Просуществует ли путинская система до 2042 года?

(Кох А., Свинарен ко И. Ящик водки. В 4 т.

М.: Эксмо, 2004. Т. 3. С. 123-124)

ГЛАВА 1. В ОЖИДАНИИ ПУТИНА На безрыбье и Ельцин рыба

На начальном этапе реформ среди аналитиков доминировало два весьма радикальных суждения о том, как поведет себя народ в трудной ситуации. Оптимисты считали, что люди поймут важность рыночной экономики и, помня о сером советском прошлом с нехваткой товаров, талонами и длинными очередями, поддержат реформаторов. Пессимисты же полагали, что невыносимая трудность жизни в переходный период вызовет социальный взрыв, который похоронит рынок и демократию. На практике, однако, не случилось ни того, ни другого.

Дело в том, что оба эти подхода предполагали иррациональное поведение общества. То есть его склонность к отвлеченным размышлениям, а не реакцию на реальные обстоятельства. Но народ повел себя рационально, делая выводы не из абстрактных схем, а из того, что непосредственно видел.

Поддержать реформаторов? С какой это стати? Ведь жизнь при реформах не стала лучше. На смену вчерашним трудностям пришли новые. Вместо талонов и очередей появились инфляция и задержки зарплаты. Немногочисленные группы интеллектуалов- рыночников, конечно, могли сделать вывод о том, что реформы рано или поздно дадут позитивный результат, но широкие массы народа к таким сложным мыслительным конструкциям привычны не были. Коль плохо — значит, плохо. Значит, реформы не удались. Вывод этот делался людьми на основе очевидных фактов, а не предположений и умозаключений.

Выйти на баррикады, спровоцировать социальный взрыв и вернуть коммунистов к власти? Ну, уж нет. Ведь вчерашние трудности не лучше сегодняшних. Скорее, надо крутиться, искать подработки и, костеря неудачливых рыночников, осваивать этот рынок с пользой для самого себя, поскольку в противном случае опять появятся и очереди, и талоны, и товарный дефицит. Немногочисленные группы интеллектуалов коммунистических убеждений, конечно, могли верить в то, что на этот раз будет построен социализм с человеческим лицом, но широкие массы не склонны были к такого рода странным фантазиям. Разве может быть у крокодила человеческое лицо? Спасибо, насмотрелись.

Если бы российское общество девяностых было уныло апатичным и склонным противодействовать любым переменам, ничто не мешало бы ему поддержать коммунистов на парламентских выборах. Или лично Геннадия Зюганова на выборах президентских. Однако на референдуме, объявленном Ельциным в апреле 1993 г., народ в целом поддержал реформы, а на президентских выборах 1996 г. поддержал (хоть и со скрипом) самого Бориса Ельцина. Поддержка эта тем не менее была весьма условной. На безрыбье и рак рыба. А в отсутствие приличных политиков и Ельцин президент.

Людям свойственно с почтением относиться к начальству, если только их опыт и образование не принуждают к иному. Народные массы часто подчиняются лидеру, каким бы он ни был. Именно поэтому в странах, недавно вставших на путь демократии, значительная часть избирателей всегда поддерживает на выборах действующую власть. Мыслить стратегически, сравнивать программы и результаты, дано не многим — проще довериться инстинкту. А за Ельцина высказывались еще и потому, что советская жизнь была совсем не приемлема. При рынке можно хотя бы как- то барахтаться и надеяться, тогда как старый режим сулил лишь бесконечный застой, отрицавший всякую перспективу.

В общем, народ принял гайдаровский рынок за неимением другого. Однако при этом хотел значительно большего. Народ готов был в любой момент отдать свое сердце такому лидеру, который даст не только рынок, но и деньги, и высокооплачиваемую работу, и видение перспектив, и уверенность в завтрашнем дне. Не такую уверенность, как при коммунистах, когда ясно было, что завтрашний день ничем не будет отличаться от тусклого нынешнего, а настоящую уверенность — с ожиданием развития страны, при котором доходы постоянно растут и жизнь всё время становится хоть немного благоустроеннее.

Народ хотел третьего пути. Но не так, конечно, как желают его интеллектуалы.

Мыслителям надо сначала представить себе третий путь, обосновать его возможность теоретически, написать тысячу книг, построить сотню сложных математических моделей и провести в дискуссиях с оппонентами пару десятков лет — то есть то время, за которое сформируется поколение учеников, непосредственно реализующих идеи учителей. Мыслители конструируют третий путь интеллектуально и часто полагают, будто народ делает то же самое, только с трудом и опозданием. Но если простого человека хорошенько просветить, считают мыслители, если разъяснить ему детали и показать, как всё обстоит на самом деле, народ поймет и поддержит.

Ему же надо получить этот третий путь сразу и целиком. Здесь и сейчас. Он не готов к длинным рассуждениям, а потому годами безмолвствует, пока мыслители этот путь ищут. Но когда вдруг, проснувшись поутру и протрезвев, народ обнаруживает, что сложная жизнь каким-то образом наладилась, доходы подросли, цены стабилизировались, прилавки заполнились, он говорит: «Вот это мне нравится. Так и надо было с самого начала всё делать». И, естественно, в причины того, почему вдруг началось процветание, народ вникать не будет. А возблагодарит лидера, который ему это дал. Или же сделал вид, что дал.

Благодарить такого лидера общество будет до тех пор, пока «третий путь» не накроется медным тазом. После чего, проснувшись и вновь протрезвев, народ скажет сакраментальную фразу из старого советского кинофильма: «А царь-то ненастоящий!» И будет затем безмолвствовать. И затаится до появления нового, на этот раз настоящего царя, который предложит четвертый путь.

Егор Гайдар - доктор экономических наук, директор Института экономической политики с 1990 по 2009 г.:

«Российское общество оказалось более зрелым, чем многие полагали. Повышение цен, последовавшее за их либерализацией, мало кому понравилось. Однако люди, понимавшие, что угроза голода реальна, отнеслись к этому без восторга, но с пониманием. Массовых проявлений протеста, тем более насильственных, на протяжении первых месяцев после либерализации цен не было».

(Гайдар Е. Смуты и институты // Гайдар Е.

Власть и собственность: Смуты и институты.

Государство и эволюция. СПб.: Норма, 2009. С. 137)

Егор Гайдар:

«Сейчас в стране апатии нет (написано в середине 1990-х. - Д. Т.). Я говорю не о политической апатии. А о вещи куда более важной, об апатии социальной. Наоборот, люди проявляют повышенную социально-экономическую и трудовую активность. Одно из главных завоеваний этих лет - с сонной одурью на работе, характерной для брежневского и предыдущих периодов, покончено. Правда, гораздо большая активность направляется в сферу торговли, обслуживания, традиционно заброшенную в социалистическом обществе. Как бы то ни было, повышение трудовой активности населения сегодня - одна из причин, ослабляющих социально-экономический и политический кризис».

(Гайдар Е. Государство и эволюция // Гайдар Е.

Власть и собственность: Смуты и институты.

Государство и эволюция. СПб.: Норма, 2009. С. 311-312)

ГЛАВА 2. ПОД КРЫЛОМ У ПУТИНА

Чтобы понять, почему нынче мы движемся от кризиса к кризису и никак не можем толком наладить положение дел в экономике, нужно выяснить, каковы были реальные причины успеха, достигнутого в ранние годы пребывания Владимира Путина у власти. На первый взгляд кажется, что если в стране появился новый лидер, то, значит, именно с ним связаны успехи. Однако на самом деле всё было намного сложнее. Экономический подъем объяснялся не столько личностью президента и его делами, сколько комплексом объективных обстоятельств, сложившихся в первой половине нулевых.

Экономический рост начался еще до того, как Путин успел принять какие-либо меры для развития экономики. Связано это было с эффектом девальвации рубля. Как ни парадоксально, но на пользу нам сработало именно то, что в августе 1998 г. воспринималось населением страны как страшное бедствие, как обнищание, как удар по интересам миллионов российских граждан.

Но экономика — это вообще область сплошных парадоксов. Там очень часто негативные явления вдруг оборачиваются позитивными, и наоборот. А потери, которые мы, скажем, несем как потребители, становятся нашими же приобретениями как производителей.

Что русскому здорово, то немцу карачун

До августа 1998 г. российский потребительский рынок был заполнен импортными товарами. Объяснялось это тем, что наши власти на протяжении трех с половиной лет стремились удерживать рубль в так называемом валютном коридоре. Рублю не давали сильно падать. Максимум — мягко опускали на незначительную величину. При этом работала наша экономика в целом довольно плохо. Несмотря на трудности, с которыми сталкивались в середине 1990-х гг. миллионы людей, в целом мы жили всё же лучше, чем должны были жить в соответствии с общим уровнем развития хозяйственной системы.

И вот рубль рухнул. В августе власти вынуждены были отказаться от поддержания валютного коридора, поскольку у них не имелось больше средств, чтобы сохранять свою старую политику. Бизнес и рядовые граждане стали в панике скупать доллары, понимая, что в перспективе иностранная валюта еще больше подорожает. В целом весь комплекс обстоятельств (слабость властей, паника, бегство капитала из России) привел к тому, что за полгода рубль ослабел почти в пять раз. Иными словами, на нашу зарплату мы могли теперь купить в пять раз меньше долларов и, соответственно, тех зарубежных товаров, которые наши импортеры за доллары приобретали на мировом рынке.

Импортер, понятно, не может работать себе в убыток. Если, скажем, он купил за рубежом товар по цене десять долларов, то должен выручить эту же десятку от продажи на российском рынке. То есть импортер должен получить такую выручку в рублях, чтобы, поменяв затем ее на валюту, снова иметь десять долларов. И даже больше, поскольку без прибыли никакой бизнес функционировать не станет.

Если до августа 1998 г. доллар можно было, грубо говоря, поменять на шесть рублей, то наш импортер должен был продавать свой товар в России не дешевле шестидесяти рублей. А если к началу 1999 г. за доллар давали уже тридцатку, то продавать десятидолларовую вещь приходилось как минимум за три сотни. Соответственно, покупатели, которые не могли или не хотели платить триста рублей вместо шестидесяти, покупателями быть перестали.

Неудивительно, что вслед за рублем рухнул импорт. Ввозить в Россию большой объем импортной продукции уже не было смысла. Потребители не могли в целом столько всего купить. Понятно, что импорт совсем не исчез, поскольку всегда бывают богатые и бедные, а значит, для тех, кто побогаче, покупки зарубежных товаров всё равно оставались по карману. Кроме того, есть ведь такие вещи, которые даже сравнительно бедный человек постарается купить на последние сбережения. Например, лекарства, у которых нет более дешевых отечественных заменителей. Однако в целом для экономики эти «частности» не так много значили. Импортные товары россияне стали покупать гораздо реже.

Но от того, что импорта стало меньше, наша потребность в товарах не исчезла. Если вдруг появлялся на рынке кто-то, кто мог предложить тот же товар не по триста рублей, а по шестьдесят (как раньше), он был обречен на успех. И даже если не по шестьдесят, а, скажем, по сто, успех тоже был гарантирован. Понятно, что кто-то вообще больше шестидесяти рублей платить был не в состоянии, но для основной массы столь незначительная разница со старой ценой была приемлема, в отличие от дорогущего и совершенно неприемлемого импорта.

И вот выяснилось, что российский бизнес может организовать производство товаров-заменителей по цене, которая выше старой, но значительно ниже новой цены импорта. Издержки ведь выросли только у импортеров. А для отечественного производителя всё осталось как прежде. Он не стал из-за падения рубля платить большую зарплату своим рабочим. Не стал платить больше налогов государству. Сырье не подорожало (если, конечно, оно было отечественным), да и транспортные расходы остались на прежнем уровне.

В общем, ситуация возникла, как в поговорке «Что русскому здорово, то немцу карачун». Или, точнее, выигрывал не русский у немца, а производитель, который организовывал свой бизнес на российской территории и нес издержки в рублях. Проигрывал же тот, кто производил за рубежом и нес издержки в долларах, немецких марках или, скажем, эстонских кронах.

До августовской девальвации российский производитель часто не хотел вообще связываться с организацией производства, поскольку импортный товар был не дороже (или немного дороже) его собственного, а качество импорта и престиж зарубежного товара у покупателя, как правило, были выше. Если у бизнесмена имелись свободные капиталы, он, скорее, предпочитал на эти деньги сам что-нибудь импортировать, чем организовывать производство в России. Но теперь приоритеты сменились. Отечественный капитал пошел в производство. Да и иностранный тоже начал создавать на территории России свои филиалы.

П. Филиппов, Т. Бойко. В. Берман:

«В конце 1998 года Министерство экономики прогнозировало дальнейший спад производства: по основным потребительским

товарам - от 10 до 30%, по машинам и оборудованию - от 5 до 20%. Но уже в декабре многие секторы промышленности, безуспешно пытавшиеся конкурировать с импортом в первой половине 1998 года, показали двузначные темпы роста. А с начала 1999 года рост стал практически повсеместным. Он был вызван замещением импорта подешевевшей отечественной продукцией и ростом мировых цен на нефть. Свою роль сыграли и доллары, которыми располагало население.

Рост платежеспособного спроса вызывал рост производства, это влекло повышение доходов, а значит, в казну поступало больше налогов. Правительство смогло погасить свои долги перед пенсионерами и бюджетниками. Они несли свои деньги на рынок, еще более увеличивая спрос, за этим опять-таки росло производство. Процесс ускорялся. Компании, способные расти и развиваться, росли и развивались. Россия преодолела последствия кризиса практически за полгода. Итоги 1999 года поражают. Рост промышленности составил 8,1% за год. Последний раз отечественная промышленность испытала подъем в 1997 году - на 1,9%, и это считалось большим достижением»

(Если бы президентом был ты/ авторы-составители П. Филиппов, Т. Бойко, В. Берман. СПб.: Норма, 2014.

С. 426, 429. - http://www.ru-90.ru)

Если в Петербурге до августа продовольственные магазины были заполнены эстонскими молочными товарами, благо везти их недалеко, то с 1999 г. торговля перешла практически целиком на отечественную продукцию. Цены оказались несколько выше, чем до девальвации, но в сравнении с тем, сколько стоила бы эстонская сметана при новом валютном курсе, российский товар выглядел очень дешевым. И покупатель его активно приобретал. А бизнес постоянно расширял производство и нанимал новых работников.

Леонид Лопатников:

«Экономический рост, который начался после кризиса 17 августа, экономисты называют восстановительным. <...>

Восстановительный рост обладает одной особенностью. На первых этапах - после кризиса, революции, войны и других катаклизмов - он отличается исключительно высоким темпом, но спустя некоторое время затухает. Это легко понять: резервы мощностей и подготовленной рабочей силы исчерпываются, новые возможности роста, связанные с инвестициями, возникают не сразу. Особенно важно восстановление нарушен- ныххозяйственных связей. Среди частных закономерностей - тенденция к увеличению реальной заработной платы квалифицированной силы по мере роста спроса на нее в промышленности. Например, в России после высокого роста безработицы в 1990-е гг. из-за дефицита квалифицированных кадров реальная заработная плата только за 2000-2002 гг. выросла в 1,7 раза. <...> После быстрого подъема в 1999-2001 гг. темпы роста (валового продукта. - Д. Т.) стали несколько снижаться. Ничего чрезвычайного или трагического в этом замедлении не было. Когда возможности восстановительного роста оказываются исчерпанными, возникает вопрос об обеспечении "нормального" экономического развития. Е. Гайдар определил новую ситуацию четко: "Проще говоря, теперь уже требуется рост, который ориентируется не на вовлечение старых, а на создание новых производственных мощностей, обновление основных фондов, привлечение новой квалифицированной рабочей силы"».

(Лопатников Л. От плана к рынку.

Очерки новейшей экономической истории России.

СПб.: Норма, 2010. С. 198-199)

«Лихие 90-е» как источник стабильности

И здесь возникает важный вопрос. Если девальвация так позитивно влияет на развитие отечественного производства, то почему же раньше при слабом рубле российская экономика не встала на ноги? Ведь наша валюта падала по отношению к доллару практически непрерывно на протяжении всей первой половины 1990-х гг. Если на первых рыночных торгах в апреле 1991 г. (раньше вообще никакого валютного рынка в СССР не существовало) за доллар давали 32 рубля, то к началу гайдаровской реформы в январе 1992 г. «зеленый» подорожал до 150 рублей. К концу 1992 г. курс был уже 1 к 400, а в печально памятный день «черного вторника» октября 1994 г. «американец» поднялся почти до четырехтысячной отметки (вырос в 10 раз меньше чем за два года). Причем к моменту введения валютного коридора летом 1995 г. рубль еще больше ослаб.

Понятно, что за эти годы издержки российских производителей в рублевом выражении тоже сильно возросли, но, конечно, происходило это с большим отставанием. Зарплату рабочим задерживали месяцами. Тарифы на энергию оставались заниженными. А от уплаты налогов бизнес порой умело уходил.

В общем, слабый рубль должен был вроде бы способствовать развитию отечественной экономики. А он не способствовал. Экономика падала вплоть до 1997 г. Характерно, что падение ВВП приостановилось не в годы падения нашей валюты, а тогда, когда рубль оказался в валютном коридоре. И лишь на руинах этого коридора сработал впервые эффект девальвации.

Объясняется всё это тем, что одних лишь макроэкономических стимулов для развития недостаточно. Важны еще и так называемые институциональные изменения. Проще говоря, правила игры, действующие в экономике.

Во-первых, чтобы отечественный бизнес устремился зарабатывать деньги благодаря девальвации, надо, чтобы этот бизнес существовал. До гайдаровской реформы бизнеса в России не было. Или, точнее, зародыш его имелся, благодаря первым кооперативам и коммерческим банкам, возникшим в годы горбачевской перестройки. Но они были тогда еще слабоваты и масштабное развитие отечественного производства потянуть никак не могли.

Во-вторых, чтобы бизнес получил развитие, он должен был находиться не в «резервации», а захватить все сферы экономики. Такое расширение стало возможно только при либерализации цен и торговли, которые произошли при Гайдаре. При Горбачеве бизнес функционировал только в некоторых сферах, где прибыльность была очевидна: импорт компьютеров, одежды, узкого круга продуктов питания. А после либерализации новый российский бизнес имел потенциальную возможность вторгаться в любые иные сферы, поскольку они все стали рыночными. Он мог инвестировать деньги, обеспечивая нормальное экономическое развитие самых разных отраслей.

В-третьих, чтобы окрепшие на протяжении 1990-х российские капиталы устремились в производство, должна была пройти приватизация. Она у нас осуществлялась не лучшим образом, и есть за что критиковать конкретный механизм передачи госсобственности в частные руки. Однако частная собственность при всех недостатках появилась. И это перевесило пороки процесса приватизации. Бизнес, желающий работать и зарабатывать, к концу 1990-х пришел на предприятия и смог поставить дело по- рыночному, а не по-советски.

В первой половине 1990-х старые советские заводы и фабрики могли бы, наверное, составить конкуренцию импорту. Но у директоров, как правило, не было ни умения, ни желания работать в условиях конкуренции. И главное — у них не было капиталов, чтобы обновить технологии и сделать свой новый товар похожим на импортный, а не на советский. Капиталы появлялись у бизнеса, выросшего из кооперативов и банков. Но пока бизнес не пришел на заводы, он мало чего мог добиться. Строить молочный или мясоперерабатывающий завод с нуля гораздо дороже, чем налаживать дело на старых советских предприятиях.

В-четвертых, для нормальной работы экономики важно было обеспечить финансовую стабильность. Проще говоря, сделать так, чтобы цены не росли бешеными темпами. При Гайдаре стабильности достигнуть не удалось, но к концу 1990-х совокупными усилиями нескольких правительств инфляцию снизили до приемлемого уровня. Каждое из них было не слишком удачливо, но все вместе они сделали так, что Центробанк смог, наконец, прекратить безудержную денежную эмиссию, порождавшую рост цен.

При высокой инфляции бизнесу выгоднее зарабатывать на спекуляциях: купил доллар задешево — продал задорого. А в производство инвестировать сложно. При инфляции кредит очень дорог, а потому трудно найти деньги, которые можно было бы вложить в производство на условиях, выгодных и банку, и инвестору, и будущему потребителю продукции. Когда же инфляция снижается, инвестиции активно идут в экономику. Особенно большим был их приток у нас в 2000 г.

В общем, обнаруживается еще один парадокс. Для нормализации работы экономики в путинскую эпоху значение прихода Путина к власти оказалось не столь уж большим. Гораздо важнее всё то, что происходило перед этим. «Лихие 90-е» были, конечно, лихими, но именно они в конечном счете обеспечили стабильность. Уже к 1999 г. российский бизнес стал значительно более умелым, богатым и энергичным, чем в начале 1990-х. Бизнес рвался в производство, поскольку оно становилось теперь для него по-настоящему привлекательным. И производство действительно заработало. Причем, надо сказать, неплохо — вплоть до кризиса 2008—2009 гг.

Владимир May - ректор Академии народного хозяйства и госслужбы:

«Разумеется, и девальвация, и высокие цены на нефть имеют значение в стимулировании экономического роста. Однако следует видеть и ряд других факторов, играющих фундаментальную роль в обеспечении высоких темпов экономического роста. Прежде всего следует отметить такие факторы, как макроэкономическая и политическая стабилизация, что создавало общую основу для восстановления роста; приватизация, в результате которой постепенно сформировался класс собственников, долгосрочные интересы которого могут быть реализованы только посредством экономического подъема».

(Экономика переходного периода. Очерки экономической политики посткоммунистической России.

Экономический рост 2000-2007.

М.: Издательство «Дело», АНХ, 2008. С. 41-42)

Чем Кудрин Путину дорог

Впрочем, не следует делать вид, будто при Путине вообще не совершались реформы, необходимые для развития экономики. Такой взгляд на вещи был бы не объективным, а сильно идеологизированным.

В правительстве и в кремлевской администрации за время путинского президентства перебывало много экономистов реформаторской направленности: Алексей Кудрин, Сергей Игнатьев, Андрей Илларионов, Герман Греф, Михаил Дмитриев, Алексей Улюкаев... Хотя сегодня почти все они ушли в отставку, нельзя объяснить их готовность работать на президента одним лишь путинским умением нравиться собеседнику. Реформаторы действительно какое-то время видели возможность реального продвижения вперед, поскольку это продвижение действительно было. Один из немногих, но важных примеров преобразований — налоговая реформа. Кудрин осуществил ее в первый же год пребывания Путина у власти. 20 мая 2000 г. Указом президента были утверждены направления налоговой реформы, предусматривавшие снижение общего фискального бремени, упрощение системы, улучшение налогового администрирования и повышение уровня собираемости налогов. Эта реформа, несомненно, стимулировала развитие экономики.

Снижение налогов способствует развитию экономики. Если бизнес экономит деньги на расчетах с государством, он может установить цену пониже, чем у зарубежных конкурентов и выиграть схватку за покупателя. Важно и то, что при низких налогах бизнес может получить большую прибыль. Как ни странно, от этого выигрывает не только сам предприниматель, но и общество в целом, поскольку высокая прибыльность привлекает капиталы. Соперничающих за эту прибыль конкурентов с годами становится всё больше, а значит, в результате соперничество притормозит рост цен или даже их снизит.

Кудрин добился снижения целого ряда налогов. Многие вообще были отменены. Если в 1990-х гг. в России существовало 53 вида налогов и сборов, то после 2004 г. осталось лишь 14. На первый взгляд представляется, будто подобный либерализм подрывает бюджет и увеличивает доходы бизнеса, снижая возможность государства осуществлять социальные выплаты. Однако на самом деле обилие налогов не приводит к росту доходов государства. По некоторым из них собирают столь мало денег, что на содержание налоговых инспекторов и на осуществление всяких проверок уходит больше средств. А кроме того, налоговая неразбериха заставляет бизнес плодить много бумаг и держать лишних клерков вместо того, чтобы нанять людей, способных что-то производить.

Итак, как же изменилась налоговая система конкретно после реформы Кудрина?

Во-первых, была отменена прогрессивная тикала подоходного налога (НДФЛ — налог на доходы физических лиц). Все стали платить лишь по 13%. Кажется, будто бы это делалось лишь в интересах богатых плательщиков, однако в реальных условиях начала нулевых годов многие богатые люди скрывали свои доходы. Разнообразные мошеннические компании наживались на «обналичке», необходимой для выплат зарплат черным налом. Госбюджет денег не получал. Но в налоговых службах тысячи инспекторов занимались долгой бумажной волокитой, чтобы взыскать по прогрессивной шкале лишнюю сотню рублей с профессора, крутящегося на трех работах, чтобы прокормить семью. Упрощение системы взимания налога ликвидировало эту бессмысленную суету.

Во-вторых, существенно снизили ставку налога на прибыль (с 35 до 24%) и не столь существенно — НДС (с 20 до 18%). Такое снижение в первую очередь способствовало стимулированию развития бизнеса. Некоторые экономисты потом предлагали снизить НДС радикально, но Путин с Кудриным на такую реформу не пошли, поскольку налог этот стабильный, собирается хорошо и снижение ставки привело бы, скорее всего, к снижению доходов бюджета. При этом в Кудринском варианте налоговой реформы бюджетные поступления не снизились, а возросли. В том числе за счет расширения экономики, связанного с налоговой реформой.

В-третьих, постарались переложить большую нагрузку с обычного бизнеса на нефтяной, который в наших условиях является наиболее доходным. Ввели специальный налог на добычу полезных ископаемых, повысили экспортные пошлины и акцизы. Через несколько лет, когда резко начали расти цены на нефть, стало ясно, что такой подход был правильным. Бизнес, который зарабатывал больше всего благодаря хорошей рыночной конъюнктуре, должен был отдавать хоть часть заработанного на общие нужды.

А бизнес, который от цен на нефть ничего не выигрывал, получал в такой ситуации возможность платить государству несколько меньше за счет снижения остальных налогов. Конечно, в полной мере переложить должное бремя нагрузки на нефть и газ Путин с Кудриным не смогли, но двигались в правильном направлении.

Конечно, Путин осуществлял, скорее, политическое прикрытие реформы, непосредственным исполнителем которой был Кудрин. Но прикрытие это было очень важным. Правительству часто приходилось вступать в споры с парламентариями, желавшими всё взять и поделить по известному шариковскому принципу. Немногие понимали, в частности, что государство может снизить налоги и при этом выгадать в фискальном плане от развития бизнеса. Но Путин это всегда понимал, а потому способствовал проведению реформы.

Кроме того, он хорошо понимал, что Кудрин осуществил для него одну из немногих важных и в то же время успешных реформ. Именно этим объясняется то, что Путин о Кудрине всё время вспоминает, и именно ему он предложил подготовить проект новой реформы, необходимой в нынешней кризисной ситуации. Некоторые люди из путинской команды уходят практически без следа. Президент их без проблем отпускает, поскольку и пользы- то особой от них не было. Такие люди, как, скажем, Борис Грызлов, легко заменимы. Но заменить Кудрина оказалось сложно. И Путин знает подобные вещи лучше многих.

Евгения Письменная - журналист:

«Плоскую шкалу подоходного налога в размере 13% придумали в Центре стратегических разработок. "13% - хорошая примета", - смеялись там.

   -  Как тебе 13%? - Греф смотрел на Кудрина в упор.

   -  Обескураживающе, - поджал губы Кудрин. - А вдруг не станут платить? И провалимся по доходам.

   -  Вот и Путин меня спрашивает: если провалимся по доходам, что будет?

   -  Что будет? - повторил вопрос Кудрин.

   -  Я подам в отставку, - ответил Греф.

   -  Ну-у-у-у, отставка - это слишком легко.

   -  Вот и Путин сказал: "Ты плохо подумал. Отставка ничего не значит, надо искать замену". Найдем замену?

   -  Поискать есть где. Уберем льготы для силовиков, поднимем нагрузку на нефтяников, - предложил Кудрин.

Он бы, конечно, снижал налоговое бремя помедленнее, все- таки казна - его ответственность. "Но вдруг потом шанса не будет", - подумал он и Грефа поддержал, пусть и с колебаниями.

   -  Ого, предложения у тебя. Нас же сожрут, - засмеялся Греф. Нефтяники тогда были сильнейшим лобби в Госдуме, способном блокировать любые законодательные инициативы. Тогда никого не удивляло, что сотрудники нефтяных компаний числятся помощниками депутатов, а сами депутаты не скрывают своей аффилированности с крупными олигархами.

   -  Сожрут. Прикроем друг друга, - твердо ответил Кудрин. Греф и Кудрин ударили по рукам. Они понимали, что такие кардинальные перемены - риск и что их прикрытие может оказаться слишком слабым. Но решили попробовать. <...> Путин прикрыл Грефа и Кудрина, согласился с ними. Вскоре после своей инаугурации, в июне 2000 года, он направил в Госдуму послание: с 2001 года ставка подоходного налога должна быть 13%, отчисления во внебюджетные фонды снижены, налоги с оборота отменены. Греф - по натуре самоед - очень нервничал: а вдруг они ошиблись? "Что все-таки будет?" - ждал он с нетерпением первых результатов по уплате налогов. В апреле 2001 года, наконец, выяснилось, что 13% - хорошая примета. Налоговые платежи стали расти, деньги медленно выползали из тени. Ликованию Грефа не было предела».

(Письменная Е. Система Кудрина. История ключевого экономиста путинской России. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2013.

С. 111-113)

П. Кадочников, В. Назаров, С. Синельников-Мурылев, И. Соколов, И. Трунин - научные сотрудники Института экономики переходного периода:

«Можно сделать следующие выводы: налоговая реформа привела к существенному снижению налоговой нагрузки на экономику: ежегодно в период 2001- 2006 гг. налоговая нагрузка сокращалась примерно на 1%

ВВП; снижение налоговой нагрузки по основным налогам компенсировалось существенным приростом нефтегазовых доходов и отчасти увеличением налоговой базы вследствие ускоренного экономического роста и легализации доходов

очевидный рост налоговых поступлений в ответ на снижение налоговой ставки был зафиксирован лишь по НДФЛ».

(Экономика переходного периода.