что случится как раз наоборот, дорогая, – ухмыльнулся Андрэ. – Конечно, корабль очень велик. Но на нем всего лишь несколько пассажиров. И все они, включая нас, будут ежедневно встречаться за столом в кают-компании за завтраком, обедом и ужином. Кроме того, путешественники обожают прогуливаться по палубе.

Мишель бросила на своего наставника такой холодный взгляд, словно перед ней был недавний обидчик:

– Тогда я просто не буду обращать на него внимания. Может быть, это отобьет у него охоту к подобным выходкам. Но сегодня больше заниматься не буду. Корабль слишком качает, а салон очень маленький. Здесь даже нет места, чтобы по-настоящему поупражняться.

– Мишель, вы должны привыкать к различным условиям, в которых придется выступать. Поэтому крайне важно продолжать заниматься ежедневно. Этот салон, конечно, невелик. Но он – единственное место, где мы можем сейчас репетировать. Капитан настолько добр, что разрешил нам это. Плавание продлится не менее пяти или даже шести недель. И если вы все это время не будете регулярно упражняться, то вряд ли сможете достойно показаться Арно Димпьеру. Я написал ему, что вы – прекрасная танцовщица. Не заставляйте же меня перед ним краснеть!

– Нет, Андрэ, – тяжело вздохнула Мишель, – конечно, я не подведу вас. Вы правы: надо заниматься, несмотря ни на что. Даже если корабль будет раскалываться пополам. Я просто сейчас в дурном настроении из-за ушибленного плеча и того нахала.

Андрэ улыбнулся и поцеловал Мишель в щеку.

– Вы сегодня просто устали, милая. Был очень трудный день. Кроме того, вы еще не привыкли к морской качке. Но не расстраивайтесь. В конце концов, это наш первый день в море. Так что давайте на сегодня прекратим занятия. Но завтра мы обязательно возобновим их. Договорились?

Мишель кивнула головой в знак согласия.

– Может быть, я почувствую себя лучше, если немного прилягу. Если, конечно, смогу заснуть при такой качке. Но, слава Богу, у меня здоровый желудок, так что вряд ли меня одолеет морская болезнь.

Мишель приоткрыла дверь в свою маленькую каюту и сделала недовольную гримасу. Там было тесно и темно. Обстановка выглядела и вовсе спартанской: длинная узкая койка и стоявшая рядом с ней дорожная укладка Мишель занимали чуть ли не все пространство. Свет проникал из единственного небольшого иллюминатора прямо напротив двери.

Впрочем, Мишель отлично понимала, что ей даже повезло: все же каюта была отдельной. А ехавший палубой выше торговец с трудом достал билет в общую каюту. Андрэ же пришлось ютиться в двухместной каморке вместе с тучным угрюмым бизнесменом, пропахшим потом, которого все время мучил кашель.

Остальными пассажирами были супружеская пара почтенного возраста из Норфолка, с которыми она и Андрэ встретились во время посадки на корабль, а также два молодых человека, занимавших, как сказал Мишель помощник капитана, маленькую каюту на нижней палубе. Мишель с тоской подумала, что одним из них, несомненно, был тот самый нахал, с которым у нее произошла неприятная стычка.

Она в очередной раз почесала ушибленное плечо и вновь почувствовала приступ раздражения. Мишель знала, что слишком часто выходит из себя и выглядит при этом не слишком привлекательной. Во всяком случае, мать и Андрэ не раз говорили ей, что нельзя так остро реагировать на всякую ерунду. Однако сейчас Мишель считала, что в случае с молодым наглецом была абсолютно права.

Глубоко вздохнув, она легла на узкую койку, расслабилась и предоставила свободно течь мыслям. Ставшее мерным и плавным покачивание корабля больше не раздражало ее, а скорее успокаивало. Мишель мечтала о встрече с Парижем, о том, как будет танцевать на настоящей сцене перед огромной аудиторией. Овации… Буря оваций… Цветы… Море цветов… Восхищенные взгляды поклонниц и поклонников из зала… Крики «браво» и «бис»… Занавес взвивается и падает десятки раз… И все ради нее…

Дыхание девушки стало ровным. Веки смежились. И она заснула со счастливой улыбкой на лице…

Мишель проснулась и сладко потянулась. Наверное, она спала долго. За иллюминатором уже начинало заметно темнеть. Еще утром помощник капитана сообщил, что ужин будет не раньше шести часов вечера. Значит, надо переодеться, чтобы прилично выглядеть, и вообще привести себя в порядок.

Мишель решила, что поскольку это будет ее первый ужин на борту корабля, надо с самого начала произвести наилучшее впечатление на остальных пассажиров. Да и на команду тоже… Следует все обсудить с Андрэ! Он знает толк в подобных делах и сможет дать путный совет.

Раздался осторожный стук в дверь, и Андрэ собственной персоной появился на пороге каюты. На прямой вопрос Мишель, как ей одеться для вечера, он ответил не сразу. Проблема заключалась в том, что, по его же совету, Мишель взяла с собой только самые необходимые вещи. Это относилось и к одежде. Андрэ уверял, что плавание будет очень долгим, а со стиркой, несомненно, возникнут затруднения. Он также посоветовал взять только вещи потемнее, которые меньше пачкаются, а также те, что сделаны из прочного материала, не рвутся и не сильно мнутся. Но при этом забыл предупредить Мишель, что ей понадобятся по меньшей мере два вечерних платья, коль скоро придется ужинать вместе с капитаном корабля.

После довольно долгих размышлений Андрэ посоветовал своей воспитаннице надеть костюм из зеленой тафты с отделанной кружевными оборками юбкой. Мишель, закусив в раздумье нижнюю губу, согласилась. Не в последнюю очередь потому, что этот наряд был с очень небольшим кринолином. Мишель вообще терпеть не могла огромные обручи, непременные атрибуты вечерних платьев для торжественных приемов. На корабле же протиснуться в подобном наряде меж стен узких коридоров было бы почти невозможно.

Кроме того, костюм давал очень удобную возможность обойтись без тесных корсетов и шнуровки спереди и сзади. Но даже и теперь широкие юбки Мишель занимали всю каюту от койки до противоположной стены.

С трудом согнувшись, она посмотрелась в висевшее над низким рукомойником зеркало. После долгого и придирчивого осмотра своей персоны Мишель пришла к заключению, что выглядит неплохо. Зеленый цвет костюма прекрасно гармонировал с рыжими волосами и бледной кожей лица и придавал особый блеск ее светлым глазам. На секунду она недовольно скривилась, вспомнив, что тот гадкий невежа, наверное, тоже будет ужинать вместе с ними и даже, возможно, сидеть напротив. Ведь, как ей уже сообщили, все пассажиры ужинают в обществе капитана Хобарта. Впрочем, почему это так ее волнует?