Дети большого дома

— И зря ты прервал дневник. Помни, ты решил написать большой роман.

Аргам холодно улыбнулся.

— Я говорил — если вернусь живым…

И, опустив голову, начал разматывать ослабевшие обмотки на левой ноге.

Мимо, поглядывая на сидящих, проходили Тоноян и Мусраилов. Аргам окликнул их. Алдибек приветливо поздоровался с Анник. «Опять появилась эта красивая пташка».

— В жизни не видел армянской девушки-воина! Вот русских видел много, — сказал Мусраилов, глядя на Анник.

— Ну вот и смотрите! — отшутилась Анник.

— Смотрю и очень рад.

— А узбекских девушек разве нет в армии?

— В других местах, может, есть. Если увидите, сообщите мне.

Арсен смотрел на плащ-палатку Аргама, из-под которой торчали примятые мокрые колосья.

— Чего ты хлеб портишь? — спросил он. — Грех его топтать.

— Какой хлеб?

— Да пшеницу, которую ты под себя подостлал. Ничего другого не нашел?

Тоноян вытянул пучок колосьев, растер в руках, очистил зерна от шелухи и, держа их на ладони, с горечью посмотрел на них. Затем перевел взор на виднеющееся в просвете деревьев поле с бесчисленными копнами; брошенные хозяевами, они мокли под дождем.

— Жаль хлеба! — вздохнул он и, бросив зерна в рот, принялся жевать их.

— Да все равно немцу достанется, — заметил Аргам.

— Почему? — удивился Тоноян. — А мы-то на что здесь?

В это время Тонояна окликнул Ираклий. Он глядел на опушку леса: там проходили три человека в гражданской одежде.

— А ну, пойдем узнаем, кто такие. Живо! — приказал Микаберидзе.

— Мы с Тонояном пойдем, — отозвался Бурденко и, схватив винтовку, побежал навстречу идущим. Через минуту его догнал Тоноян. Приблизившись к незнакомцам, Тоноян и; Бурденко остановили их:

— Стой! Кто такие?

Идущий впереди улыбнулся в ответ и обратился к товарищам:

— Ребята, это наши! Вот хорошо!

— А вы кто такие? — снова спросил Бурденко.

— Я — младший лейтенант, а это мои бойцы.

— А форма ваша где?

— Да мы из окружения вышли, — ответил незнакомец, объявивший себя младшим лейтенантом. — Семь дней тайком пробираемся, нашу часть ищем. А вы что, новички? Навидаетесь еще, значит… Эх, умеет воевать, мерзавец, и техника у него, и тактика, три армии окружил! А мы из-под самой Полтавы пробираемся. Гонит танками, от самолетов деваться некуда, так много их, проклятых! Хорошо, что до своих добрались! Нет ли у кого закурить, ребята?

— Ты не болтай тут, документы покажи! — оборвал Бурденко. — Посмотрим, что ты за младший лейтенант.

«Вышедший из окружения» младший лейтенант улыбнулся и, обращаясь к своим, заметил:

— Видно, свежие еще, новички.

Это был смуглый парень, отлично говоривший по-русски. Он вынул из кармана документы и протянул Бурденко.

— А переоделись мы, чтоб замаскироваться: ведь из окружения выходили.

Пока Бурденко со всех сторон разглядывал документы, Тоноян вплотную подошел к незнакомцу и спросил:

— Кто ты по национальности?

— А в чем дело?

— Я тебя спрашиваю: кто ты по национальности?

— Что это вы пристали к нам? — раздраженно ответил незнакомец. — Посмотрите-ка на вояк! Хотите воевать, вон туда идите, поглядим на вас.

И он указал рукой на запад.

Эти слова окончательно вывели Тонояна из себя. Он зарычал, ткнул незнакомца прикладом в грудь и, ругаясь по-армянски, крикнул:

— Кто же ты, а, собака, сукин сын? Говоришь, три армии окружили? Предатель, мерзавец!

Незнакомец свалился наземь.

Бурденко едва успел удержать Тонояна за руку.

Остальные задержанные начали шуметь:

— Что это, своих бьете? Ишь, герои какие! Вы против него идите! Еще пороху не нюхали…

Направив на них винтовку, Бурденко скомандовал:

— Шагай вперед, дезертиры!

— Кто это дезертиры? Мы под Киевом сражались, с самого Чернигова воюем!

— Так это вы ему Чернигов сдавали? Из Чернигова тягу дали? — крикнул Бурденко, не сумев удержать ярость. — А ну, шагай, не то стрелять будем!

Упавший встал, мрачно взглянул на Тонояна и молча прошел вперед. Их привели в овражек. Вокруг собрались бойцы.

— Что это за люди?

— Там, в штабе, разберутся, — ответил Бурденко.

Вечером полку приказали готовиться к ночному маршу. (Капитан Юрченко перед батальоном прочел приказ майора Дементьева, в котором объявлялась благодарность командования бойцам Миколе Бурденко и Арсену Тонояну, задержавшим дезертиров.

VIII

Тигран, ознакомившись с обстановкой во время ночного марша полка, отправился в политотдел за новым заданием. Он шел со старшим лейтенантом оперативного отдела штаба дивизии.

Дороги были забиты машинами и повозками, пехотой и артиллерией. На каждом шагу нога задевала телефонные провода, протянутые по земле. Прожекторы на миг освещали окрестность, затем все снова погружалось во тьму. В небе выли самолеты.

Только после полуночи они дошли до Кочубеевки.

Хаты села в темноте выглядели грудой камней. Перед одной из них Тиграна и связного остановил ночной патруль, спросивший пароль.

— Лафет, — отозвался старший лейтенант.

Обернувшись на пороге хаты, он приказал бойцу:

— Проводишь в политотдел старшего политрука.

В густой тьме, спотыкаясь и хлюпая по лужам, Тигран торопился за шагавшим впереди бойцом, стараясь не терять его из виду. Потеряй он связного, трудно было бы даже вернуться к старшему лейтенанту. Но вот они добрались до двух домиков, стоявших рядом.

— Здесь политотдел, товарищ старший политрук, — сказал сопровождавший Аршакяна боец.

Тигран вошел. Посреди избы за столом сидел начальник политотдела, старший батальонный комиссар Федосов— человек лет пятидесяти, с красноватым лицом и полными губами. Голова его была выбрита, повыше лба виднелась лысина. Он рассматривал карту с одним из работников политотдела.

— А, пожаловали? Я ждал вас! — воскликнул он, заметив Аршакяна. — Садитесь, садитесь… Ульяна, принесите чаю, немедленно! Старший политрук, верно, озяб, надо ему согреться горяченьким. Ну, как там, в полку?

Аршакян подробно описал марш полка, настроение бойцов; рассказал о командирах, в отдельности характеризуя каждого, кем интересовался начальник политотдела.

Машинистка подала налитые доверху стаканы. Аромат крепкого чая, ярко пылавшая в русской печи солома, поднимающийся из горшков пар и приятная теплота вызывали почти непреодолимую сонливость.

— Главное — убить наблюдающийся еще у бойцов страх перед врагом, а он имеется: уже больше трех месяцев мы непрерывно отступаем, — говорил начальник политотдела. — Вот когда сшибемся с ним покрепче, когда ребята увидят трупы фашистов — тогда и рассеется миф об их могуществе. У бойца, увидевшего трупы врагов, исчезает страх. Да пейте же ваш чай! Вот сахар.

— Спасибо.

— Что, вы тут гость с визитом, что ли? Пейте внакладку!

И Федосов сам бросил в стакан Аршакяна большой кусок сахару.

Дверь распахнулась. Вошел генерал Галунов со своим адъютантом. Высокий, сероглазый, рябой младший лейтенант с автоматом на груди встал у двери, позади генерала.

Приземистому, кругленькому и подвижному генералу Галунову можно было дать лет пятьдесят. Казалось, он не шагает, а перекатывается — так быстры были его движения.

— Обошел все отделы. Только тебя еле отыскал! — обратился он к Федосову, который вместе со своими инструкторами стоял, вытянувшись перед генералом. — Укрылся за селом, в кустиках!

— Считал это целесообразным, — спокойно ответил начальник политотдела.

— Понятно, понятно. А вы кто такой?

Вопрос относился к Аршакяну.

Аршакян, на миг растерявшись, вытянулся перед генералом, стараясь скрыть гложущее неприятное чувство, и с принужденной улыбкой отозвался:

— Разрешите вам доложить, товарищ генерал, что вот уже пятый раз вы спрашиваете меня об этом.

— А, тот самый политик, который не научился толком приветствовать начальство? Поглядите, как отвечает генералу! Когда же ты научишься приветствовать по-военному?

Тигран смущенно улыбался.

— А когда приедет ваша жена? — снова задал вопрос Галунов.

Заметив, что старший политрук его не понимает, генерал объяснил, что в день выезда из Армении к нему в вагон вошла молодая женщина-врач и подала заявление о зачислении, когда ее призовут в армию, в часть с адресом полевой почты 306.

— Я и наложил резолюцию — пожалуйста, пусть себе приезжает в наш санбат! Люся Аршакян ваша жена, не так ли?

— Да, — подтвердил Аршакян.

Обернувшись к начальнику политотдела, генерал указал на инструкторов:

— Почему они не в полках? Пусть отправляются туда, займутся политикой! А мы здесь разберемся в тактике и без них.

Федосов объяснил, что старший политрук Аршакян только что прибыл, а другой должен был вот-вот отправиться.

— Здесь им делать нечего! Дело будет там! — отрезал генерал и, подойдя к карте, не нагибаясь, положил палец на расположение дивизии. Федосов наклонился, чтоб легче было следить за движением его пальца.

— Итак, на рассвете наши подразделения будут уже в бою. А вы здесь прижились? Прячетесь? Понятно. Ну, пошли, адъютант!

Генерал вышел. Тигран так и не понял, зачем он приходил. Для него было неожиданным, что Лусик подала заявление и генерал согласен на ее зачисление в эту часть. Лусик, сын, мать… Они казались чем-то далеким-далеким: чудесным, неповторимым сном.

— Вот не спится человеку, — вполголоса сказал Федосов. — Ну, Михайлов, желаю успеха! В штабе есть связные из полка Сергеенко, разыщите их и пойдите вместе с ними. Один не пытайтесь, собьетесь с пути.

Михайлов откозырял и вышел.

Первые горячие глотки чая согрели Аршакяна. Снова его стала одолевать приятная дремота. Веки отяжелели. Казалось, достаточно прикрыть глаза — и он уснет.

— Вот тебе и история, товарищ историк! Повидимому, делать историю несколько труднее, чем писать о ней. Полагаю, что не ошибаюсь?

Начальник политотдела умолк, о чем-то задумавшись. Вошел боец с охапкой сена, постлал в углу хаты и вышел.

— Как тебе нравится Галунов? — спросил вдруг Федосов и, прищурив глаза, быстро взглянул на Аршакяна.

— Мне трудно судить о генерале, — подумав, ответил Тигран.

— Понятно. Не полагается критиковать высшее начальство. Становитесь военным… Но вот о майоре Дементьеве сказали же вы, что он вам нравится?

Федосов помолчал.