Компас сердца. История о том, как обычный мальчик стал великим хирургом, разгадав тайны мозга и секреты сердца

Нил улыбнулся:

– Если бы это была английская колода, ты был бы прав. Но это французская колода. В ней каждой даме соответствует определенная историческая личность или мифический персонаж. Бубновая и червовая дамы – это Юдифь и Рахиль, гордые женщины из Библии. Трефовая дама известна как Аргина, и я о ней никогда не слышал, однако ее имя является анаграммой к «Регина», что на латыни значит «королева». Пиковая дама – твоя карта – это Афина, древнегреческая богиня мудрости и покровительница всех героев. Тому, кто выполняет важное задание, не обойтись без ее поддержки.

– И как вы узнали, какую карту я загадал?

– Ты же знаешь, что фокусник никогда не раскрывает своих секретов. Но раз уж ты здесь, чтобы учиться, думаю, я смогу поделиться с тобой одним из них. – Нил перевернул карту. – Эта колода крапленая. Она выглядит как обычная колода карт «Bicycle»[4], но если присмотреться получше вот к этому узору снизу, что похож на цветок, то вокруг центрального кружка можно увидеть восемь лепестков. Каждый соответствует карте от двух до девяти, а сам кружок – десятке. По краям четыре завитка, которые соответствуют четырем мастям. – Он указал на другой узор сбоку от цветка. – Обычно мы слегка закрашиваем либо один из лепестков, либо центр и лепесток, чтобы обозначить валета, даму и короля. Если никаких меток нет, это туз. А затем мы наносим метки вот здесь, чтобы обозначить масть. Таким образом, по виду рубашки можно понять, какая именно перед тобой карта. Тут закрашены центр и три лепестка, так что это дама. А вот здесь помечено, что это пиковая масть.

Я изучил карты. Метки были едва заметные, и если бы я не знал, куда смотреть, то никогда ни о чем не догадался бы.

– Фокусник никогда не раскрывает свои секреты. Но раз уж ты здесь, чтобы учиться, думаю, я смогу поделиться с тобой одним из них…

– Нужно немного потренироваться, но, как только ты все запомнишь, сможешь быстро читать карты.

Я взглянул на остальные колоды, выложенные на стойке.

– Все эти колоды крапленые?

– Нет. Существуют разные виды колод для фокусов. Конусные колоды[5]. Колоды Свенгали[6]. Гафф-колоды[7]. Форсированные колоды[8]. У меня есть даже колода-невидимка[9]. Я делаю фокусы со всеми. Карты – моя специализация.

Я слышал о гафф-колодах с картами-обманками вроде тринадцати бубен, или мертвого пикового короля, или джокера, который держит в руках ту самую карту, что была выбрана кем-то из зрителей, но этим мои знания и ограничивались. Остальные названия оставались для меня загадкой. Конусная колода, колода-невидимка? Я понятия не имел, что они собой представляют, но не хотел признаваться в этом Нилу.

– А ты знаешь, что во время Второй мировой войны делали специальные колоды, которые посылали военнопленным в Германию? В каждой карте, если разъединить ее на две части, был спрятан кусочек плана, и если сложить их вместе, то получался план побега для заключенных. Вот это я понимаю фокус!

Нил вернул пиковую даму в колоду и протянул ее мне.

– Можешь взять себе. Дарю.

Я взял у него колоду. Никто раньше не давал мне ничего просто так.

– Спасибо, – сказал я. – Спасибо огромное!

Я поклялся запомнить каждую меченую карту.

– Итак, мама сказала, что собирается научить тебя настоящему волшебству.

Я улыбнулся, не зная, что на это ответить.

– По сравнению с ее волшебством все, что у нас здесь, – он обвел рукой прилавки, – полная ерунда. С помощью ее волшебства ты научишься получать все, что захочешь. Это что-то вроде джинна в бутылке, но мама познакомит тебя с джинном, живущим в твоей собственной голове. Только будь осторожен с желаниями.

– Три желания? – уточнил я.

– Столько, сколько ты захочешь. Правда, тебе придется изрядно попотеть. Это гораздо сложнее, чем карточные фокусы: я учился очень и очень долго. Ты, главное, внимательно прислушивайся ко всему, что мама говорит. Тут не может быть коротких путей. Ты должен будешь выполнять каждый шаг в точности так, как она тебе скажет.

Я кивнул и положил крапленую колоду в карман.

– Сейчас мама отведет тебя в подсобку. У нас там небольшой кабинет. Помни: делай все, что она скажет.

Он оглянулся и улыбнулся Рут. Та похлопала сына по руке и посмотрела на меня.

– Ну что, Джим. Приступим.

Она пошла к двери, ведущей в глубь магазина, и я последовал за ней, не догадываясь о том, что же сейчас случится.

* * *

В подсобке царил сумрак и чуточку пахло плесенью. Окон тут не было – только потертый коричневый письменный стол и два металлических стула. На полу – коричневый ковер с грубым ворсом, который напоминал невысокую сухую траву, растущую вдоль стен. И никакого волшебного инвентаря. Ни волшебных палочек, ни пластиковых стаканов, ни карт или шляп.

– Садись, Джим.

Рут присела на один из металлических стульев, а я опустился на другой. Мы сидели лицом к лицу, наши колени почти соприкасались. Мое правое колено дрожало, как и всегда, когда я нервничаю. Дверь была у меня за спиной, но я запомнил, где конкретно она находится, на случай, если придется бежать. Я мысленно прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы выбраться отсюда и добежать до велосипеда.

– Рада, что ты сегодня пришел. – Рут улыбнулась, и мой страх немного отступил. – Как ты себя чувствуешь?

– Нормально.

– Что ты чувствуешь прямо сейчас?

– Не знаю.

– Нервничаешь?

– Нет, – соврал я.

Рут положила руку на мое правое колено и надавила на него. Колено сразу же замерло. Я напрягся, готовый в любую секунду убежать, если произойдет что-нибудь странное. Она убрала руку.

– У тебя тряслось колено, как будто ты нервничаешь.

– Наверное, мне просто непонятно, чему вы собираетесь меня учить.

– Волшебство, которому я собираюсь тебя научить, нельзя купить в магазине. Этому волшебству сотни, а возможно, тысячи лет, и освоить его можно, только если кто-то тебя научит.

Я кивнул.

– Но сначала ты должен мне кое-что дать.

Я согласился бы отдать Рут что угодно, лишь бы узнать ее секреты, но кроме велосипеда у меня ничего и не было.

– Чего вы хотите?

– Пообещай, что однажды научишь кого-нибудь тому же, чему я научу тебя этим летом. Тот человек, в свою очередь, тоже должен будет пообещать тебе, что научит этому другого. И так далее. Ты сделаешь это?

В тот момент я не представлял, кого буду учить, и даже не знал, смогу ли вообще передать свои знания кому-то другому. Но Рут смотрела на меня в упор, и я осознал, что есть только один правильный ответ.

– Обещаю.

Я подумал было скрестить пальцы за спиной на случай, если не найду ученика, но вместо этого поднял вверх три пальца, как делают бойскауты. Мне показалось, что так моя клятва станет официальной.

– Закрой глаза. Я хочу, чтобы ты вообразил себя листом, кружащимся на ветру.

– Волшебство, которому я собираюсь тебя научить, нельзя купить в магазине. Этому волшебству сотни, а возможно, тысячи лет, и освоить его можно, только если кто-то тебя научит.

Я открыл глаза и скорчил гримасу. Для своего возраста я был очень высоким, однако весил всего пятьдесят пять килограммов, так что напоминал скорее воткнутую в землю ветку, чем летящий по ветру лист.

– Закрой глаза, – ласково повторила Рут.

Я закрыл глаза и попытался представить летящий по ветру лист. Может, она собирается меня загипнотизировать, чтобы я думал, будто стал листом? Однажды я видел выступление гипнотизера, который внушил зрителям, что они сельскохозяйственные животные, а затем заставил их драться друг с другом. Я рассмеялся и открыл глаза.

Рут, выпрямив спину, сидела передо мной, положив ладони на бедра. Она вздохнула.

– Джим, первым делом ты должен научиться расслаблять каждую мышцу своего тела. Это не так просто, как кажется.

Я не был уверен, что вообще умел расслабляться. Мне казалось, что я все время готов или драться, или бежать. Рут склонила голову набок и посмотрела мне в глаза.

– Я не причиню тебе вреда. Я собираюсь тебе помочь. Ты мог бы мне довериться?

Я задумался над ее вопросом. Я не знал, доверял ли хоть кому-нибудь в жизни, тем более взрослым. Вместе с тем никто прежде не просил меня довериться ему, и просьба Рут была мне приятна. Мне хотелось ей доверять. Мне хотелось, чтобы она научила меня тому, чему собирается, однако все происходящее казалось мне весьма странным.

– Зачем? – спросил я. – Почему вы хотите мне помочь?

– Потому что я почувствовала твой потенциал в ту же секунду, как увидела тебя. Я его отчетливо вижу. И хочу, чтобы ты тоже научился его видеть.

Я не знал, что такое потенциал и как Рут поняла, что он у меня есть. Не знал я тогда и того, что, возможно, она увидела бы потенциал в любом, кто забрел бы в магазинчик в тот жаркий летний день 1968 года.

– Хорошо, – сказал я. – Я вам доверяю.

– Замечательно. Для начала неплохо. Теперь сосредоточься на своем теле. Что ты чувствуешь?

– Не знаю.

– Представь, что едешь на велосипеде. Что ощущает твое тело, когда ты катишься на нем быстро-быстро?

– Ну, пожалуй, это приятное ощущение.

– Что происходит с твоим сердцем?

– Оно бьется. – Я улыбнулся.

– Медленно или быстро?

– Быстро.

– Хорошо. А что ощущают твои руки?

Я посмотрел вниз и увидел, что вцепился руками в сиденье. Я постарался их расслабить.

– Они расслаблены.

– Хорошо. А что насчет твоего дыхания? Оно глубокое или поверхностное? Такое? – Рут глубоко вдохнула и выдохнула. – Или вот такое? – Она задышала быстро, словно запыхавшаяся собака.

– Полагаю, что-то среднее.

– Ты нервничаешь?

– Нет, – еще раз соврал я.

– Твоя нога снова трясется.

– Разве что немного.

– Тело всегда сигнализирует о том, что творится у нас внутри. Ну не удивительно ли? Когда тебя спрашивают, как ты себя чувствуешь, ты можешь ответить: «Я не знаю» – либо потому, что действительно не знаешь, либо потому, что не хочешь говорить. Однако твоему организму отлично известно, как именно ты себя чувствуешь. Он знает, когда тебе страшно. Когда ты счастлив. Когда ты взволнован. Когда ты нервничаешь. Когда ты зол. Когда тебя одолевает зависть. Когда тебе грустно. Твой разум, может, и думает, что ты не знаешь, но если спросить у твоего тела, оно обязательно подскажет ответ. В каком-то смысле у него есть собственный разум. Тело реагирует на любые ситуации. Иногда правильно, иногда нет. Понимаешь?

А ведь так и есть! Эта мысль ошеломила меня. Когда я приходил домой, я мог с порога понять, в каком мама настроении. И ей даже не нужно было ничего говорить: я чуял ее состояние нутром.

Я пожал плечами. Я старался не потерять нить ее рассказа.

– Ты когда-нибудь бываешь по-настоящему грустным или озлобленным?

– Иногда. – Злился я часто, но не хотел это признавать.

– Я хочу, чтобы ты поделился со мной случаем, когда ты сильно злился или чего-нибудь боялся, а после мы поговорим о том, что чувствует твое тело во время этого рассказа.

Мысли заметались у меня в голове. Я не знал, о чем рассказать. Может, о том случае, когда монахиня (я учился в католической школе) дала мне пощечину, а я без раздумий ответил ей тем же? Или о том вечере в четверг, когда отец в очередной раз пришел домой пьяным? А может, о том, что сказал врач, когда я привел маму в больницу, и как мне захотелось ударить его, или провалиться сквозь землю, или сделать и то и другое?

– Джим, ты думаешь так громко, что я слышу твои мысли, вот только ничего не понимаю. Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь.

– Я думаю обо всех тех вещах, о которых не хочу вам рассказывать.

Она улыбнулась.

– Ничего страшного. Что бы ты ни сказал, это будет нормально. Мы говорим о твоих чувствах. Чувства не бывают правильными или неправильными. Это просто чувства.

Я не поверил этим словам. Я отчаянно стыдился своих чувств, своей злости, своей грусти, того, что я склонен поддаваться эмоциям. Мне захотелось убежать.

– Твоя нога скачет вверх-вниз со скоростью сто километров в час, – заметила Рут. – Сейчас я сосчитаю до трех, после чего ты сразу начнешь рассказывать свою историю. Ты должен говорить не задумываясь, хорошо? Итак, я буду считать до трех. Готов?

Я лихорадочно старался избавиться от потока мыслей и чувств и вспомнить хоть что-нибудь такое, о чем не стыдно было бы рассказывать. Мне не хотелось отпугнуть Рут.

– Раз…

А вдруг Рут католичка и придет в ужас, узнав, что я дал пощечину монашке, после чего меня выгнали из школы и отправили жить с моей старшей сестрой и ее мужем, но и там я подрался, так что из новой школы меня тоже выгнали? Вдруг она не захочет, чтобы я приходил, потому что сочтет меня слишком буйным?

– Два…

Что, если я расскажу, как злюсь на отца за то, что он, напившись, разбил нашу машину и теперь нам приходится ездить с покореженным капотом и бампером, привязанным веревкой (своего рода огромная табличка с надписью «Мы такие бедные, что не можем позволить себе починить машину»)? Вдруг она подумает, что я плохой сын?

– Три… Давай!

– Отец пьет. Не каждый день, но много. Он уходит в запой и потом неделями пропадает, а мы остаемся совсем без денег – только на социальном пособии, которого вечно не хватает. Когда он не пьет, все ходят по дому на цыпочках, стараясь не выводить его из себя. Если он пьет дома, то орет, ругается, крушит все кругом, и мама начинает плакать. Когда такое случается, брат уходит из дома, а я прячусь у себя в комнате, но всегда прислушиваюсь на случай, если все станет совсем плохо и надо будет вмешаться. Я переживаю за маму. Ей часто бывает плохо, и большую часть времени она проводит в постели, а после того как отец напивается и они ссорятся, ей становится еще хуже. Она кричит на него, когда он дома, а потом молчит, когда он уходит. Она не встает с кровати, не ест и ничего не делает. Я не знаю, как быть.