Чей мальчишка?

К широкому канцелярскому столу приставлен поперек узкий и длинный стол. Возле него обычно стояли стулья. Тут предрайисполкома встречался с депутатами райсовета, проводил заседания.

Нынче этот длинный депутатский стол пригодился Фоку для иного дела. Стулья выброшены. Красное сукно снято. На столе лежит резиновая палка, две эрзацверевки, витые из бумаги в три пряди. Зачастую подручные Фока в кабинете коменданта наскоро делают дручанцам, как он сам говорит, «прививки покорности».

Есть у Фока два штатных «работника»: обер-ефрейтор Адольф — начальник «прививочной» и ефрейтор Фриц — его подчиненный. Оба лобастые, длинноногие, с железными бицепсами.

Все эти дни они бродили по коридорам комендатуры без дела, сонливо позевывали, будто конурные псы после сытной кормежки. Скучали: нет «пациентов»… А нынче они вдруг оживились, с самого утра начали готовить «прививочную» к работе.

Фок нервно кусает сигару, берет в руки депешу. В ней генерал фон Таубе торопит Фока:

«…весь урожай дручанской зоны в десятидневный срок отправить в фатерлянд. Для этого нужно:

1. Свезти снопы в бывшие колхозные гумна.

2. Выгнать на молотьбу все население — женщин, стариков, детей. Молотить днем и ночью, круглые сутки.

3. Уклоняющихся от работы и саботирующих распоряжения германского командования расстреливать на месте без допроса и следствия…»

Фок подходит к окну, с шумом распахивает створки. В палисаднике в мокрых кустах чулюкают воробьи. Их сечет дождь, и они, заняв самые нижние ветки, то и дело отряхиваются. За оградой булькают и пузырятся лужи. Не перестает дождь — сыпкий, мелкий, как пшено. Сеют его ползущие над землей тучи. Третий день сеют… Будто осень на дворе. В Баварии сейчас август ходит с солнышком в обнимку. Наскочит дождь недолгий, прошумит по крышам, пробежит по улице вприпрыжку и — поминай как звали… А тут! О, проклятый русский дождь!.. Снопы сушить негде. Жатва на полях остановилась. А Таубе понукает. Отправить в десятидневный срок… Приказывать — легко! Попробовал бы сам, жирный боров! Еще этот пожар в Ольховке… Раньше других там начали молотьбу. Ольховский староста свез снопы в ригу до ненастья, двое суток молотили и — вдруг… Нынче ночью сгорели и рига со снопами, и молотилка, и амбары… А всю намолоченную рожь — больше пятидесяти тонн — растащили во время пожара… Рядом она, Ольховка, четыре версты от Дручанска. И не уберегли… Сколько ржи пропало! А ячменя… Можно было бы вагона два тайком от генерала направить в Баварию. Отец пишет, что совсем захирел его пивоваренный завод: нет ячменя. Даже овес — и тот весь забирают на фураж…

Фок невзначай вспомнил, как еще накануне «великого похода» у него разгорелся спор с отцом из-за пивоваренного завода. Молодой офицер, только что окончивший гитлеровское военное училище, уговаривал старика-отца продать неперспективное предприятие и внести пай в строительство нового артиллерийского завода. О, Фок умеет смотреть вперед!

Голову носит на плечах не для фуражки… Если б ему удалось тогда уломать старика, тот нынче, может, вышел бы в первые короли Рура. Сам Крупп здоровался бы нынче с Фоком за руку. Но упрямый старикашка стоял на своем. Твердил: лучше иметь бычка на веревочке, чем телушку где-то в чужом поле… Но ведь телушка-то каждый месяц приносила бы чистоган, а бычку ячмень подавай. Канючит теперь в письмах, лысый черт. Думает, легко отсюда вывезти. Сам фон Таубе промашки не даст. Уже приготовил два состава вагонов. Половину зерна для вермахта, а половину себе в Тюрингию будет отправлять…

Фок метнулся в мыслях опять к Ольховке.

И ригу, и амбары, и молотилку охраняли полицейские — целое отделение. Где же была охрана, когда поджигали?

Он не сомневался в том, что это был умышленный поджог. Правда, ольховский староста ничего толком не объяснил. Прискакал ночью без шапки, босой, лепечет что-то несуразное с перепугу. Однако тут и дураку ясно: не мог пожар случайно возникнуть сразу в трех местах.

Проклятые полицаи! Никакой дисциплины! Опять, видно, нажрались самогонки и пошли по сараям кур щупать. Нет, с такими негодяями приказ генерала не выполнишь.

Сейчас же надо вызвать этого каналью Шулепу. Он и сам небось после вчерашней попойки еще не очухался. Дармоед!

Комендант схватил трубку походного телефона, что стоял на подоконнике в кожаном чехле, но тут же положил ее обратно, вспомнил — начальник полиции еще ночью выехал с отрядом полицейских в Ольховку.

Уже полдень, а из Ольховки никаких вестей. Собрал ли Шулепа разворованное зерно? Надо срочно выслать взвод своих солдат. Пускай пойдут с обыском по дворам. Можно применить «прививки»…

Во второй половине дня неожиданно разведрилось. Подул с востока ветер, разорвал над Дручанском мокрый серый полог и раскидал по небу копнистые тучи. Под окнами комендатуры в прозрачных лужах заиграли солнечные блики.

После обеда Фок приказал завести автомобиль. Через две минуты лобастый «оппель» разбрызгивал солнце в лужах и фыркал, как нетерпеливый конь. Машина мчалась на станцию, к элеватору. Комендант почти каждый день наведывался сюда, к этому глыбистому зданию с крутой черепичной крышей, на которой всегда копошатся и ссорятся зевластые галки. Частые поездки к элеватору вызваны особыми причинами.

В первый же день своего приезда в Дручанск Фок обнаружил на элеваторе около трехсот тонн ячменя. Не успели русские увезти с собой на восток. Утаил эту находку от шефа, поставил к зернохранилищу усиленную охрану и стал ждать удобного случая, чтобы втихомолку отправить ячмень в Баварию. Легче всего объегорить генерала фон Таубе во время общей отправки зерна в Германию. Прицепит Фок свои вагоны к составу и — делу конец. Но общая отгрузка задерживается: старосты в окрестных деревнях никак не могут организовать молотьбу. А каждый день промедления грозит Фоку опасностью. Эта старая бестия фон Таубе может пронюхать.

Фок вошел в зернохранилище, поднялся по лестнице на верхний ярус, осмотрел закрома. Обшарил глазами потолок — подтеков нету. Сунул руку в ворох — сухое зерно, звонкое.

Он замкнул входную дверь, направился к порожним вагонам, что стояли поодаль от элеватора на запасных путях. Обошел оба состава, облюбовал под ячмень пока два пульмана. Вдоль платформы ходили патрули. Из окна станционного дома выглядывал начальник станции. У него тоже пока не было работы. Магистраль не действовала на этом участке: где-то под Осиповичами был взорван мост. Он спешно восстанавливался (Фок это знал из прежних секретных распоряжений и депеш), не сегодня-завтра пойдут воинские эшелоны с запада на фронт. О, скоро, скоро… Вчера совершенно секретно предупредили, чтобы пути в Дручанске были готовы принимать составы. А вагоны стоят порожние. Когда же они наполнятся зерном? Вызвать всех старост и предупредить последний раз!

На дороге замаячила вереница подвод. Обоз уже миновал переправу на Друти и медленно поднимался на бугор. Лошади едва тянули тяжелые возы. На них покрикивали, щелкали кнутами. Скрипели немазаные колеса. Где-то в конце обоза ржал жеребенок.

«Хлеб везут!» — воскликнул в мыслях Фок, увидев мешки на возах.

Подводы двигались к станции. Их было много. Фок сосчитал: тридцать семь. А вон еще три тащатся под бугром… Ого, сорок! Если каждый день пойдут такие обозы…

Впереди ехал на сером жеребце Залужный. Покачивался в скрипучем седле, то и дело оглядывался назад и что-то покрикивал.

Обоз сопровождали полицаи. Они шли пешком: человек двадцать в середине обоза, такая же группа — за последними подводами.

— Из Техтина хлебушек, господин комендант! — доложил Залужный на немецком языке, подъезжая к Фоку. — Для нужд германской армии. Куда прикажете? В элеватор или в вагоны? Зерно сухое, можно сразу в дорогу…

Фок приказал сгружать мешки в вагоны, а сам отвел в сторону Залужного и спросил:

— Где сушили столько зерна? Там не было дождя?

— Ну что вы, господин майор! В Техтине такая же проклятущая погода. Ведь он в восьми верстах… Но я ее обхитрил, окаянную! Приказал брать снопы по дворам. Сто штук на каждую печь. Срок — сутки. Суши, молоти и через сутки сдай мешок зерна.

— Ваша инициатива заслуживает похвалы, господин бургомистр! Но такой метод затянет сдачу. Надо быстро сушить, быстро. Овины есть? Или как их… Ага, вспомнил — евни! Почему в евнях не сушат?

— Печи разрушают в овинах, — сообщил Залужный. — Кто? Привел двух заподозренных. Вон они привязаны к последней подводе. А третьего пристрелил в дороге: бежать хотел…

— Что случилось в Ольховке? — спросил нетерпеливо Фок. — Виновники пожара схвачены?

— Там было вооруженное нападение. Два полицейских из ночной охраны убиты. Сейчас Шулепа наводит порядок в Ольховке. Ваши солдаты помогают…

Фок приказал усилить охрану на станции, но Залужный не уходил к вагонам, где шла погрузка хлеба, топтался возле машины, держа в поводу жеребца.

— Что еще? — крикнул Фок.

Он очень не любил тех, кто мешкал и мямлил в официальных разговорах. Докладывать надо все сразу — залпом. А этот Залужный тянет…

— Что? — спросил Фок еще раз, сердясь и раздражаясь.

Залужный склонился к дверке и тихо произнес:

— Есть предложение. Секретного порядка…

Фок жестом пригласил Залужного сесть в машину. Тот передал коня полицейскому и шмыгнул на заднее сиденье: на переднем комендант всегда возил овчарку.

В комендатуре Залужный изложил свои планы, которые, надо прямо сказать, восхитили Фока. Залужный предлагал выставить вокруг Дручанска полицейские гарнизоны. В первую очередь за Друтью, то есть в тех селах, откуда надо вывозить хлеб. Правильно, черт возьми, придумал! В самом деле, чего такая орава полицаев сидит в Дручанске? Их сто семьдесят лоботрясов… По сорок человек направить в села — вот тебе и гарнизоны.

Провожая Залужного взглядом, Фок думал о нем одобрительно: «Не глуп бургомистр… Не глуп… Такие мысли носит в голове! Был бы он нашей германской расы, далеко пошел бы…»

В этот же день он отправил генералу фон Таубе секретный пакет, где изложил план расположения полицейских гарнизонов. Доложил также генералу и о хлебном обозе. Однако ни в первом пункте рапорта, ни во втором не упомянул Залужного. Все приписал себе, чтобы удивить Таубе своими организаторскими способностями.

2

Он вошел крадущейся походкой, бесшумно притворил за собою дверь. Анна не слыхала шагов, она почувствовала чужого человека в избе. Оглянулась и вздрогнула от неожиданности: у порога стоял Залужный.

— Гутен морген, мадам Кораблева! — поздоровался он по-немецки, шагнул в передний угол и без приглашения уселся на стул.

Анна смутилась. Чего он пришел ни свет ни заря? Прежде никогда не бывал в ее избе, хотя работали оба в райисполкоме. Он — конюхом, она — машинисткой в общем отделе. При встречах Анна кивала Залужному головой, как и остальным сослуживцам. Вот и все знакомство. А с тех пор, как в Дручанск пришли фашисты, Кораблева совсем не встречала Залужного. Слыхала, что стал у них бургомистром. Но ее нисколько не интересовали такие известия. Жила она эти дни, как отшельница. Думала о своем. Ждала день своей радости… Ей мерещился каждую ночь муж. Ждала его с Запада, куда, по слухам, бежал он из тюрьмы в сороковом году…

Анне почему-то казалось, что придет муж обязательно ночью. Может быть, потому, что увели его тоже ночью… Недавно почудилось во сне — стучит в дверь. Вскочила с кровати вся в жарком поту и в одной рубашке метнулась в сенцы.

— Сережа?!

Прижала ладонь к сердцу: оно билось в груди гулкими толчками, словно хотело выскочить навстречу ему, желанному…

Распахнула дверь — ни души. Только рыжие лунные блики шныряют по двору, как лисицы. Вернулась в избу, села возле окошка. Смотрела до утра на калитку, прислонясь горячей головой к косяку.

Залужный словно разгадал мысли Кораблевой. Ухмыльнулся:

— Ждешь муженька, молодка?

— Жду, — призналась Анна, и щеки ее вдруг зарделись.

Она подошла к зеркалу и, не обращая внимания на Залужного, начала укладывать косы на голове. Над красивым смуглым лбом выросла каштановая корона. Муж любил, когда она из кос сплетала корону. «Королева моя», — называл он часто жену. Эти полузабытые слова ожили опять в ее душе.

— Он на севере был, Сергей Иваныч?

Анна удивилась: откуда Залужный знает про ее мужа? И как зовут, и куда ссылали… Странно. В Дручанске она никому не рассказывала…

— Счастье само не приходит, его добывают… — Залужный вдруг поднялся со стула и шагнул к Кораблевой. — Ты ждешь его сложа руки. А надо помогать, Анна. Забыл, как тебя по батюшке?

Она бросила на бургомистра недоумевающий взгляд.

— Да-да! Помогать… Доблестным войскам фюрера! — уже не предлагал, а требовал Залужный. — Господину коменданту нужна опытная машинистка. Чтоб по-немецки кумекала и… Ты аккурат подходишь по всем статьям.

Кораблева отшатнулась от зеркала, хотела что-то сказать, но Залужный опередил ее:

— На такую работу не всякого возьмут. А тебе Фок доверяет, потому как… Нынче тебе свобода дана!

— А меня никто не лишал свободы, — ответила, сдерживая гнев, Кораблева.

Появилось такое чувство, будто к ее телу липнет что-то гадкое, скользкое… Захотелось вдруг плюнуть в эту ухмыляющуюся харю.

— Мужа твоего упрятали в тюрьму Советы…

— Провинился, стало быть. — Анна старалась держать себя в руках, но чувствовала, что вот-вот сорвутся с языка гневные слова и она тогда сделает что-нибудь безрассудное и непоправимое: или ударит его, или выцарапает эти ядовитые глаза…

— Советам капут, — гнул свое Залужный. — Германская армия в Ржеве. Двадцать пятого числа доблестные войска фюрера войдут в Москву. А там на Урал двинутся…

— Говорят, под Ржевом немцам горячая баня была… — обронила будто невзначай Кораблева.

— Брехня! Читала «Нойцейтунг»?

Уходя из избы, Залужный напомнил:

— Господин Фок ожидает…

Неожиданно в зеркале за своей спиной Анна увидела рыжую голову сынишки. Спросила строго:

— Ты в избе был?

Владик молчал. Хмурился и сопел, шмыгая носом.

— Мамка, не ходи! — вдруг выкрикнул он запальчиво.

Анна обняла сынишку, прижала вихрастую голову к груди.

Лесные солдаты

1

В землянке густо пахнет живицей. Этот пряный лесной запах струят стены жилья, и его не может заглушить даже едкий табачный дух.

Возле стены, в которой прорублено оконце, растопырился колченогий стол, сколоченный из неструганых досок. Посередине стола — полусплющенная гильза от снаряда. Из нее тянется к накатнику желтый язык огня.

Максим Максимыч развернул возле самодельной лампы лист бумаги с какой-то схемой, водит по нему карандашом, сажает в разных местах красные птички.

Уже много часов сидит Максим Максимыч, склонившись над столом. Жжет самокрутки — одну за другой… Жестяная банка из-под консервов наполнилась за ночь окурками доверху. По землянке ходят зеленые волны табачного дыма. Ищет предрайисполкома подходы к железнодорожному мосту. Местность там теперь открытая, ивняк по берегам вырублен немцами начисто. Как пробраться к мосту? Уничтожить охрану? Нелегкая задача… На обоих берегах возле моста — бункера, а в них — крупнокалиберные пулеметы. Подходы к бункерам обнесены колючей проволокой и заминированы. Да и Дручанск рядом. Услышат стрельбу, прибегут на подмогу…

Нет, Максим Максимыч не может рисковать жизнью доверившихся ему людей. Не имеет права. Партизанская война только начинается. Впереди у отряда — налеты на вражеские гарнизоны, засады и бои, бои…

«Ничего… Мы возьмем хитростью…» — произносит в мыслях он и прижигает новую «козью ножку».

После ночных размышлений Максим Максимыч пришел к заключению, что к мосту можно подобраться без боя. По дну Друти. Взрывчатку — в резиновые мешки. Вот проверит Кастусь глубину и… Вторую неделю он ведет там разведку. Позавчера опять ускакал с двумя партизанами.

Максим Максимыч вдруг спохватился: Кастусь должен был вернуться вчера вечером. А тут уже и ночь на исходе, а его все нет. Хотя бы посыльного прислал.

Он распахнул дверь и остановился на пороге землянки. Лес дохнул в лицо грибной сыростью и горьковатой прелью осинового корья. В чащобе, где бугрились землянки, еще спала ночь. А на Журавлином болоте уже затеплился зеленый окраек неба. В болотных зарослях тюрлюкали журавлята. Они просыпаются раньше всех лесных старожилов.

На лесной тропе — топот копыт. Окрик часового. Из-под зыбучей хвои вымахнул всадник. Он спрыгнул с коня возле недостроенной землянки, кинул поводья на луку. Кажется, начальник первой заставы. Соломенная шляпа… Китель… Ну конечно, он, Дубовик. С какими вестями? Небось опять будет клянчить мины… Не терпится. Торопится на шоссейную дорогу. А Максим Максимыч делает отсрочку. Решено провести в одну ночь сразу два налета: один — на шоссе, второй — на железнодорожный мост. Вот он-то, мост, и задерживает…

Первая партизанская застава выдвинута к самой шоссейной дороге Могилев — Минск. Наблюдает за передвижением гитлеровских войск, готовится к минированию дороги. В отрядной кузнице, что стоит на отшибе, под лохматой елью, эмтээсовский слесарь Игнатюк со своими подручными третий день колдует над минами-самоделками. Вытапливает из неразорвавшихся снарядов взрывчатку, начиняет ею квадратные дощатые ящички…

Максим Максимыч встретил начальника заставы сердито.

— Чего опять прискакал? Торопыга… Затаись и жди. Да не вздумай самовольно пугать зверя!

— Товарищ командир отряда!

Максим Максимыч остановил Дубовика резким жестом.