Записки русской американки. Семейные хроники и случайные встречи

Впервые попав в Советский Союз в 1973 году, я собиралась навестить В. В. во Владимире и получила для этого специальную визу – разумеется, не упоминая о семейных обстоятельствах. Я собиралась явиться к нему без предупреждения и представиться как «Miss Olga», от которой он получал первые письма из Америки; такую маскировку придумала его племянница! (Это первая фотография В. В., полученная Мисс Ольгой.) Мой тайный план рухнул – буквально за несколько дней до назначенной поездки во Владимир я узнала, что мой муж умирает, и срочно вернулась домой[88].

С годами мой двоюродный дед интересует меня все больше, и я очень сожалею, что мне не довелось с ним познакомиться. Тогда я и подумать не могла, что однажды буду о нем писать.

После освобождения из тюрьмы (1957)

* * *

Нет, я не Бáльмонт[89], я – другойЕще неведомый избранник.«Украйною» гонимый странникС «малороссийскою» душой…

Так Шульгин писал о себе в 1927 году в «Трех столицах» – а семь лет спустя его описал Игорь Северянин, с которым тот подружился уже в эмиграции:

В нем нечто фантастическое: в немХудожник, патриот, герой и лирик,Царизму гимн и воле панегирик,И, осторожный, шутит он с огнем.Он у руля – спокойно мы уснем.Он на весах России та из гирек,В которой благородство. В книгах вырекНепререкаемое новым днем.Его призванье – трудная охота.От Дон Жуана и от Дон КихотаВ нем что-то есть. Неправедно гонимОн соотечественниками теми,Кто, не сумевши разобраться в теме,Зрит ненависть к народностям иным[90].

«Нечто фантастическое» отсылает к рассказу Шульгина, который, возможно, читал Ленин. Своего рода Дон Жуаном В. В. оставался до конца дней, а Дон Кихотом его называли даже противники вроде Заславского. Он действительно был человеком «без страха», но не «без упрека» – и в личном плане, и в идеологическом, в первую очередь в том, что касается «народностей иных». Но, несмотря на все упреки, дед мне нравится своей исключительной волей к жизни и калейдоскопичностью, совмещающей писательский талант и принципиальность с любовью к риску и легкомыслием.

Прадед Виталий Яковлевич Шульгин

В том, что в Киеве, куда я приехала, отчасти чтобы читать газету «Киевлянин», и остановилась в гостинице рядом с бывшим Институтом благородных девиц, где мой прадед много лет служил инспектором, а прабабушка училась, в очередной раз проявилась воля случая. Из окна своего номера на пятнадцатом этаже гостиницы «Украина» (над Майданом) я видела институт через улицу, справа. Заказывая номер, я, конечно, не знала об этом соседстве, не знала и о том, что там одно время находился НКВД (об этом мне рассказал историк Киева Михаил Кальницкий)[91]. На месте же гостиницы в начале ХХ века стоял Дом Гинзбурга, первый киевский небоскреб в стиле модерн[92].

В день нашей встречи с Кальницким гостиница загорелась; говорили, что пожар начался в «депутатском» номере. Валил черный дым, гостей эвакуировали, по коридорам ходили пожарные. Я пошла в вестибюль, чтобы купить бутылку воды; пришел за водой и утомленный пожарник, с которого тоже спросили денег. От неловкости я отдала ему свою бутылку, сказав администраторше несколько жестоких слов, которые ее не смутили![93] В ту июньскую неделю из того же окна я видела еще два пожара: один на горизонте, другой совсем рядом – слева, в магазинах на Крещатике. Киев во время моего пребывания горел. Местные жители уверяли меня, что такое впервые. Был 2011 год.

Кальницкий отвел меня на могилы моих прадеда и прабабушки на Байковом кладбище. Он быстро нашел их в старой его части, но могилы заросли, и к ним пришлось пробираться сквозь ветки и сорную траву. Два памятника со скульптурными портретами в медальонах сохранились хорошо, но время их, конечно, повредило: стерлись носы; этого следовало ожидать, ведь Виталий Яковлевич умер в 1878-м, а Мария Константиновна – в 1883 году. Она считалась красивой, и это видно по единственному доступному мне ее изображению (на кладбище). Брачные хитросплетения нашего семейства сказались и тут: на памятнике ее фамилия – не Шульгина, а Пихно, по второму мужу; в этом нет ничего удивительного, удивительно то, что похоронена она рядом с первым. Впрочем, мужья были друзьями – «all in the family». Умерла прабабушка на юге Франции, в Ментоне, совсем молодой (ей было всего 39 лет), родив шестерых детей.

М. К. Пихно. Байково кладбище. Киев (2011)

В. Я. Шульгин. Байково Кладбище. Киев (2011)

М. Б. Кальницкий стал моим главным киевским информантом. Он описывал мне дома, адреса которых я называла; если их снесли, перестроили или улица была переименована, М. Б. сообщал мне и об этом.

* * *

Виталий Шульгин (1822–1878) родился в Калуге, детство провел в Нежине, в юности переехал в Киев, закончив там Первую киевскую гимназию, где вместе с одноклассниками делал рукописный историко-литературный журнал. В Киевском университете, в который прадед поступил шестнадцати лет, он слыл «студентом-отшельником» и закончил историко-филологический факультет, получив золотую медаль за кандидатское сочинение «О рыцарстве». Его отец, Яков Игнатьевич, был чиновником, дослужившимся до чина статского советника, тогда дававшего потомственное дворянство. По семейному преданию, в детстве прадеда уронила няня; испугавшись, она ничего не сказала его родителям, у него искривился позвоночник, и он потом всю жизнь мучился мигренями. Мама любила говорить, что институтки обожали его, хотя он был горбатым и некрасивым – называли «Солнцем» и дарили рукодельные подарки. Одной из этих институток и была моя прабабушка, дочь К. Г. Попова, который заведовал канализацией города. В. В. Шульгин отзывался о нем весьма отрицательно: тот «был безобразен» (В. В. вспоминает «хохлушек, обозвавших его обезьяной»[94]).

Старший брат прадеда, Николай, служил в канцелярии киевского генерал-губернатора Бибикова; он рано умер от туберкулеза, а после смерти его жены, Марты Евстафьевны (от той же болезни), прадед воспитывал их детей. Видимо, Виталий Яковлевич был неравнодушен к своей невестке Марье Евстафьевне. Профессор А. И. Линиченко писал в некрологе о Шульгине:

В. Я. стал истинным мучеником, мучившийся сам, но мучивший невольно и своих близких, а в особенности ту, из-за которой мучился. Он не щадил собственных средств на поездки в сосновые леса, на дачи, за границу – все в надежде спасти страдалицу. Он измучил ее ежеминутным охранением от сквозного ветра, по тысяче раз в день ощупывая ее пульс, прикладывая руку к вискам <и т. п.>. Соорудив памятник на ее могиле, он приказал сделать с него модель, поставил ее в своем кабинете и то и дело смотрел на нее и заливался слезами[95].

Недаром в университете Шульгин занимался западноевропейским рыцарством, идеализировавшим женщину.

Дочь брата, Вера, вышла замуж за умеренного украинофила, преподавателя В. П. Науменко[96], а сын Яков стал народником и украинским националистом, из-за чего разошелся, чтобы не сказать рассорился, со своим дядей. Впрочем, прадед был «малороссийским»[97] патриотом – занимался восстановлением древностей и этнографией Юго-Западного края, ради этого участвовал в создании местного Географического общества и был членом Киевского славянского благотворительного общества. Изначально Шульгин сочувствовал старшему поколению украинофилов (Владимиру Антоновичу, Михайло Драгоманову и М. А. Максимовичу) и слыл либералом. После 2-го Польского восстания (1863), однако, он кардинально поменял идеологические установки и занял антипольскую позицию; «Киевлянин», основанный им в 1864 году, был создан в том числе для борьбы с «ополячиванием» края.

* * *

Магистерская диссертация Виталия Яковлевича называлась «О состоянии женщин в России до Петра Великого» (1850); защитив ее, он был назначен профессором (адъюнктом) по кафедре всеобщей истории в Университете св. Владимира и выбран секретарем историко-филологического факультета. К тому времени он уже славился своими лекциями: слушать его приходили не только студенты, но и «простые» киевляне[98]. В своих воспоминаниях С. Ю. Витте пишет, что В. Я. «был одним из очень талантливых лекторов. Лекции его (он читал всеобщую историю) были превосходны, как в университете, так и в других учебных заведениях. Он издал учебник по всеобщей истории, по этому учебнику учился и я, да вообще в конце 60–70-х годов по этому учебнику Шульгина все кончали курс в гимназиях, а также державшие в то время экзамены в русских гимназиях готовились по этому же учебнику, который был очень интересно составлен»[99].

Его учебник всеобщей истории (Древнего мира, Средних веков и новой истории Западной Европы) в трех томах (1858) действительно имел большой успех; к 1881 году учебник переиздавался не менее восьми раз. Новшеством было то, что он содержал библиографию по различным темам. «Как можно менее голых чисел и безличных имен и как можно более живых людей», – пишет Шульгин в предисловии. Он также написал первую историю Киевского университета (1860).

Много лет тому назад я нашла в Ленинке его опубликованную диссертацию под названием «О состоянии женщин в России до Петра Великого» (1850), тогда же сделала копию (заинтриговало чуть ли не феминистское название), но целиком прочла, только когда собралась писать о прадеде. Продолжая женскую тему, которая наверняка занимала немало места и в его «рыцарском» сочинении, В. Я. начинает с того, как менялось положение женщины в западной и восточной культурах, а потом переходит к России. (Правда, название Россия обрело официальный статус только при Иване Грозном.) Он пишет: «…чем развитее общество, тем более уравновешено в нем значение обоих полов. Унижая женщину, мужчина этим только показывал свое собственное унижение. ‹…› Восток унизил женщину до вещи, служащей к удовлетворению чувственности мужчины». Изменение отношения к женщине в христианском мире он отчасти относит на счет института рыцарства и говорит о Деве Марии, «освободившей женщину из-под деспотизма мужа»[100]. Далее он утверждает, что в эпоху Возрождения образованные женщины участвовали в ученых диспутах, даже становились богословами и т. д. Теперь эти факты хорошо известны, но в 1850 году в России они наверняка казались новыми. На Руси, пишет В. Я., женщина играла в «родовых отношениях» главную роль, но скудность источников усложняет более основательное изучение[101].

Его работа, кажется, была первым профессиональным исследованием этой темы. Московский историк К. Д. Кавелин, видный западник, написал на нее большую рецензию, в которой говорится, что Шульгин «умел выбрать тему и сумел развить ее с редким историческим талантом, приготовленный к труду большой начитанностью и основательным изучением предмета по историческим памятникам всех славянских племен», а саму тему назвал «одним из самых чувствительных пробелов в русской истории»[102]. Кавелин, однако, не соглашался с некоторыми выводами Шульгина, например с тем, что принятие христианства отчасти привело к исключению женщины из мужского общества, конечным результатом которого было женское затворничество, напоминавшее монашеский быт.

В начале 1860-х годов ученый совет предложил В. Я. место ординарного профессора, хотя у него не было докторской степени. Дома говорили, что он получил один отрицательный голос (черный шар) на голосовании и в обиде ушел из университета; по официальной версии против него выступили коллеги по кафедре, то есть его «ушли». В. Я. дважды приглашали в Московский университет на место историка П. Н. Кудрявцева (друга и преемника Т. Н. Грановского), но он не хотел уезжать из Киева.

* * *

Первый номер «Киевлянина» (1864) открывался словами «Этот край русский, русский, русский», отражавшими русофильскую установку газеты, поначалу занимавшей умеренно либеральную позицию (известно, например, что Шульгин был убежденным сторонником реформ Александра II) – консервативно-монархическую уже после его смерти. Первые годы она отчасти существовала на государственную субсидию (6000 рублей в год), от которой В. Я. Шульгин отказался, когда газета встала на ноги. Причиной было желание полной независимости от какого-либо внешнего давления. «Киевлянин», имевший репутацию профессиональной профессорской газеты, со временем стал самой читаемой газетой на юго-западе. Сначала газета активно выступала против влияния польской шляхты и, соответственно, католичества. Свои передовицы тех лет Шульгин нередко посвящал этой теме, продвигая среди прочего «просвещенческий» учебный проект – создание новых народных школ с преподаванием на русском языке (а не на польском или местном наречии)[103]; этот выбор объяснялся «прогрессом» и выгодой для учащихся (предполагалось, что в дальнейшем он поможет им в продвижении по службе), за которыми, однако, стояла идея единой и неделимой России. Вот что писал в «Киевлянине» бывший попечитель Киевского учебного округа М. В. Юзефович: «Портить народные школы введением в них преподавания на местных наречиях дозволить нельзя. А писать и издавать на них книги [можно] сколько угодно. Всякая же книга с хорошим содержанием, на каком бы языке и наречии ни была она написана, может быть только полезной». Об украинофильстве: «Украинофильская идея вовсе не есть идея малорусская: она чисто польского происхождения [и] ратуют за нее те, кто против нашего народного единства»[104].

Виталий Яковлевич. Гравюра (середина XIX в.)

Получается, что главный враг – поляки, а не малороссы. Таких взглядов придерживался и Шульгин, который, однако, не меньше критиковал местные административные практики, в особенности те, что имели отношение к промышленности и земледелию, защищая принципы либеральной экономики и интересы крестьян и рабочих.

В 2011 году я поехала в Киев, чтобы поработать в семейных архивах, и просмотрела все выпуски «Киевлянина» за 1866 год (и – выборочно – за другие). В первые годы газета не отличалась антисемитизмом: он стал характеризовать ее в конце XIX и начале ХХ века, уже после смерти Виталия Яковлевича. Немногочисленные статьи о евреях на юго-западе в основном выдержаны в нейтральном тоне и напоминают антропологические зарисовки. В одной из них автор защищает еврейского депутата в Бердичеве от необоснованных претензий горожан, в другой – автор выступает за интеграцию евреев в русское общество, которой, по его мнению, лучше всех институтов может способствовать синагога. В третьей статье, написанной с христианской позиции, обсуждается отказ местечковых евреев от секуляризации. Единственная отрицательная оценка в 1866 году дается любавичскому хасидизму. Только однажды евреи обвиняются в «спаивании» местного населения[105]. Иными словами, в первые годы своего существования «Киевлянин» не отличался антисемитизмом; он возникнет значительно позже, а именно на почве участия евреев в революционной деятельности, как ее понимали Пихно и В. В. Шульгин.

В газете давались сводки отечественных и зарубежных новостей, в том числе американских – о тамошних рабочих, о политике президента Эндрю Джонсона в отношении Севера и Юга США сразу после Гражданской войны; печатались интересные статьи на самые разные темы – например, о скопчестве, идеях Сведенборга и романах Гюго.

В 1870-е годы «Киевлянин» стал семейным делом, в котором участвовали все Шульгины и их родственники, особенно в начале ХХ века.

* * *

Виталий Шульгин построил одноэтажный особняк на углу Шулявской (Караваевской) улицы и Кузнечного бульвара, в котором не только жила его семья, но и располагалась редакция газеты. Во флигелях жили родители: в одном Шульгины, в другом Поповы. У В. Я. было две дочери – старшая Лина (Павлина, Павла), младшая – Алла (моя бабушка). Хотя Виталий Яковлевич и усыновил Василия, тот все же был сыном Пихно, с чего и начались сложные семейные переплетения. Впрочем, Виталий Яковлевич сделал первые шаги в «инцестуальном» направлении – влюбленность в жену брата, но в рыцарском духе.

Если читатель находит, что я порочу свою семью, описывая интимные детали, то он будет по-своему прав, если бы не давность этих историй. Мне кажется, что правдивое описание личной жизни моих родственников не может их опорочить, да и пишу я о прадеде с большим уважением. Прадед явно был незаурядной личностью, а это для меня главное.

Дмитрий Иванович Пихно: зачинщик сложных семейных переплетений

Моя мать любила повторять, что дед Дмитрий Иванович (1853–1913) был сыном деревенского мельника и неграмотной крестьянки, дослужившимся до тайного советника. «Вертикальная мобильность» Пихно действительно была незаурядной – это был третий ранг в Табели о рангах. Последние пять-шесть лет жизни он был членом Государственного совета, в который был назначен, скорее всего, при содействии Столыпина, а до этого совмещал редакторство «Киевлянина» с университетским преподаванием и научной деятельностью: в двадцать четыре года он сделался доцентом Киевского университета.

Говоря, что Дмитрий Иванович был самым мудрым членом семьи, мать воспроизводила мнение старших – он умер, когда ей было всего шесть лет, но она его хорошо помнила, например похороны: пышная похоронная процессия проделала путь от дома, сначала в университет, оттуда в собор Св. Владимира, где его отпевали, затем на железнодорожную станцию – там ждал специально приготовленный вагон, чтобы отвезти прах в сопровождении семьи и других на место захоронения в Волынской губернии.

Отец Д. И. Пихно. «Киевлянин» (№ 215, 06.08.1913)

Мать Д. И. Пихно. «Киевлянин» (№ 215, 06.08-1913)

Похороны Пихно. «Киевская мысль» (1913)

Работая в университетском архиве в Киеве, я обнаружила большие фотографии его похоронного кортежа и могилы в либеральной газете «Киевская мысль», отражавшие значительность Пихно[106], несмотря на ее враждебность к нему и «Киевлянину». В «Киевской мысли» имелось и несколько длинных некрологов, а в некрологе в либеральной «Речи» (Петербург) говорилось: «Покойный был чуть ли не единственным умным реакционером в нашем черном стане».

Д. И. Пихно учился во Второй Киевской гимназии на стипендии, а затем, как стипендиат, закончил факультет гражданского права с золотой медалью. В Киевском университете, куда он поступил в семнадцать лет, он возглавлял партию студентов-либералов, поправев лишь в начале века, а также студенческий юридический кружок. Для заработка, но не только, он преподавал в прогрессивной начальной школе, основанной женщиной-врачом (И. В. Шатовой-Тальберг) в предместье Киева, продолжая интересоваться вопросами общего образования и после. Под влиянием своего учителя, будущего умереннолиберального министра финансов у Александра III, Н. Х. Бунге, он стал изучать политэкономию. После защиты магистерской диссертации («Коммерческие операции Государственного банка») Пихно был назначен доцентом кафедры политической экономии и статистики, а в 1897-м – профессором, у которого затем учился мой дед Билимович.

Как я пишу в главе о В. В. Шульгине, это он положил начало запутанным внутрисемейным связям, первой из которых было то, что В. В. был его сыном, а не В. Я. Шульгина. Пусть В. В. и писал вполне откровенно о собственных романах (и других родственников), этого факта он нигде не упоминает, придерживаясь семейной легенды. Возможно, им руководили нежелание компрометировать В. Я. и Д. И., а может быть, и правила приличия, но это лишь мои догадки.

* * *

Пихно занимался вопросами финансовой политики и денежного обращения, развития рынка, но больше всего железной дороги. Его докторская диссертация называлась «Железнодорожные тарифы: опыт исследования цены железнодорожной перевозки» (1888)[107], в ней он полемизировал с С. Ю. Витте, управляющим Обществом юго-западных железных дорог в то время, – они были политическими противниками. Дмитрий Иванович был членом так называемой Киевской экономической школы, основанной Бунге, в которую затем вошел Билимович. В целом ее представители совмещали принципы либеральной экономики Адама Смита и его последователей с германскими теориями, уделявшими особое внимание человеческой потребности, предельной полезности (utility) и антимарксистской теории спроса и предложения. Главным отличием киевской школы от российской теоретической экономики конца XIX века были ее антимарксистские установки[108].

Бунге назначил Пихно чиновником особых поручений в Министерство финансов, где он в основном занимался разработкой тарифных вопросов с 1886 по 1888 год. Витте, знавший Пихно еще по Киеву, в своих воспоминаниях с явным удовольствием пишет о том, что Константин Победоносцев, узнав о его незаконной личной жизни, способствовал его увольнению. Как утверждают другие источники, он вернулся в Киев из-за разногласий с новым министром финансов И. А. Вышнеградским. Скорее всего, имело место и то и другое. Любопытно и то, что Витте считал Пихно либералом в отличие от себя – это потому что Дмитрий Иванович поправел только в самом начале ХХ века – после возникновения революционных настроений в России[109]. Начинал он как сторонник либеральных экономических реформ и ограниченного самодержавия, но после революции 1905 года возглавил киевский отдел черносотенного Союза русского народа. Витте также пишет, что его разногласия с Пихно «вынудили его принять участие в основании газеты „Киевское Слово“», чтобы иметь свой печатный рупор в Киеве[110]. Это было в 1886 году.

* * *

После смерти моего прадеда В. Я. Шульгина Д. И. стал не только главным редактором «Киевлянина», но и женился на его вдове, которая была на семь лет старше. От нее он имел еще двух сыновей, Павла и Дмитрия. Поль, как в семье называли первого, был поэтом – писал и переводил стихи под псевдонимом Paul Viola. В его сборнике «Прелюдии творчества» (1908) имеются переводы французских символистов, например двух Полей, Верлена и Бурже, а также Бодлера и поэта-парнасца Сюлли-Прюдома[111]. Митя в основном занимался имениями отца на Волыни и, как мама говорила, ничем особенным не отличался.

В год смерти прабабушки (1878) они с мужем находились за границей. Она умерла в Ментоне (Франция) от туберкулеза, но ее тело привезли в Киев, где она похоронена рядом со своим первым мужем на Байковом кладбище[112]. Именно ее тройное зеркало в стиле japonisme, тогда модном, висит у меня как фетиш семейной памяти[113].

Амурные отношения Пихно с женщинами в шульгинской семье не остановились на прабабушке. Вскоре после смерти Марии Константиновны Дмитрий Иванович сошелся с ее старшей дочерью Павлой (Линой). У них родилось еще трое сыновей: Филипп, Александр и Иван. Жениться на своей падчерице оказалось невозможным, пусть между ними и не было родственной крови. Видимо, об этих отношениях и пишет Витте. Чтобы «узаконить» своих сыновей, Пихно заплатил некоему Александру Могилевскому, который женился на двоюродной бабушке фиктивным браком. (После свадьбы его никто больше не видел; слава Богу, говорила мама, тетю он не шантажировал.) Мама, любившая своего деда, его в конечном счете не осуждала, несмотря на то что киевское общество в свое время подвергло ее любимую тетю остракизму. Снова сработал принцип «all in the family».

Я знала их младшего сына, дядю Ваню, жившего в Монтерее, где, как и мама, он преподавал русский язык в Военной школе языков, а до этого сербскохорватский в Беркли, где я теперь преподаю. Он хорошо знал языки, к тому же у него была незаурядная память, которую он проявлял в особенности по всеобщей истории. Когда у нас дома нужно было проверить какой-нибудь исторический факт, мы звонили дяде Ване и он неизбывно знал правильный ответ, но создать аргументацию на основе своих знаний не умел. Именно у него я получила генеалогическое дерево Шульгиных и Пихно, притом что он придерживался официальной версии. Мама ни разу не слышала, чтобы Ваня говорил о Пихно как о своем отце, называя его Дмитрием Ивановичем. В его генеалогии В. В. был сыном Шульгина, а он и его братья Могилевского. Таким образом стирались сложные родственные отношения и вопрос о том, каким родством Ваня, Саша и Филя относились к В. В. Победило комфортное и комильфотное решение – что они были племянниками В. В., Поля и Мити, кем действительно являлись по материнской линии. Тем самым зачеркивалась отцовская линия, по которой они являлись братьями. Такую же позицию занимал В. В. Видимо, так всем было легче, что неудивительно.

Старший, Филя, с которым В. В. близко дружил, был самым талантливым, к тому же очень красивым. Как пишет Шульгин, у него были длинные ресницы: «Иногда на весь дом раздавался крик: „Ресница! Ресница!“ Сначала недоумевали, потом научились вытаскивать из его глаз загнувшиеся ресницы»[114]. Он учился в Академии художеств и стал скульптором, свои статьи в «Киевлянине» подписывал псевдонимом Эфем, а в «Азбуке», тайной разведке, организованной В. В. во время Гражданской войны, его шифр был «Ять» (последняя буква алфавита). Филя возглавлял ее одесское отделение. В 1920 году он там был арестован Чека и расстрелян, несмотря на попытки обменять его на большевика, находившегося в плену у белых[115]. К тому времени Пихно умер, а мамина тетя Лина узнала о смерти старшего сына только в эмиграции. Она с младшими сыновьями эвакуировалась с врангелевскими войсками, как и семья моей матери. О ее троих сыновьях бытовала фраза из «Конька-Горбунка»: «Старший умный был детина, / Средний сын так и сяк, / Младший вовсе был дурак».

Лина / Павла Витальевна Шульгина (конец XIX века)

Дмитрий Иванович Пихно (1906)

Сама Лина Витальевна Могилевская (1964–1945) была незаурядной женщиной. Она не только воспитывала детей отца и два поколения Пихно, но и вела деловую сторону «Киевлянина», начиная после смерти матери, а временами исполняла роль редактора. При Пихно и В. В. она заведовала литературной частью газеты и печатала, среди других, еще совсем молодых Куприна и Бунина – мама рассказывала, что, прочитав какой-то текст Куприна, тетя Лина ему снисходительно написала: «Пишите дальше!» (двоюродная бабка писателя явно не знала, пусть она, по словам мамы, и была весьма интеллигентной).

После смерти мужа она сошлась с Ф. Н. Левицкой, врачом, которая вместе с ней эмигрировала в Белград, где они похоронены в одной могиле. Вполне понятно – сыновья ее не любили. Бабушка Лина покончила с собой в 1945 году, почему именно, никто не знает. Может быть, потому, что ее брата арестовали и увезли в Советский Союз, но это лишь моя догадка. Мама рассказывала, что Шульгины держали при себе яд, чтобы в случае потребности его использовать. Так это было или нет, уже никого не спросишь.

* * *

Сторонник, чтобы не сказать соратник, Столыпина, Пихно присутствовал в киевской опере на «Сказании царя Салтана», когда Дмитрий Богров стрелял в премьер-министра (1911). Мама рассказывала, что Дмитрий Иванович сидел в четвертом ряду партера у прохода, видел, как во время антракта в направлении сцены быстро прошел какой-то человек, и услышал выстрел, смертельно ранивший Столыпина, стоявшего у оркестровой рампы лицом к залу. Николай II, которого тот сопровождал в Киев, видел, как он его перекрестил[116]. Столыпину оказывал первую помощь профессор и лейб-хирург Г. Е. Рейн, бывший в хороших отношениях с Пихно[117]. В нашей семье очень возмущались, что революционер и анархист Богров, работавший также, как потом выяснилось, в Охранке, получил от главы Киевского охранного отделения пропуск в оперу. Тот наверняка знал как о его сотрудничестве с Охранкой, так и о революционных настроениях. Возмущались также, что, не дождавшись похорон Столыпина, Николай II с семьей уехал к себе в Ливадию. Как известно, Столыпин завещал, чтобы его похоронили там, где убьют. Пихно сопровождал гроб во время похорон в Киеве.

Революцию 1905 года «Киевлянин» принял в штыки, а в день после Октябрьского манифеста, среди прочего обещавшего свободу слова и печати, единственной газетой, которая вышла в Киеве, был «Киевлянин». В день манифеста была объявлена общая забастовка, и не только в Киеве, но Пихно уговорил двух старших наборщиков издать номер газеты, пусть небольшой, несмотря на угрозы перерезать их семьи. Наборщики к нему вообще хорошо относились, так как он их каждое лето привозил к себе в имение на месяц, чтобы они отдохнули, помогал им материально в случае нужды и откладывал для них деньги на черный день.

Притом что после 1905 года Пихно никак нельзя было заподозрить в филосемитизме, «Киевлянин» в лице его редактора выступил против «позорного» обвинения Бейлиса в ритуальном убийстве (1911) и превращения дела в «суд над еврейством»[118]. В превращении дела Бейлиса в антиеврейский заговор Пихно усматривал не силу, а слабость русского национального движения. В связи с поведением деда в этом процессе мама любила повторять, что на похоронах Пихно был венок от семьи Бейлиса с надписью: «Доброму защитнику Д. И. Пихно от жены и детей Менделя Бейлиса» – подтекстом ее напоминаний была защита деда от обвинений в «огульном» антисемитизме[119].

Можно сказать, что мои последующие цитаты из А. Е. Кауфмана[120], исследователя истории российских евреев, преследуют ту же цель: он пишет в своей брошюре о Пихно («Друзья и враги евреев»), что до 1903 года «Киевлянин» и его редактор высказывались по еврейскому вопросу «в духе справедливости, отстаивая отмену ограничительных законов о евреях и осуждая гонения и преследования евреев со стороны местной администрации». Он много цитирует Пихно, например: «Антисемитизм… приносит народам, среди которых евреи живут, куда больше вреда, чем самим евреям. Надлежит облегчить слияние евреев с русским народом» (1898)[121]. Кауфман пишет, что газета боролась с антисемитизмом в печати, например с «Новым временем», а в процессе над Дрейфусом, в отличие от других националистических газет, защищала его от несправедливого обвинения[122].

В основном при Пихно «Киевлянин» продолжал политику В. Я. Шульгина относительно русификации юго-запада, придерживаясь антипольских позиций[123]. Газета выступала против националистической имперской политики на Балканах и в Русско-японской войне, обвиняла евреев, однако, в их антипатриотическом отношении к ней. Она продолжала печатать статьи о гигиене и медицине, в особенности бактериологии, русской и европейской литературе и культурных мероприятиях, приятно меня удивив интеллигентными, даже тонкими литературными и культурными наблюдениями.

Следует сказать, что меня волновало, не будет ли мне стыдно при чтении семейного «Киевлянина». Чувство стыда (за членов семьи и за Россию), переданное мне мамой, было воспитано в ней ее матерью.

* * *

Пихно вообще отличался исключительной энергией и деятельностью. Так он сыграл ключевую роль в создании Бактериологического института в Киеве (1896); основную сумму денег на постройку пожертвовал Лазарь Бродский, известный филантроп и так называемый «сахарный король»; участвовал в создании Технологического института и Общества взаимного страхования землевладельцев Юго-Западного края; и т. д. В отличие от Шульгиных Пихно был хозяйственным – покупал землю; именно он приобрел семейные имения на Волыни – самые большие, Агатовка и Курганы, принадлежали ему и В. В. Несмотря на множество других занятий, он построил четыре большие вальцовые мельницы, производившие сотни пудов муки, и начал строить сахарный завод. На закладке Бабино-Томаховского сахарного завода (недалеко от Ровно и семейных имений)[124] присутствовала маленькой девочкой моя мать, как и все члены семьи.

Пихно не дожил до начала работы завода, который был запущен через месяц после его кончины, – с перерывами он просуществовал по крайней мере до 1960-х годов; после освобождения из тюрьмы В. В. на него приезжал[125]. Когда завод был впервые пущен, пишет Шульгин, «на нем в две смены работало по двенадцать часов в сутки двести человек. Суточная производительность завода составляла три тысячи – три тысячи пятьсот центнеров свеклы, из которой вырабатывалось двести девяносто – триста центнеров сахара»[126].

В связи с делом Бейлиса в свое время был пущен слух, что Пихно строил завод на еврейские деньги. Абрам Кауфман пишет, что Пихно дружил с Лазарем Бродским и что тот оказывал <ему> финансовые услуги, бывал и в редакции «Киевлянина», где и напечатал кое-что из своих статей. Благодаря своим личным отношениям, я и имел возможность наблюдать и узнать многое. Мне, напр., известно, что когда Пихно покупал имения, то эти покупки не обходились без участия Бродского. Одно имение Бродского в Подольской губ. перешло к Пихно. ‹…› Известно далее, что… в бактериологическом институте… по желанию Бродского он избирался постоянно членом правления, и такое избрание, вопреки протесту некоторых евреев-врачей, имело место даже после изменившегося отношения г. Пихно к евреям[127].

Брошюра Кауфмана была опубликована в 1907 году, то есть до дела Бейлиса и постройки сахарного завода, и поэтому к слухам («„Киевлянин“ продался евреям») отношения не имела. Я никогда не слышала о дружбе Дмитрия Ивановича с Бродским – если же Кауфман прав, то семья, видимо, замалчивала их отношения, но мать замалчиванием не отличалась (от нее компрометирующие сведения о личной жизни Пихно и В. В.). Однако я помню ее рассказы о том, что богатые евреи предлагали Пихно деньги на постройку завода, но он отказывался[128]; что «тетя Лина» не могла ходить на Большую Васильковскую улицу, так как в хороших магазинах заведующий предлагал ей покупку даром. Но все эти рассказы относятся к делу Бейлиса – ни Пихно, ни его незаконная жена не желали давать повод слухам. Очень возможно, мать о дружбе Пихно с Бродским и не знала, пусть мне и думается, что, если бы одно из его имений перешло к Пихно, ей это было бы известно, но маму уже не спросишь[129]. Как я пишу во вступлении, история чаще молчит, чем говорит.

Украинские Шульгины и «воля случая»

Роясь однажды в коробке, куда папа складывал вырезки из газет, я наткнулась на неизвестного мне Шульгина в статье на украинском языке. Ведь Шульгины «украинствующих» не любили, подумала я («Украинствующие и мы» название антиукраинской брошюры В. В. Шульгина). Мать мне объяснила, что во второй половине XIX века семья раскололась на русских и украинских националистов. Несмотря на то что я к тому времени много о первых знала, украинская ветка для меня была новостью. Ведь первый номер газеты «Киевлянин» открывался словами «этот край – русский, русский, русский». Неупоминание украинских Шульгиных походило на замалчивание семейного «гадкого утенка» – и не то чтобы об их представителях было нечего сказать: статья, которую я нашла, была об Александре Шульгине, министре иностранных дел Центральной рады Украинской народной республики.

Но все оказалось непросто – старший брат моего прадеда, Николай, и его жена Мария, дочь киевского (малороссийского) поэта и врача Е. П. Рудыковского, рано умерли. (Как я недавно узнала из современной копилки знаний – Интернета, Евстафий Рудыковский лечил Пушкина и вообще был с ним знаком.) В результате ранней смерти родителей (1863) Виталий Яковлевич воспитывал их детей, Веру и Якова, и, как я пишу в главе о нем, прадед, видимо, был «неравнодушен» к их матери[130].

* * *

Сын Н. Я. Шульгина Яков (1851–1911)[131] стал «украинофилом», как тогда назывались первые украинские деятели – во-первых, как историк, учившийся сначала у В. Б. Антоновича и М. П. Драгоманова, затем в Вене. Там он, как это ни парадоксально, по-настоящему выучил украинский язык. Во-вторых, как участник украинского национального движения. Унаследованные им деньги от Рудыковского (отца его матери) он пожертвовал на киевскую «Х(Г)ромаду»[132]. За участие в украинской деятельности и в киевском отделении партии «Народная воля» он был сослан в Сибирь, и, как говорила моя мать, его «амнистировали» по ходатайству Д. И. Пихно. Я не удивлюсь, если читатель опять запутался в родственных связях моей семьи, но мои воспоминания отчасти и об этом – о ее сложных переплетениях. В результате вмешательства Пихно Яков Николаевич смог вернуться в Киев, где он и продолжал писать об украинской истории и этнографии, преподавая русскую словесность в Первой киевской гимназии (среди прочих Михаилу Булгакову и Константину Паустовскому[133]).

Его сын А (О) лександр (двоюродный племянник «нашего» Шульгина, 1889–1960) избрал историю, но не украинскую, а всеобщую, как и его двоюродный дед Виталий. В Петербурге, где он учился, затем преподавал в университете, он начал заниматься уркаинской политической деятельностью, основав там украинскую Хромаду и вступив в Украинскую демократическо-радикальную партию. После революции он стал министром международных отношений в Центральной раде при Владимире Винниченко; после ее падения оставался дипломатом в Украинской державе гетмана Павла Скоропадского; в эмиграции был профессором истории в Украинском свободном университете в Праге и одно время возглавлял совет министров Украинской народной республики в изгнании[134]. Именно об этом была статья, которую я нашла в архиве отца.