Среди волков

Дорогу туда я знала наизусть, хотя у порога Каллума мне доводилось бывать нечасто. Он предпочитал сам приходить ко мне, или в студию, или домой к Эли. Дом Каллума служил для деловых встреч стаи. Дважды в год мы все собирались там: волки, их жены, Эли и я. Это были совсем другие встречи, не такие, как ритуальный гон стаи, когда обры сбрасывали человеческую кожу и позволяли своей волчьей сути порезвиться на славу.

Этих встреч я чуралась как чумы, но на тех, которые проходили в доме Каллума, я должна была присутствовать. Они всегда носили на себе какой-то отпечаток бюрократизма, как будто кто-нибудь из обров, столпившихся в доме, мог забыть — хотя бы на секунду, — что наша жизнь была отнюдь не самой демократичной. Мое появление — и еще появление Эли, до того как она вышла замуж за Кейси, — делало меня в мире оборотней персонажем совершенно уникальным. Особей женского пола, принадлежавших к роду людей, до тех пор, пока их не метили и официально не объявляли подругами волков, в дом Каллума вообще не приглашали. И не принимали в члены стаи. И уж конечно, стая не удочеряла их на церемонии, как тех детенышей, чьи матери погибли во время родов.

И их точно наметил сам вожак стаи в нежном четырехлетнем возрасте.

Короче говоря, путь к жилищу Каллума, святая святых нашего сообщества оборотней, девочка вряд ли могла просто так взять и забыть — и я добралась туда за рекордно короткое время. Поскольку я не была полной идиоткой, то, подойдя ближе, остановилась и несколько минут простояла, не шелохнувшись, прислушиваясь к окружающим звукам. Для человеческого существа слух у меня был очень хороший, да и остальные чувства прекрасно развиты, и я задействовала их все, пытаясь определить, охранял ли кто-нибудь дом Каллума или нет. Я не думала, что он ожидал моего прихода, но если внутри находились какие-то ответы на важные вопросы, то, наверное, были причины охранять их.

Я закрыла глаза. Моя педантичность позволяла мне сосредоточиться на каждом чувстве по очереди. Внутри, несомненно, кто-то был, скорее всего в гостиной. И еще кто-то на кухне — так мне показалось. Находился ли кто-нибудь в подвале и на втором этаже, сказать было трудно. Я открыла глаза и начала подкрадываться все ближе и ближе к дому, пока не оказалась совсем рядом с ним, и тогда заглянула внутрь. И конечно же была немедленно обнаружена, потому что, хоть я старалась быть незаметной, находившиеся люди внутри были волками, и любая попытка помериться с ними умением скрываться имела бы приблизительно такие же шансы на успех, как если бы я решила вызвать их на соревнование по борьбе.

Первым признаком того, что все пошло наперекосяк, было то, что некто, сидевший в гостиной, повернулся к окну, потом посмотрел прямо на меня, и его лицо напряглось. Человек, которого я услышала на кухне, теперь стоял снаружи, он уже начал двигаться в моем направлении, сжимая массивные кулаки.

А третьим признаком было глухое, очень даже явно доносившееся до меня рычание.

— Что ты здесь делаешь?

Маркус схватил меня за плечо и повернул к себе таким способом, чтобы это было очень больно, но в то же время не оставило следов. Он очень долго учился этому — не оставлять следов — и ничем другому так больше и не научился. Я принадлежала Каллуму и была связана с ним крепче, чем даже самые преданные ему солдаты, и, сколько бы я ни жила на этом свете, Маркус всегда будет ненавидеть меня за это. Он нанесет мне любую рану, не важно, физическую или душевную, если будет уверен в том, что об этом никто не узнает.

Прошло совсем немного времени, чтобы чувство ненависти стало взаимным.

— Я спросил, что ты здесь делаешь, девочка.

У Маркуса слово девочка было оскорблением, и именно по этой причине он меня так сильно ненавидел. Если собирался кого-то воспитывать, то это должен был быть оборотень, и обязательно мужского пола.

— К-К-К-Каллум… — сказала я, притворно заикаясь, чтобы протянуть время и придумать ту отговорку, которая не даст возможности обвинить меня в преступлении.

— Каллум? — спросил Маркус. — Он что, ранен?

Хоть я и ненавидела Маркуса всем сердцем, в преданности Каллуму я ему отказать не могла. За Каллума он был готов умереть.

— Брин, Каллум ранен?

Я но пальцам одной руки могла пересчитать те случаи, когда Маркус называл меня по одному из данных мне при рождении имен, а тем более тем именем, которое я предпочитала другим. Почему-то вспомнилось, как ужасно я выглядела в туалетном зеркале — тогда, дома. Каждый вопль Эли как будто ножом был вырезан у меня на лице: глаза налиты кровью, губы искусаны, черные тени под глазами… Каждый мускул моего тела был настроен на страдание. И Маркус, ненавидевший Эли почти так же, как меня, возможно, не мог осознать того, что я могла так сильно за нее переживать. Единственным человеком, о котором мог волноваться Маркус, был Каллум, и то состояние, в котором я пребывала в настоящий момент, да еще, возможно, тот факт, что я была здесь, но ни Каллум, ни команда моих телохранителей не остановили меня, — все это Маркус мог воспринять как знак того, что случилось что-то серьезное.

Только дурак не воспользовался бы этим. Это было жестоко, это было неправильно, и это было глупо, но одно знание того, что больше, чем сейчас, он презирать меня не будет и будет очень счастлив, если Эли умрет, освобождало меня от чувства вины, которое я, возможно, могла бы испытать бы из-за того, что морочила ему голову.

— Плохо, — сказала я, позволяя пролиться слезам, которые сдерживала целый день. Маркус, почуяв правду в моих словах, не заметил, что я не сказала точно, что именно было плохо. — Может не выдержать…

— Каллум? — выдохнул Маркус. Он схватил меня обеими руками, и его пальцы впились мне в кожу с такой силой, что я почувствовала, как на ней образуются синяки. Мне пришло в голову, что я не смогла объявить состояние Каллума смертельно опасным, потому что Каллум был единственным, кто защищал меня от Маркуса, даже сейчас. — Да что с тобой? Говори! Каллуму плохо?

— Да, Каллуму плохо, — сказала я, думая о том, как плохо все то, что я делаю, а также о том, что Каллум любил Эли так же, как любила ее я. — Ему действительно плохо, Маркус.

— Где?

— У нас дома…

И тут — раз! — и в одно мгновение Маркус исчез. Лишь взмах грязных волос и яростный крик говорили о том, что он был уже в пути — несся спасать Каллума.

Наверное, я должна была бы чувствовать себя плохо, но мне почему-то плохо не было. Я ничего не чувствовала, даже намека на беспокойство из-за того, что Каллум будет не единственным, кому захочется убить меня, особенно когда то, что я собиралась сделать сегодня, станет всеобщим достоянием.

— Один готов, — мысленно промолвила я, опасаясь того, что волк, сидевший внутри, может меня услышать, если я произнесу это вслух. — Один остался.

И поскольку моего охранника сдуло самым натуральным образом, я подошла к входной двери Каллумова дома и вошла внутрь. Сделала ровно три шага по фойе, и чей-то голос остановил меня:

— И как же Каллум ранен, Брин?

Конечно же оборотень, находившийся внутри дома, слышал мой разговор с Маркусом, и конечно же он был весьма догадлив, чтобы задать мне самый правильный вопрос.

— Что значит — как? — спросила я в ответ.

Глубоко посаженные глаза Соры сузились, подчеркнув острые скулы. Совершенно очевидно, что ей было совсем не весело.

— Ты совершенно точно знаешь, что я имею в виду, и у тебя есть три секунды, чтобы снабдить меня правдой, только правдой и ничем, кроме правды, пока ты на самом деле об этом очень сильно не пожалела.

В качестве угрозы это само по себе звучало более чем определенно, но один-единственный шаг, который Сора сделала в моем направлении, произнося эти слова, окончательно расставил все точки над і. Оборотни женского пола встречались невероятно редко. В нашей стае их было двое, в других и того не было. Но, каким-то невероятным образом за последние две сотни лет Сора смогла возвыситься над мужчинами и защищала женщин всеми возможными средствами. Все те годы, что я находилась в стае, она была одним из самых сильных, самых умных и самых доверенных солдат Каллума.

И еще она была матерью Девона. А это значило, что меня она знала слишком хорошо.

— Две секунды.

Ну, вперед!

— Каллум ранен не физически, — вздохнула я. — Ему больно потому, что больно Эли. И если Маркус предположил что-то другое, то это совершенно не моя вина…

Сора выругалась, и ее красиво очерченные губы растянулись в натуральный волчий оскал. Она схватила меня за руку и весьма грубо потащила на кухню, где быстро привязала за запястья и лодыжки к ручкам на дверцах холодильника и фризера. Не проведи я столько времени у нее в доме — на практике знакомя ее с моим врожденным пристрастием к взлому замков, — она, возможно, просто заперла бы меня в одной из свободных спальных комнат. Но Сора слишком хорошо знала, что мою изобретательность недооценивать нельзя.

Я потянула за веревки, проверяя узлы на прочность. Сора снова оскалилась, отчего я стала очень, очень тихой.

— Кажется, ты достаточно глупа, чтобы остаться живой… ты, тупой, беспечный ребенок. — Сейчас Сора говорила совсем не как мать Девона. Она говорила как правая рука Каллума. — И ты даже не понимаешь, что ты натворила.

— Маркус на меня рассердится. — Я хотела дать Соре понять, что не нахожусь в полном неведении о неизбежных последствиях своих действий.

— Он будет в ярости, и совсем не из-за тебя, — сказала Сора, проверяя узлы на веревках, чтобы удостовериться в том, что я никуда не сбегу. — Он будет страшно зол на самого себя, на тебя, да и на Эли, потому что именно она за тебя отвечает.

Пометил меня Каллум, но как только дело касалось стаи, я была дочерью Эли. Маркус ненавидел Эли просто так, без всякого повода, в противном же случае он ненавидел бы ее из-за меня.

— Из-за Эли он будет в ярости, и он будет у нее в доме. Как раз тогда, когда она будет рожать. Она и так в большой опасности. Ей совсем не нужно, чтобы к ее проблемам еще добавился Маркус.

У меня во рту внезапно пересохло.

— Каллум никогда… Каллум никогда не позволит Маркусу навредить ей.

— У Эли очень мало шансов, Брин. Ты что, на самом деле думаешь, что присутствие в ее доме оборотня, одержимого мыслью об убийстве, ничем не чревато? Он может не наносить удар по Эли напрямую, но одно его присутствие очень сильно навредит ей, это я тебе обещаю.

Что я наделала?

— Я не… — Я запнулась, сглотнула слюну и попыталась заговорить снова: — Клянусь, я не…

Я не знала, как закончить эту фразу. Я не знала? Я не думала? Я не хотела?

— Знаю, — сказала Сора, и ее голос стал похож на голос той женщины, которую я знала. — Я пойду за Маркусом. Я быстрее, но он здорово рванул на старте. А ты будь здесь, пока я не вернусь. — И потом точно так же, как Маркус, она исчезла.

И я осталась одна в доме Каллума, привязанная к кухонным агрегатам и тупо агонизирующая по поводу того факта, что только что сама направила взбесившегося оборотня по следу Эли. А что, если Маркус что-нибудь сделает с доктором? А что, если стресс окажется более сильным, чем сможет вынести измученная Эли?

Я обещала быть хорошей девочкой. Я солгала. Я нарушила сделку, и Судьба рассердилась. Я совсем не хотела, чтобы еще кто-нибудь умирал по моей вине.

Оборотень, одержимый мыслью об убийстве. Слова Соры звенели у меня в ушах, а мой мозг дополнял их соответствующими визуальными образами.

Оборотень, одержимый мыслью об убийстве. Мама-мамочка. Кровь-кровь-кровь-тук-тук-тук…

Рассуждая логически, я понимала, что не имела никакого отношения к смерти своих родителей, и не моя вина, что я пережила это нападение, а они — нет. Но мысли в моей голове начинали терять смысл, слова расплывались и становились неразборчивой чепухой, а образы рассыпались в прах. Время шло, и я насильно заставляла себя стоять прямо — мне очень хотелось опуститься на корточки, но я не могла позволить себе даже самого малого послабления.

Не знаю, как долго я так стояла. Мышцы затекли и начали болеть, слова вернулись ко мне, и я снова и снова говорила себе, что, если все будет в порядке, я больше никогда не сделаю такой глупости.

А потом я услышала шум.

Чей-то крик.

Слова.

— Есть там кто-нибудь? Пожалуйста! Пожалуйста, помогите мне! Вы меня слышите? Слышит меня кто-нибудь?

В подвале Каллума кто-то был, и этот кто-то нуждался в помощи. Я знала, что мне не следовало отвечать, я знала, что тот, кто находился в подвале у Каллума, находился там по какой-то серьезной причине. Постепенно слова переросли в отчаянные вопли, и именно это заставило меня принять решение, потому что бессловесный вой выворачивал мне душу наизнанку.

Кто бы ни находился там, внизу, он был в западне. Не важно, кто это был и что он сделал. Я должна была помочь ему, потому что, похоже, для себя сделать я ничего не смогла. И для Эли тоже.

Я подняла вверх связанные в лодыжках ноги и повернула их к кухонным ящикам — целилась на тот, в котором находилось отделение для ножей. Подцепила ящик каблуком, потянула. От резкого удара по дну содержимое ящика вылетело, и я взглядом нашла самый большой нож. Растягивая державшие меня веревки, умудрилась подтянуть нож ближе к себе. Захватила ручку ножа каблукам и протянула руки вниз.

Получилось!

Пока я перерезала веревки, нечеловеческие вопли эхом отзывались у меня в голове. И еще я пыталась не думать о том, что клятва, которую я дала самой себе — воздерживаться в дальнейшем от всяческих глупостей, — не продлилась и сорока пяти секунд.

Глава

ПЯТАЯ

Я была почти уверена, что Сора и Маркус вернутся до того, как я смогу освободиться. Но либо Сора не смогла догнать Маркуса, и ей пришлось проводить мероприятия по предотвращению нанесения значительного ущерба, либо она успешно перехватила Маркуса на пути к Эли, но была вынуждена схватиться с ним, чтобы он не смог вернуться сюда и разорвать мне глотку.

Так или иначе, но, кажется, тяжелая кавалерия в ближайшее время не собиралась останавливать меня в моей бесконечной погоне за глупостью.

Растирая занемевшие запястья, я сделала неуверенный шаг в сторону от холодильника — и от остатков здравого смысла. Подвал Каллума всегда был для меня запретным местом, но я была не настолько тупой, чтобы поверить в то, что эти ограничения были наложены только из-за того, что он хранил в нем мои рождественские подарки.

Кто бы или что бы ни находились в подвале, это, несомненно, было опасным. И, основывая свои выводы на том, что Сора сочла необходимым связать меня перед тем, как ушла, существовала весьма серьезная возможность, что это и была та самая потенциальная опасность, из-за которой Каллум напряг всех волков, чтобы они тенью следовали за каждым моим шагом.

Подойдя к двери, я помедлила.

Мне не стоит этого делать.

Покрутила дверную ручку, полностью уверенная в том, что дверь будет заперта на замок. Она была не заперта.

Мне на самом деле не стоит этого делать.

Я стала прислушиваться к звукам, чтобы услышать что-нибудь, что принудит меня броситься вперед или заставит спасаться бегством, но не услышала ничего.

Я должна это сделать.

Даже если бы я бежала быстрее, чем могла, не было никакой уверенности в том, что я смогла бы вовремя прибежать к Эли и нейтрализовать тот вред, который я, скорее всего, ей причинила. От моего присутствия всем стало бы еще хуже, а здесь, метрах в пяти подо мной, в подвале, кто-то был. Кто-то, кто просил меня о помощи. Кто-то такой же, как я.

Я начала медленно открывать дверь. Однако почти сразу мне надоело играть в осторожность, и я рывком распахнула ее. Подвал был едва освещен, но мои глаза быстро привыкли к полутьме, и еще до того, как дверь ударилась о стену и снова отлетела ко мне, я поняла, что же это было… то, что Каллум прятал у себя в подвале.

Клетки. Много-много клеток. Я сразу узнала сталь и армированный титан — металлы, которые не смогут поранить обра, но сломать которые будет довольно трудно. Двери в доме Эли были сделаны из таких же материалов — дополнительная защита на тот случай, если какой-нибудь волк вдруг решит нарушить рескрипт, объявляющий запрет на всех людей без исключения в качестве кормового объекта.

Я пошла вниз по ступеням, ведущим в подвал, даже не сознавая того, что я двигаюсь, и моя рука помимо воли протянулась, чтобы потрогать толстые, трубчатые прутья. Клетки были большими. В них легко мог бы поместиться здоровенный обр, в волчьем или человечьем обличье, и у него еще оставалось бы достаточно места, чтобы двигаться. Металл холодил руку, и было в этом что-то ужасное. Мне очень не нравилось то, что Каллум установил мне комендантский час, но я даже вообразить не могла еще более строгое ограничение свободы, особенно такое.

— Ты пришла.

Я едва не вздрогнула от неожиданности при звуках этого голоса, и это еще раз доказывает, как далека я была от всего этого, хотя единственной причиной того, что я рискнула спуститься в запретный подвал, было то, что я услышала чьи-то крики.

Я собралась, чтобы не было заметно, что меня застали врасплох, и ответила, не оборачиваясь:

— Я пришла.

Внутри меня боролись инстинкты-близнецы. Один говорил мне, что я должна вести себя так, как будто моя безопасность меня совсем не беспокоит, потому что ничто так не возбуждает аппетит обра, как человеческий страх. Другой говорил мне, что стоять спиной к волку — идея не самая хорошая, и так всегда было. По прошествии нескольких секунд я с равнодушным видом повернулась, прислонившись спиной к клетке, которую трогала рукой, и мои глаза начали искать того человека, ради которого я спустилась вниз.

Мальчишка моего возраста. Темные волосы, светлые глаза, на несколько дюймов выше меня, тело сухощавое и мускулистое. Рубашки на нем не было, и то, как он лежал в своей клетке, выглядело совершенно естественным… и диким, самым диким, что мне доводилось видеть за много-много лет. А выражение лица его, напротив, было совершенно человеческим.

— Я даже не был уверен, что наверху кто-то есть, — сказал он, глядя мне в глаза. — Почувствовал, что Маркус и Сора ушли, но потом учуял тебя и услышал… я что-то услышал.

Я сделала шаг вперед по направлению к этому мальчишке в клетке.

— Ты хорошо пахнешь, — сказал он. — Мясом.

Я сразу же прекратила продвижение вперед. Он снова понюхал воздух.

— Стаей пахнешь, — добавил он, наклонив голову набок, пытаясь понять, как я могу быть человеком и все-таки пахнуть больше хищником, чем добычей.

— Я — Стая, — сказала я. А ты нет, добавила мысленно. — Я Брин.

Я надеялась, что мальчишка знает мое имя. Большинство обров знали — даже те, которые приходили в гости с других территорий. И даже те, которые были в объятиях безумия. Совсем не часто человеческого ребенка принимали в Стаю, тем более что это делал сам альфа, и все эти обстоятельства, связанные с моим удочерением, делали меня еще большей знаменитостью в кругу этих мальчишек.

— Я Чейз, — сказал он.

— Довольно нелепое имя для оборотня. — Это наблюдение как-то само собой слетело у меня с языка. Мальчишка даже не моргнул. На самом деле я даже начала сомневаться в том, что он вообще моргал с тех пор, как я вошла в комнату. — Оборотни очень часто охотятся или преследуют кого-нибудь, — объяснила я. — И тебя зовут Чейз. Смешно.

Одни люди смеются в лицо опасности. Другие от нее убегают. За свою жизнь я делала и то и другое, но сейчас, когда глаза Чейза были устремлены на меня и вся его поза была больше волчьей, чем человеческой, лучшее, что я могла сделать, это продолжать болтать.

— Ты не обр. — В голосе Чейза слышалось какое-то гудение, слабая вибрация, которая могла бы быть рычанием, но не была им. — Ты не обр, но ты — Стая.

— Я человек, — сказала я, — но я принадлежу Каллуму. — И больше не стала ему ничего объяснять.

В большинстве случаев имени Каллума вполне хватало для моей защиты. Хотя между Чейзом и мной находились стальные прутья решетки, я не могла избавиться от чувства, что его волк находился очень близко к поверхности, так близко, что мне на самом деле могла потребоваться защита. Это было очень странно. Несмотря на то что именно его боль привела меня сюда, Чейз сейчас казался очень спокойным и совсем не возбужденным, каким мог бы быть его волк, установивший контроль над человеком.