Помоги проекту - поделись книгой:
— Зачем же так мрачно? Три дня у нас гостите, и уже хозяева надоели? Нехорошо, — пошутил Батов. — Обижаете нас.
Озеров бросил недокуренную папиросу в пепельницу, наморщил лоб — Я серьезно… а со мной, как с младенцем. Лучше сказали бы, когда отпустите.
Полковник резко наклонился вперед, посмотрел Озерову прямо в глаза.
— Какого числа вам нужно быть в Одессе?
Озеров отстранился, насмешливо щурясь:
— За кого вы меня принимаете, товарищ полковник? Или у вас так принято? Мне не до шуток.
— Так, так, — постучал Батов пальцами по столу и принял прежнюю позу. — От ответа ушли в сторону? Хорошо, мы еще вернемся к нему, а сейчас, быть может, назовете свою настоящую фамилию?
— Озеровым родился, — зло ответил задержанный. — От деда-прадеда Озеров Матвей Иванович…
— Давно ли из мертвых успели воскреснуть, Матвей Иванович?
— Не понимаю…
— И я не понимаю, — тем же ровным голосом признался Батов. — Не понимаю, зачем вы, взрослый человек, пытаетесь с самым серьезным видом… Впрочем, — перебил он сам себя, — скажите, на какой улице вы жили в Одессе?
Озеров не замедлил с ответом:
— На Ласточкина.
— А старое ее название помните?
— Кажется, Тираспольская, если мне память…
— Изменяет, изменяет. Каждый ребенок в городе знает, что старое название улицы Ласточкина — Лонжероновская. Слушайте, довольно вам! — твердо сказал Батов. — Никогда вы в Одессе не бывали и план города изучили плохо! Расскажите-ка, кто и зачем послал вас сюда. Это единственная возможность облегчить свою участь.
Озеров сразу обмяк. На лысине засверкали бисеринки испарины.
— Разрешите воды, — попросил он.
Дорошенко налил из графина стакан воды, подал. Не поблагодарив, Озеров выпил ее одним глотком, поставил стакан на стол. Пот стекал тонкими ручейками по его побагровевшему, вдруг ставшему злым лицу.
— Жду, — напомнил Батов. — Зря время тратите.
— Вот вы действительно понапрасну тратите время, — резко ответил Озеров. — Я с первого дня рассказал о себе все начистоту. Добавлять нечего. Если вам нужно, могу наговорить на себя, что угодно. Напишите в протоколе, что я шпион, диверсант, мировой империалист. Что ж вы не пишете, майор? Пишите, бумага все стерпит. А я подпишу. После такой встречи мне и жизнь не мила!..
Батов вышел из-за стола.
— Очень трогательно, — иронически промолвил он. — Но не убедительно. Слушайте, Озеров, или как вас там, бросьте притворяться! Ведь сами не верите, что у вас что-нибудь получится… Ведь ясно, что Одессы вы не знаете. Ну, кто поверит, что человек, прожив около тридцати лет на одной и той же улице, не знает, как она называлась по-старому?
— Убедили. Сдаюсь! — Озеров и в самом деле поднял руки кверху. — В Одессе я никогда не был и… не являюсь Озеровым. Настоящий Озеров вместе со мною сидел в лагере военнопленных в Бреслау. Он мне часто рассказывал об Одессе, о своей работе, даже многих знакомых называл, и я их запомнил. В сорок третьем году Матвей Иванович умер. Настоящая моя фамилия Кузьмин. Федор Дорофеевич Кузьмин. А документы и имя Озерова я себе присвоил…
— Зачем?
Кузьмин облегченно вздохнул, вытер рукавом вспотевшее лицо.
— Родился я в Серпухове. Там у меня и сейчас проживает жена с детьми. Но отвык я от них на чужбине, решил домой не ехать. Явишься, а там и начнется… алименты… «милый папочка»… А с меня какие алименты? Впору бы самому на дешевые хлеба пристроиться…
Дорошенко не сдержался:
— Не умно, Кузьмин. Врете!
— Вру? — вскинулся Кузьмин. — Да как вы можете? Я душу выложил… И вы не верите, товарищ полковник? — повернулся он к Батову.
Батов покачал головой:
— Нет! Сказочка для детей дошкольного возраста. Однако постараемся разобраться и в ней. Скажите, голубчик, за какие такие заслуги лагерное начальство к вам благоволило? Даже за пределы лагеря отпускало?
— Ложь! — выкрикнул Кузьмин. — Увидел бы того человека, что напраслину на меня возвел, на куски бы разорвал!..
В его голосе звучало столько неподдельного гнева, что Дорошенко даже усомнился в своих подозрениях. Батов перехватил взгляд майора, улыбнулся одними глазами.
— Что ж, такую возможность сейчас же и предоставим вам, голубчик Федор Дорофеевич. И пяти минут не пройдет. Прикажите привести Вознюка, — велел он Дорошенко.
Эффект этих слов не замедлил сказаться.
— Можно не звать, — выдавил из себя Кузьмин.
— Может быть, позовем все-таки? Или будете говорить правду?
— Правду, — буркнул Кузьмин, и лицо его стало жалким, просительным. — Видать, после этой правды девять граммов свинца мне отвалят?
— Думаю, нет, — успокоил Батов. — Видно, здорово вас напугали там? В Федеральной республике? Страхов наговорили о зверствах ГПУ…
— Говорили, — подтвердил Кузьмин, — Полковник Стивенс предупреждал… Ладно, чего там вспоминать, опишу я вам веселенькую свою биографию…
Биография, далеко не «веселенькая», повествовалась унылым голосом опустошенного человека.
— Родился в Петрозаводске, в семье богатого лесопромышленника. Отец в 1922 году умер, оставив в наследство дом да кое-какое имущество, уцелевшее от национализации. Был молод, не очень умен, к труду питал органическое отвращение. Очень скоро промотал дом и пошел катиться по наклонной. Десятки приводов в милицию, дебоши, хулиганство. В результате — тюрьма. По выходе из нее попал в армию. Мог стать человеком, но при первой же возможности сдался в плен. В лагере нашел «общий язык» с охраной… С тех пор и пошел по этой специальности…
— Говорите яснее! — прервал Батов.
— Ну, сообщал начальству, о чем заключенные говорят, кто порядки ругает.
— Какому начальству?
Кузьмин замялся:
— Всякому… Сначала немецкому, а потом, когда американцы нас освободили, им сообщал… Вы разрешите еще стакан воды?
Напившись, Кузьмин продолжал рассказывать. Жилось ему в лагере неплохо, пока не втянули его в знакомство с полковником Стивенсом.
— Может быть, товарищу полковнику эти подробности не интересны?
— Рассказывайте все!
— Рассказывать так рассказывать… Кроме Стивенса, пришлось побывать и у его шефа. Фамилию не помню.
Перехватив недоверчивый взгляд Батова, Кузьмин прижал руки к груди:
— Ей-богу, не помню! Короче говоря…
— Мы условились говорить начистоту!
— Разве не говорю я все? Все до единого слова верно!.. Полковник Стивенс дал шефу самую лестную характеристику обо мне. Под видом советского гражданина, бежавшего из лагеря, я должен был перейти советскую границу и выдать себя за жителя Одессы Озерова. Стивенс предложил напарника, которого ни в коем случае нельзя было посвящать в существо задания, а только уговорить на совместный побег. Он назвал фамилию Вознюка… Все остальное пограничникам известно.
— Все ли?
— О, простите меня! О самом главном забыл. В Одессе должен связаться с парикмахером Мазуркевичем. Мастерская, в которой он работает, расположена на Канатной, недалеко от мореходного училища. Портсигар и лезвия должны служить средством для опознания друг друга. Пароль: «Не купите ли шведские бритвы? Продаю по дешевке». Теперь все…
Кузьмин сидел усталый, с жалким осунувшимся лицом. Сейчас он ни о чем не просил, не заглядывал в глаза, как делал вначале, пытаясь вызвать жалость к себе.
Страницу за страницей он прочитал протокол и вывел под ним корявую подпись.
— Кажется, и я начинаю кое-что понимать, — сказал Дорошенко, когда Кузьмина увели. — Оказывается, все гораздо сложнее, чем мне представлялось.
Батов дружелюбно посмотрел. на своего помощника.
— Дошло, говорите? — и тут же перешел на деловой тон: — Срочно запросите Одессу, известен ли им Мазуркевич. Мне почему-то помнится, что парикмахерской водников на Канатной не было…
Глава четвертая
После ночи, проведенной у своей знакомой, Стивенс заехал домой. Дверь открыла заспанная служанка. Стивенс похлопал ее по голому плечу, заговорщически подмигнул:
— Спит? — спросил он, кивнув головой в сторону спальни жены.
Служанка поспешила доложить:
— Миссис Стивенс возвратилась под утро.
— Хорошо, Хильда, приготовьте ванну и завтрак, — распорядился он, пропустив мимо ушей сообщение прислуги.
Он давно махнул рукой на причуды жены. Пожилая женщина точно с цепи сорвалась. Сейчас спуталась с этим Карлом Винертом и, не стесняясь детей, разрешает ему посещать ее здесь, дома. Старая потаскуха! Ей все еще что-то мерещится…
Правда, Карл выгодно сбывает для Стивенса кое-какие товары, например крупные партии лежалых сигарет. Этот делец и пройдоха готов не только сигареты, а и самого папу римского продать с аукциона. Нет худа без добра…
Стивенс стал раздеваться перед зеркалом, готовясь принять ванну. От излишне выпитого вина побаливала голова, в ушах неприятно шумело, чувствовалась усталость. Да и годы давали себя знать.
В зеркале отражалось одутловатое лицо с выпученными насмешливыми глазами и отечными мешками под ними. В черных, гладко зачесанных назад волосах уже серебрилась седина. Внимательно разглядывая себя, Стивенс произнес:
— Стареешь, парень, сдавать начинаешь! — И плутовато подмигнул.
Напоминание о старости нисколько не опечалило его, так как он давно уже замечал ее приближение. Человек со всем свыкается… Но каждый раз, встречая новую, приглянувшуюся ему женщину, Стивенс забывал о возрасте, о детях и даже снисходительно смотрел на увлечения жены. Он был человек далеко не сентиментальный и никогда не чувствовал угрызений совести за свои поступки.
Теплая вода плескалась через край ванны на восково-желтый кафель. Тихо жужжал вентилятор. Распаренный докрасна Стивенс блаженствовал. Пока Хильда накрывала на стол, полковник предался раздумью. «Черт возьми! Совсем недурно все складывается. За несколько лет райской жизни в Европе дела пошли в гору. Служба ничуть не мешала его коммерческой деятельности. Да, Карла гнать не стоит, еще парочку лет — и можно будет возвратиться домой. Пока же нужно держаться. Бизнес есть бизнес. Даже в ведомстве Даллеса…».
Приведя себя в порядок и позавтракав, Стивенс поехал на службу. Сегодня его ждали неотложные дела. Нужно было подготовить Горлориза к возможной встрече с шефом, если тот захочет с ним разговаривать.
«Обрадую старика, — предвкушал полковник. — Вот удивится, когда узнает, что у меня есть человек для посылки в Россию. Старик последнее время рвет и мечет».
Стивенс почти бегом поднялся к себе. У двери кабинета остановился, глубоко вздохнул и переступил порог.
Поздним вечером к особняку на Фридрих-штрассе, стоявшему в глубине темного двора за высокой оградой, бесшумно подкатил автомобиль. Из машины вылез Стивенс в сопровождении двух человек с поднятыми воротниками демисезонных пальто. Стоявшие у ворот охранники в штатском молча открыли чугунные ворота и пропустили ночных посетителей.
Автомобиль, сверкнув лаком и никелем, скрылся в глубине двора.
Пассажиры уверенно направились по мокрой от дождя асфальтированной дорожке к затемненному особняку с единственным освещенным окном. Поднявшись по ступенькам лестницы к парадной двери, Стивенс нажал кнопку звонка, а минуту спустя дверь автоматически отворилась. В вестибюле зажегся свет.
— Подождите здесь! — бросил через плечо Стивенс своим спутникам.
Перед кабинетом шефа полковник поправил костюм и постучался.
Как только Стивенс скрылся за дверью, один из оставшихся в вестибюле опустил ворот пальто и бесцеремонно уселся на диван, всем своим видом показывая, что он здесь свой человек. Это был Стецько, один из руководителей «Центрального провода ОУН», ведавший вопросами разведки. Впрочем, ничем он не «ведал», а лишь послушно выполнял приказы Стивенса. И все-таки в эмигрантских кругах, в глазах тех, кто оказался за пределами Украины и влачил жалкое существование, Стецько был фигурой! Элегантный костюм, модные ботинки, дорогой перстень на пальце — все говорило о том, что этому немолодому человеку с благообразным лицом живется недурно.
Догадываясь о причине приглашения в роскошный особняк, со вкусом обставленный старинной мебелью, он, как и Стивенс, решил, что сегодня представится удобный случай сорвать с хозяев немалую толику. Только бы не отказался Горлориз. Только бы согласился еще на одну ходку…
Он искоса посмотрел на Горлориза, продолжавшего стоять у дивана. Горлориз стоял неподвижно, уставившись тяжелым взглядом на закрытую дверь в кабинет шефа.
— Садитесь, друже Петро, — любезно предложил Стецько, освобождая место рядом с собою. — Пока пан шеф позовут нас, поговорим немного.
Петро Волченко — это был он — угрюмо оглянулся, и на душе у Стецько вдруг стало тревожно: а что, если откажется? Ведь с Горлоризом окончательно не договорились. Может быть, сделать это сейчас, пока Стивенс разговаривает с шефом? Но тут же успокоил себя: выбора у Волченко нет…
А на душе у Волченко было тревожно. Тонкие его пальцы нервно теребили пуговицу обтрепанного пальто. На худом, испитом лице ходили тяжелые желваки… Особой прозорливости не требовалось, чтобы догадаться, зачем приглашен он сюда, в этот тихий особняк, охранявшийся днем и ночью. И Стецько не просто так скалит в доброжелательной улыбке свои золотые зубы. Видать, опять понадобился…
Сегодня шеф пребывал в отличном настроении. Лучший «специалист по России» развалился в кресле, положив вытянутые ноги на мягкую, обитую темной кожей подставку. Предупрежденный по телефону, он приветливо кивнул вошедшему Стивенсу, даже некое подобие улыбки появилось на его пергаментном усохшем лице.
Стивенс почтительно поклонился:
— Господин генерал! Я привел курьера, о котором докладывал вам днем! — громко доложил он глуховатому шефу. И с первого шага не угодил, перестарался.
Глубоко запавшие глаза генерала недовольно сверкнули из-под мохнатых седых бровей:
— Не орите! Что за странная манера…
Ладно, ладно, не огорчайтесь. Тащите сюда своего курьера, — проскрипел он.
— Курьер не один. С ним Стецько.
— Какой еще Стецько? Разве мы двоих посылаем?
— Но мы с ним координируем акцию…
Поделиться книгой: