Белый квадрат. Лепесток сакуры

– Я не верю в Бога, – глухо уронил Спиридонов. – Вы, я думаю, тоже.

Веру в Бога он потерял после Дагушаня, увидев, как полкового священника с молоденькой сестрой милосердия прямо в импровизированном госпитале – в старом китайском ипане[7], открытом с тылу, – накрыло прямым попаданием фугасной гранаты. Незадолго до этого дня легко раненный, получив перевязку, он возвращался к себе на позицию – в самый разгар боев разведчики усиливали пехотные части, ибо во время штурма на счету был каждый доступный штык, – но задержался, чтобы помочь донести кого-то до перевязочного пункта. И тут японцы открыли огонь. Спиридонов со своим подопечным залег у какой-то стенки, вероятно, оставшейся от разрушенной фанзы, – значит, по госпиталю японцы стреляли не первый раз.

Он не мог забыть эту сцену. Священник мог бы укрыться, но он как раз подавал Святые Дары умирающему солдату. Тот едва успел их проглотить, как его тело разворотило взрывом. От батюшки осталась только обезображенная голова с опаленной, дурно пахнущей горелым волосом бородой, наперсный крест да причудливо искореженная лжица, не считая окровавленных кусков епитрахили и рясы. Но хуже всего пришлось сестре милосердия, которая с началом обстрела схоронилась у стенки, наивно полагая себя в безопасности, и то и дело крестилась, глядя на батюшку, как израильтяне на медного змия, – она осталась жива. Об этом Спиридонов случайно узнал несколько дней спустя: обгоревшая местами до кости, обезображенная, она в полусознании прожила еще несколько дней. Умирая, она все пыталась перекреститься культей правой руки. Смерть стала для нее избавлением и уж точно никак не победой…

– И да, и нет[8], – улыбнулся на слова Спиридонова Фудзиюки. – Как и вы.

– По-вашему, я лгу? – обиделся он.

– Ложь – это осознанное действие. Вы мне не лжете, вы просто себя плохо знаете. Почему вы думаете, что не верите в Бога?

– Потому что он несправедлив. Он позволяет гибнуть достойным, сохраняя жизнь и благополучие мерзавцам… Почему вы улыбаетесь, Фудзиюки-сан?

– Вы говорите, что не верите в Бога, и тут же начинаете его в чем-то обвинять. Разве можно обвинять то, во что не веришь?

Спиридонов ничего не ответил на это, и Фудзиюки сказал:

– Ваш Бог, Шпиридону-сан, претендует на то, чтобы быть Богом всего человечества, потому вам сложнее. Наши боги маленькие. Идзагани и Идзанами не творили мир из ничего, они всего лишь создали нас, японцев, и прекрасную страну Нихон. Наши боги – это мы сами, они живут в каждом из нас и во всем народе. Я спросил вас, где лицо вашей страны. Оно на ваших иконах, Шпиридону-сан, и в это лицо мы не плевали.

– Называйте меня Виктор, – пробурчал Спиридонов. – То, что вы делаете с моей фамилией, пожалуй, хуже того, что шрапнель делает с человеческой тушкой. Надеюсь, я не коверкаю ваше имя?

– Нет, за исключением того, что считаете моим именем Фудзиюки, – улыбался доктор. – Личное мое имя – Токицукадзэ; Фудзиюки – имя моего рода. Так что вы называете меня по фамилии. Но это и правильно, у нас так принято. Только «сан» не прибавляйте, это моя личная просьба.

– Все у вас, японцев, кверху ногами… – Спиридонов понял, что улыбается, и понял, что Фудзиюки этому искренне рад.

– То же самое могу сказать про вас, рюси, – не замедлил ответить доктор.

* * *

– Я, собственно, к вам по делу, – приступил к разговору Фудзиюки после непродолжительного молчания.

– Я весь внимание, – повернул к нему лицо Спиридонов.

– Дело не очень для вас приятное, – далее сказал Фудзиюки. Спиридонов кивнул. Он начинал догадываться, о чем пойдет речь. – По вашему статусу вы, как вы понимаете, являетесь военнопленным…

Спиридонов кивнул понимающе, и Фудзиюки продолжил:

– Сейчас вы здесь находитесь как раненый, выздоравливающий. Это, конечно, дает вам некоторые преимущества. Но, во-первых, вы быстро восстанавливаетесь…

– Спасибо, – поспешил поблагодарить Спиридонов, подразумевая, что сим он обязан доктору.

– Не за что, – пожал плечами тот. – Я лишь констатирую факт. Вскоре вас уже нельзя будет считать раненым выздоравливающим. Две недели назад вас бы отправили в лагерь военнопленных, но, к счастью, сейчас в этом нет необходимости.

– Интересно почему? – с удивлением спросил Спиридонов.

– По условиям капитуляции гарнизона Порт-Артура, к которому вы тоже относитесь, – стал объяснять Фудзиюки, – каждый офицер может уехать на родину, если даст честное офицерское слово не поднимать больше оружия против японского императора.

– И ваше правительство верит в то, что это обещание будет исполнено? – с еще большим удивлением спросил Спиридонов. – Изумляющий оптимизм после того, как ваш император ухитрился начать с нами войну. А главное, после того, каким образом это было сделано.

Фудзиюки на то промолчал, и Спиридонов продолжил:

– Вы же понимаете, что такого слова я дать не могу?

– Вы так ненавидите народ Нихона? – тихо спросил Фудзиюки с каким-то совершенно детским, беззащитным выражением лица.

– При чем тут ваш народ? – Спиридонов вяло махнул рукой. – Просто мое слово мне не принадлежит.

– В каком смысле? – В голосе Фудзиюки звучало недоумение.

– Я давал присягу служить Государю, – отвечал Спиридонов. – Может быть, для кого-то присяга ничего не значит, но для меня…

Он на минуту замолчал, собираясь с мыслями, потом негромко продолжил:

– Фудзиюки, скажите… вы когда-нибудь думали о том, для чего мы живем?

– А вы уверены, что у жизни есть какой-либо смысл? – Доктор пожал плечами. – Можно, конечно, подобно нашим поэтам, задумываться, зачем цветет сакура на склоне Фудзи, но, на мой взгляд, все просто – сакура на склоне Фудзи цветет потому, что растет там и каждый год цветет в определенное время. Мы ищем какой-то смысл в том, что может быть не больше чем стечением обстоятельств…

– Жизнь человека не может быть бессмысленна, – стоял на своем Спиридонов. – Иначе бы мы этот смысл не искали. Зачем искать то, чего не существует?

– Чтобы оно существовало. И зачем, по-вашему, живет Викторо-сан?

– Чтобы служить Отечеству.

– Что есть Отечество? Только не объясняйте мне смысл слова Patrie, в Сорбонне с этим справились лучше. Так что такое для вас Отечество?

Их диалог приобретал напряжение. Спиридонов, до того лежавший, приподнялся на локте и махнул рукой в ту сторону, где, по его мнению, был северо-запад.

– Если вы сядете в поезд в Артуре и будете долго ехать в том направлении, вы приедете в город Вятку, – со сказовой интонацией проговорил он. – Там есть двухэтажный дом, в котором живут мои родители. В городе Вятке много домов, а в Российской империи – городов. В каждом из домов моей страны живут люди, такие же, как мои мать и отец. Не у всех из них есть сыновья, но это не важно. Отечество – это все эти мужчины и женщины. Можно защищать свой дом в одиночку, но лучше собраться вместе и защищать все дома, всех матерей, отцов, жен, детей. Вот эта совокупность городов, домов и людей и есть Отечество…

– …которое вы пришли защищать на чужую землю? – быстро подхватил Фудзиюки, прищурившись, но поспешил улыбнуться: – Я вас понимаю. Знаете, Викторо-сан, вы очень… как это сказать, не знаю… очень японский в этих ваших чувствах. Долг, честь, верность – это то, что в нашем народе ценится больше всего… ценилось больше всего. Сейчас не так.

Он вздохнул:

– Мы долго отгораживались от Запада; мы запретили в своей стране вашу веру в Бога, который считает своими всех людей, без различия; мы закрыли для ваших людей и ваших товаров доступ в наши порты, повысив при этом их цену до заоблачных высот и сделав предметом тайного вожделения. Запрещая, мы только подогревали интерес ко всему этому. И мы стали такими же, как те, от кого отгораживались стеной. Слишком западными. И вот пришел Мэйдзи тэнно и объявил, что все не так, что Запад – это хорошо, а Япония…

Фудзиюки безнадежно махнул рукой:

– Я в это тоже верил когда-то давно. Начало эпохи Мэйдзи воодушевило всех нас. Потому-то я и уехал на Запад. Я искал там мудрости, не найдя ее у себя дома…

Он вздохнул:

– Мы все разочаровались в Мэйдзи, каждый по-своему. И больше не верим тому, что идет от белого человека, Но вы, рюси, не такие, и потому мы действительно верим вашему слову…

Он опять вздохнул и закончил:

– …но все это не спасет вас от лагеря военнопленных, если вы откажетесь.

Спиридонов, успевший улечься, чтобы остановить головокружение, только слабо пожал плечами:

– Тогда я отправлюсь в лагерь.

– Это не обязательно, – медленно проговорил Фудзиюки. – Я хочу вам кое-что предложить. Я могу оставить вас при госпитале в качестве санитара. Конечно, это не благородное занятие, и в ваши обязанности будет входить то, что может показаться недостойным для дворянина…

– Я из мещанского сословия, – для верности слабым голосом возразил Спиридонов. – Понимаю, выносить ночные горшки и выбрасывать на помойку отрезанные руки-ноги…

– Мы их сжигаем, – просто ответил ему Фудзиюки и отвернулся. – Но в первом вы правы. А еще отмывать кровь с циновок, и не только кровь. Мы берем на эту работу солдат из низших каст[9].

– А вы не боитесь, что я могу устроить вам здесь диверсию? – Спиридонов попытался сложить губы в улыбку.

– Я склонен вам доверять, – серьезно отвечал Фудзиюки. – Вы скажете, что я вас не знаю, и это правда. Как и то, что мы зачастую не знаем тех, с кем годами спим под одним одеялом. Я предпочитаю доверять вам, Викторо-сан.

– У нас это называется «слабосильная команда», – хмыкнул в ответ Спиридонов и неожиданно для себя добавил: – Ну что ж, постараюсь не подвести и оправдать ваше доверие.

Внезапно он понял, что тоже доверяет Фудзиюки, хотя для этого вроде бы не было никаких оснований.

Решение Спиридонова доктора, было видно, обрадовало.

– Может быть, у вас есть какие-то особые пожелания? – с готовностью спросил он. – Вы не голодны, может быть, принести что-нибудь из еды? У нас с этим туго, но…

– Нет, не стоит, – остановил его Спиридонов. – Мне кусок в горло нейдет. А нельзя ли у вас раздобыть тут… махорки? Курить хочется, аж уши пухнут.

Фудзиюки бросил быстрый взгляд на уши Спиридонова и сухо ответил:

– Курить – очень дурная привычка, к тому же вредная для здоровья. Чистота дыхания – залог долголетия.

– Тогда ничего не надо, – холодно уронил Спиридонов. Он обиделся: такая пустяшная просьба, а вместо того чтобы помочь, ему читают нотации. Фудзиюки, не попрощавшись, ушел, и Спиридонов почти тотчас же заснул – беседа вымотала его до предела.

И он был весьма удивлен, когда, проснувшись, обнаружил на столике пачку французских папирос и жестяную коробку с фосфорными спичками.

* * *

Выздоравливал Виктор Афанасьевич действительно быстро. Когда он уверенно встал на ноги, Фудзиюки предписал ему физические упражнения – для более быстрого восстановления. Виктор Афанасьевич согласился и вскоре понял, что упражнения на него и впрямь хорошо воздействуют. К нему стала возвращаться сила. Он стал подумывать о побеге, но куда бежать? Порт-Артур пал; до армии Куропаткина поди доберись. Оставалось одно – ждать.

В один из февральских дней с севера эшелонами стали прибывать раненые. До этого они тоже прибывали, но в тот день их было особенно много. Фудзиюки оперировал с двух дня до восьми утра, потом поспал четыре часа и вновь вернулся в операционную. Все это время Виктор Афанасьевич помогал ему. Когда потребовалась кровь для переливания, вернее говоря, когда все, кто мог, включая Фудзиюки, уже сдали свой объем, Спиридонов предложил взять кровь у него.

– Вы только что встали с постели, – воспрепятствовал доктор его порыву. – Брать у вас кровь – все равно что обирать нищего. Да и никто не гарантирует, что после переливания пациент останется жив, вероятность не больше одного случая из пяти. Пока на Западе спорят о целесообразности, мы вынуждены применять этот метод, двадцать процентов – хорошая вероятность, если речь идет о жизни и смерти.

– И все-таки я настаиваю, – упрямо сказал Спиридонов. Они с Фудзиюки вышли из палатки на морозный воздух – с севера ветер нес мелкую снежную крупку. Спиридонов закурил. – Сами говорите, что двадцатипроцентный шанс лучше, чем нулевой.

– Право, я вас не понимаю, – удивился его настойчивости Фудзиюки. – Вы ведь по-прежнему не капитулировали, для нас ваши солдаты – враги. Дай вам винтовку, вы начнете их убивать…

Спиридонов согласно кивнул:

– Это мой долг.

– Тогда почему… – начал было Фудзиюки, но Спиридонов его перебил:

– А почему вы выхаживали меня? Фудзиюки, война – не повод терять человеческий облик. Пока враг силен, пока он угрожает, в том числе далекому дому, он враг, но когда он лежит кишками наружу, он просто страдающий человек. Почему бы не дать ему двадцатипроцентного шанса выжить?

– А если, выздоровев, он опять станет стрелять в вас? – тихо и провокационно спросил Фудзиюки.

– Вот тогда и посмотрим. – Виктор Афанасьевич прикрыл папиросу от снежного порыва. – У нас, русских, есть одно правило, которое, наверно, знают все: не бей лежачего.

– Понимаю, – ответил Фудзиюки. – Это как в притче про вашего Бога. Mais qui est l'autre?[10]

– При чем тут Бог? – отмахнулся Спиридонов. – Я и без Бога знаю, как человеку плохо, когда у него кишки наружу. Идемте, возьмете у меня кровь.

* * *

После переливания Спиридонов почувствовал себя совсем слабо, но стоически продержался до утра. Он подбадривал себя одной-единственной мыслью: среди раненых нет русских, значит, японцы не захватили пленных.[11] Такое было возможно только после их поражения. Выходит, наши победили?

Однако нового подвоза раненых не последовало, значит, битва между русскими и японцами закончилась. Судя по количеству прибывших раненых, сражение выдалось ожесточенным. Вероятно, русские войска так выдохлись, что не могли продолжать преследование. Но все равно Спиридонов приободрился.

Парадоксально, но он, только что отдавший свою кровь раненому японскому солдату, желал поражения японской армии. Но не из какой-то ненависти к японцам; ничего подобного он не испытывал – например, Фудзиюки он вполне искренне считал другом и очень хорошим человеком. Поражение японцев означало победу русских, и она нужна была Спиридонову больше, чем лечение и уход, даже больше, чем пища и сон.

Правда, бодрость духа и бодрость тела не всегда сочетаются – усталость и потеря крови вымотали Спиридонова, и к вечеру следующего дня к нему вернулись симптомы горячки. Фудзиюки заметил это и велел ему отправляться к себе. Он не стал возражать.

На следующее утро, проснувшись, он пошел на поиски Фудзиюки, в непосредственном распоряжении которого находился. Доктор проводил обход, и Спиридонов, решив непременно найти его, стал заходить в палатки, где лежали раненые и больные. Сам Спиридонов квартировал в охраняемом изоляторе как военнопленный, другие раненые размещались в больших палатках, которых в госпитале насчитывалась ровно дюжина. Госпиталь считался корпусным и принимал в основном тяжелораненых, в том числе военнопленных, но сейчас из русских здесь был один только он, Спиридонов, остальных перевели в лагерь, а часть офицеров была отправлена в Дальний, чтобы пароходом они проследовали дальше, в Шанхай. Впрочем, вероятно, у них были другие соображения.

Раньше Виктор Афанасьевич везде сопровождал Фудзиюки и не обращал внимания на то, как на него реагируют другие японцы. Сейчас, войдя в одну из палаток, он был неприятно поражен. В этой палатке лежали выздоравливающие, у многих уже были собраны вещи для отправки из госпиталя.

В палатке было шумно, но с появлением Спиридонова все разговоры стихли. Японцы уставились на него, как семинаристы на случайно вызванного ими на уроке латыни черта. Виктор Афанасьевич еще плохо разбирался в японской мимике, но и его скудных знаний хватило на то, чтобы понять – здесь не рады ему, в этой палатке он нежеланный гость.

– Кто-нибудь видел доктора Фудзиюки Токицукадзэ? – спросил Спиридонов. Спросил по-французски. Ответом ему стало молчание. – Здесь кто-нибудь говорит по-французски? А по-английски?

Японцы как-то странно переглянулись, затем один, уже в летах и со следами оспы на лице, ответил:

– Я говорить по-английски, немного.

– Вы видели доктора Фудзиюки? – спросил Виктор Афанасьевич на плохом английском.

– Я плохо слышать, – ответил японец. – Контузия, голова бом-бом. Ты подойти поближе.

Спиридонов сделал несколько шагов вперед, и…

Сперва он подумал, что споткнулся, но когда резкий, обжигающий удар по спине повалил его на пол, понял – нет, не просто споткнулся. На него напали.

Несмотря на слабость, Спиридонов вскочил с земли, едва увернувшись от кулака, и кому-то ответил вслепую. На него набросились со всех сторон, человек пять. С учетом его полугорячечного состояния силы были, мягко говоря, не равны, но японцев это не беспокоило. Нападали они молча, как волки. Спиридонов тоже молчал. Он уже пропустил несколько ударов и понимал – скоро его собьют и начнут бить ногами. Но сдаваться он не собирался и, как мог, отвечал.

Ситуация изменилась с появлением Фудзиюки. Как он вошел, Спиридонов не видел, но услышал – впервые – его зычный голос:

– Акута-но таба[12], – в гневе прогрохотал Фудзиюки, – орокана хиссан'на акунин[13]!

Японцы оставили Спиридонова в покое, но тот не сумел этим толком воспользоваться; он и без того был слаб, а полученные удары выбили из него жалкие остатки силы. Он видел своих врагов, чувствовал обуревавшую их слепую ярость и понимал – сейчас они нападут на Фудзиюки, и он, Спиридонов, ничем не сможет помочь своему другу. Противников было семеро, но среди них особенно выделялись двое: побитый оспой заводила, похожий на старого голодного волка по весне, и здоровенный, как бугай, обритый налысо детина – такие в Японии становятся сумоистами. Впрочем, остальную шваль тоже не стоило сбрасывать со счетов – они могли быть опасны, с учетом двух первых.

То, что произошло дальше, было молниеносным, но Спиридонов видел все как в замедленной съемке. Он даже понимал тактику противника. Здоровый бугай, взревев «банзай», бросился на доктора. Он должен был либо сбить его с ног тяжелым ударом, либо заставить отступить прямо под удар «матерого», как окрестил жертву оспы Спиридонов. Матерый ждал. Он казался абсолютно спокойным, но было понятно – это спокойствие туго сжатой пружины.

Однако дальше все пошло отнюдь не так гладко, как задумывали супостаты. Движения доктора внезапно приобрели уже знакомую Спиридонову по схватке Гаева и японца мягкость, плавность – можно сказать, грациозность. Он, словно ртуть, перетек совсем не туда, куда ожидали бугай с матерым, позволяя угрожающему ему кулаку бугая скользнуть по своей груди. Кулак не встретил сопротивления, а бугай, выдвинув вперед корпус, оказался в неустойчивом положении, так что Фудзиюки легко схватил его за кимоно на груди и, вдвинув ступню правой ноги ему между ног, с невероятной для столь хрупкого человека силой поднял гиганта в воздух, перебрасывая его через бедро. При этом гэта[14] японца слетели с его ног, да так удачно, что одна просвистела мимо физиономии матерого, заставив того отшатнуться, вторая угодила прямо в плешивый лоб другому из нападавших – пожилому солдату, по виду шестерке.