КЛУБ ЛЮБИТЕЛЕЙ ФАНТАСТИКИ, 1968-69

Он говорил нарочито беззаботным тоном. На самом деле он чувствовал себя далеко не так спокойно. Но он знал, что ничто на свете, даже реальная угроза смерти, не заставит его отказаться от мысли разгадать химеру. Кэти, должно быть, все поняла. Она больше не произнесла ни слова, повернулась и повела отца к машине. Келланд вернулся, приладил обод и проник за барьер.

Белый куб тихо подрагивал в воздухе. Была ли это загадка? Было ли что открывать?

Все еще неся в руках обод, чтобы обеспечить себе выход, Келланд подошел к кубу. Что, если это силовой щит, скрывающий некое существо, которое настороженно и зорко наблюдает из-за матовой тускло поблескивающей оболочки на него, Келланда? А может быть, куб — барьер в барьере, более концентрированное поле того же рода, что и большое?

Подчиняясь внезапному побуждению, Келланд поднял обод обеими руками и бросил на куб. На мгновение ему показалось, будто время остановилось, и в этой замершей машине времени только сердце человека бьется сильными и болезненными толчками.

Обод не упал. Он закачался в воздухе над кубом, тотчас же разогревшись до красного каления. Келланд отступил на шаг. Обод опустился еще немного, и в воздухе запахло горячим металлом. Ослепительно белое сияние куба потускнело. Затем обод раскалился еще больше, а куб внезапно потух.

Келланд отошел подальше.

И тогда куб двинулся. Он поднялся, вернее старался подняться, будто стремясь сбросить с себя груз. Обод поднялся вместе с ним как бы на воздушной подушке. Яростный белый круг блестел каплями расплавленного металла. С последней вспышкой неяркого света куб погрузился в странную красноватую темноту. Обод упал на пол. Что-то еще упало. Что-то внутри раскаленного кольца, вспыхнувшего языками пламени погребального костра. Келланд поспешно схватил со стойки ведро воды и выплеснул на пламя. Пар с шипением и свистом образовал густое облако, огонь погас.

Когда белый туман рассеялся, он ясно увидел внутри обода это. Крохотное эфемерное тельце было раздавлено, как под ударом гигантского кулака. Тонкие голубые кости прорвали кожу. То, что могло быть конечностями, было изуродовано и сморщено в смертной агонии. Но Келланд мог поклясться, что существо убила не жара, а нечто другое, для чего этот хрупкий каркас не предназначался. Нечто совсем другое, что никогда не позволит существам подобного рода отнять у человека права, данные ему при рождении.

— Давление воздушного столба, — пробормотал Келланд. — Куб был его батисферой. Как только он разрушился, существо погибло.

Теперь ничто не мешало ему вернуться к машине.

Перевела с английского И. ШУВАЛОВА

ОШИБКА

Сергей ЖИТОМИРСКИЙ

Техника — молодёжи № 7, 1968

Коллаж Ю. Филатова

ЭЛЕКТРОПНЕВМОМУЛЬТИПЛИКАТОР — МУЛЬТ-СИСТЕМА, КОТОРАЯ МНОГОКРАТНО УВЕЛИЧИВАЕТ СИЛУ МЫШЦ.

(Из инструкции)

Итак, я стал облачаться: надел на шею плечевой пояс так, чтобы позвоночная рама пошла вдоль спины, потом соединил оба ребра грудной клетки и звенья тазовой опоры. Закрепив бедренные и голенные рычаги, я, как требовала инструкция, с помощью эксцентриков подогнал оси шарниров по суставам и перешел к рукам. Инженеры из лаборатории не помогали мне, потому что удобство использования и понятность инструкции тоже были предметами испытания.

Наконец я встал и прошелся по комнате, наклоняясь и разводя руками, чтобы проверить, не слишком ли стесняет мульт. Все было отлично, правда, аппарат не позволял принимать некоторые, я бы сказал, крайние позы. Например, нельзя было полностью распрямить руку в локте или до отказа отвести в сторону ногу.

«Вот и первый недостаток, — подумал я, — нужно в заключении отметить, что необходимо увеличить ход шарниров».

— Ну что ж, включайте, — разрешил Ведущий.

Я щелкнул тумблером, и механизм сразу же напрягся — муфты приводов шарниров сцепились, и вся система рычагов стала жесткой. Но стоило мне двинуться, и я почувствовал, как мульт, жужжа на разные голоса, помогает мне. На нем была установлена своеобразная следящая система. Малейшее мое движение замыкало контакты датчиков, которые включали мощные, компактные моторчики, приводившие в движение рычаги.

Я перестал ощущать вес мульта, больше того, мое собственное тело стало удивительно легким. Но быстрые движения не удавались, и я почувствовал себя немного связанным, словно находился под водой.

Мы вышли на заводской двор, и там я, наконец, смог продемонстрировать чудеса силы. Для начала я сжал железными ладонями бампер грузовика и легко поднял передок машины на уровень груди. Потом обхватил контейнер весом около тонны и водрузил его в кузов. Вокруг собралась толпа. Чтобы развлечь публику, я повторил фокус, который вычитал в «Саламбо», — посадил двоих здоровенных рабочих на ладони и стал кружить их на вытянутых руках.

Это было прекрасно — чувствовать себя неслыханным силачом, былинным героем, способным сделать все. Можно ли придумать более великолепное сочетание человека и машины!

С обратной стороной этого синтеза я познакомился на второй день испытаний.

Когда я пришел в лабораторию — там никого не было. Разумеется, это не смутило меня — еще бы, не далее как вчера я блестяще управлял механизмом. Я быстро надел его, лихо вогнал в гнездо батарею и, недолго думая, нажал на тумблер включения.

И тут началось нечто невообразимое.

Я хотел было подойти к столу, но что-то с силой потянуло ногу назад. Этим «что-то», конечно, мог быть только мульт.

Не мешкая я решил выключить его и потянулся к тумблеру. Не тут-то было. Непреодолимая сила отвела руку от выключателя, вытянула ее в сторону.

Машина взбунтовалась! И не какая-нибудь кибернетическая, а безмозглый исполнительный механизм, в котором-то и не было ничего, кроме полусотни моторчиков да пары сотен шестеренок!

Я замер в крайне неестественной и неустойчивой позе. Нужно было что-то срочно предпринимать. Я попытался включить машину левой рукой. Но едва я шевельнулся, как рука, несмотря на отчаянное сопротивление, поехала в сторону и вверх. Я потерял равновесие и рухнул навзничь. К счастью, мульт принял удар на себя и избавил меня от ушибов. Я лежал, силясь подняться, повернуться, достать до выключателя, а мульт методично распинал меня, придавая телу живописные позы великомучеников. Я обливался потом, до боли напрягал мышцы, но не человеку же состязаться силами с усилителем силы!

Вот когда я с благодарностью вспомнил конструкторов, которые строго ограничили углы поворота шарниров! Не будь там упоров, у меня давно уже были бы вывихнуты конечности.

Наконец, примерно после часа изнурительной и безнадежной борьбы, я сдался. Лежа в неудобной позе гимнаста, сделавшего мостик, я раздумывал, что же могло произойти. Испорчена система управления, это ясно. На мои команды она отвечает произвольно. А произвольно ли? Нужно проверить. Изо всех сил я стал сгибать ногу в колене. Что бы вы думали — наперекор моим усилиям она немедленно выпрямилась! Я попытался распрямить руку — она согнулась в локте: мульт понимал мои команды наоборот. Значит, если я хочу выключить его, мне надо изо всех сил противиться этому.

Остальное было проще. Силясь отвести руку назад, я подвел ее к выключателю и после нескольких неудачных попыток провел по нему пальцем. Раздался слабый щелчок, и — о радость! — я стал свободен. С каким наслаждением я встал и прошелся по комнате, совершенно не замечая тяжести аппарата!

Теперь надо было разобраться в причине неполадки. Нахмурясь, я тщательно осматривал сплетения проводов, и вдруг ясная и очевидная мысль поразила меня. Осторожно я извлек из гнезда батарею. Так и есть! По небрежности я вставил ее не той стороной. Плюсовая и минусовая клеммы поменялись местами, и, разумеется, все моторы стали крутиться в обратном направлении!

С тех пор на правом верхнем углу батареи делают скос, а в гнезде соответствующий выступ, и теперь ни один человек при всем желании не может воткнуть батарею неправильно — она просто не полезет.

Мелочи жизни? Может быть. Но, говорят, вся жизнь состоит из мелочей.

ЗЕЛЕНЫЕ ЦВЕТЫ КОРОНЫ

Владимир ЮРШОВ

Техника — молодёжи № 8, 1968

Рис. Р. Авотина

Герман Юшко стоял, раскачиваясь на тонких ногах, и хлестал прутиком антенны по сапогу.

— Все мы глупцы, — сказал Герман Юшко. — Там, где нужно лишь приоткрыть полог тайны, мы пытаемся разрубить его заржавелым ятаганом.

Он стоял на краю полигона, и прерывистый ветер Короны развевал его волосы, выгоревшие, как солома.

— А что оставалось делать? Ну что? — сказал я ему и посмотрел на Андрея. Тот провел языком по серым губам, покачал головой.

— Глуп-цы… — процедил Герман Юшко и показал на скалу, где я два года назад, в начале Смены, вырезал плазменной горелкой аршинные буквы: ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПОЛИГОН КОРОНЫ ЖДЕТ ВАС В СВОИ ОБЪЯТИЯ —…и когда мы прилетаем на Корону в начале Смены, и визжим от счастья, делая без усилий семиметровые прыжки, и просиживаем ночи напролет в астроотсеке, надеясь, что заговорят иные миры, а они молчат, как идолы…

— Все это мы уже слышали, — оборвал Германову исповедь Андрей. — Не притворяйся. Ты все знал заранее. Знал, что не будет никаких чудес. Кроме испытаний световых буров и вездеходов.

— И вот мы сидим всю Смену, и пытаемся глупо острить, и волком воем от скуки. А потом появляется Нечто, Тайна, Загадка, Неведомое, а мы, мы, пигмеи во вселенной, вместо того чтобы задуматься над тайной, приказываем сжечь, испепелить нашими дурацкими лучами эту тайну.

— А что оставалось делать? — почти закричал я.

…Они появились неделю назад, и когда они появились, еще далеко-далеко, еще только вспыхнув, как огоньки, на главном экране, мне стало не по себе. Они несли в себе или вокруг себя радиацию. Трое суток мучительного ожидания, три тысячи шестьсот последовательных замеров — и на световом табло интегратора выскочило нелепое число — 390 000. Вот что несли они в себе или вокруг себя. Такой радиации не бывает. На Земле нет приборов, способных измерить и десятую часть этого буйства излучения. До сих пор не знаю, почему они, упорно не отвечая не запросы, летели именно к Короне, как будто мало других пустынных планет, планеток и планетишек прозябает в космосе. И если я приказал их уничтожить, значит другого выхода не было. Никто, даже капитан, не вправе нарушить § 129 Космического Устава…

— Что делать? — спросил Герман Юшко. — Ждать. Скрыться в нулевой бункер. Три с лишним километра базальта и от черта спасут. А если они живые? В конце концов ведь я первый заметил их. Вы скажете: будь на астровахте кто-нибудь другой, все равно заметил бы. Возможно. Только объясните мне, почему в их построении мне почудилось что-то разумное? Почему, когда мы испепелили первую стаю, остальные обошли Корону стороной? Почему, когда они умирали в световом луче, мне померещилось: целые материки горят? Пылающие деревья падают на обугленные пашни? В реках вскипает вода? Почему?..

— Оттого, что ты пишешь стихи и помешан на красивостях, на эпитетах и сравнениях. А если на тебя несется разъяренный слон и отступать некуда, ты что, будешь искать красивую деталь, чтобы описать его бег? — пробормотал невнятно Андрей.

Герман печально посмотрел на него.

— Они больше не появятся, командир. А я улетаю. С первой же грузовой ракетой. Испытатели нужны везде. А ты благоденствуй с такими, как Андрей. В их головах не рождается ничего, кроме логических построений.

— Ты переутомился, Герман Юшко, — сказал я.

— Тебе в солярий надо. Озоновые ванны принимать, — отчеканил Андрей.

Герман Юшко взглянул на часы, прищурился на сумеречное светило.

— Сейчас вы скажете, что я хороший парень. Но сентиментальный. Так вот: улечу с первой же ракетой. Пошел заступать на вахту. Пока.

Уродливое метательное орудие раскрутило меня и швырнуло в пропасть. Я несся вниз, мучительно хватая воздух руками и ртом, обдираясь о странные деревья, вонзившие толстые корни в стены бездны. Внизу, далеко-далеко, как в преисподней, выла сирена…

Сирена выла и когда я проснулся. Стрелка альтиметра ползла к отметке «3500». Значит, срочное погружение по тревоге, когда весь Пост Управления полигона, автоматически загерметизированный, скользит по извилистому пневмопроводу в недра Короны.

Не одеваясь, я подскочил к пульту связи и щелкнул тумблером.

— Дежурный, что случилось?

На экране вспыхнули лицо и руки Германа Юшко. Он молчал, глядя как бы сквозь меня. Наконец он с трудом выдавил:

— Ничего.

— А тревога?

— Тревогу объявил я, капитан. Как и положено по инструкции, опустил ПУ до нулевого бункера.

— Но сам-то ты на полигоне?

— Нет, капитан. Лечу.

— Куда? Почему? Зачем? — Я нервничал и, как всегда в таких случаях, начинал говорить, глотая слова.

— На другую сторону Короны. В район Лунных Мостов. Где-то здесь ночью приземлилась последняя красная птица. Так я называю этих… которых сбивали. Она, видно, отстала. Она показалась над Короной, и я ее не тронул.

— Испытатель третьего класса Герман Юшко, вы знаете, чем это пахнет? — сказал я с нелепой интонацией в голосе, но Герман Юшко перебил меня:

— Знаю, капитан. Но я должен своими глазами поглядеть на это. И уже никто не сможет мне помешать.

— А если…

— Радиация вам не страшна. В нулевом бункере можно жить хоть целый год. Любой корабль вызволит вас через месяц-другой. Впрочем, я уверен: увидимся завтра. До встречи, капитан Я на подлете к Лунным Мостам Включаю экран обзора.

На подлете к Лунным Мостам он включил экран обзора. Он включил экран, и мы увидели, как впереди по курсу астроплана возникло пятно. Оно увеличивалось, росло, и резкая тень от него медленно пятилась по Короне в сторону восходящего светила. С высоты казалось, будто по желтому листу бумаги растекается капля зеленых чернил.

Герман Юшко начал медленно снижаться, и тогда стало ясно, что пятно в поперечнике не меньше 8-10 километров. Всю эту огромную площадь занимал молодой папоротниковый лес. Казалось, будто ожили страницы древней книги с ярко раскрашенными картинами каменноугольного периода. Завороженные, мы прилипли к экрану, где лианы оплетали мохнатые хвощи, где с изумрудных водорослей срывались стрекозы, трепеща метровыми крыльями, и ползали гигантские пауки, и качались сигиллярии, как стрелы великанов, застрявшие в земле. На отмелях острова, будто вкрапленного в синь реки, копошились рептилии. Диковинные цветы раскрывали навстречу солнцу лепестки. И вся эта живность, все деревья эти, все травы, долы и воды — все это дышало, плодилось, цвело, расплывалось по Короне, буйствовало, пульсировало, жило.

— Это не радиация, — неожиданно прорезался в динамике хриплый голос Германа Юшко. — Там, где приземлилась птица, стоит голубоватое сияние. Какие-то лучи… Лучи жизни. — Он помолчал, как бы раздумывая. — Да, капитан, иногда я склонен в разговоре к красивостям. Но согласитесь: нельзя быть равнодушным, как Андрей, если под сводом вселенной плавают крылатые острова, каждый из которых — цветущая жизнь. Я сосчитал: через восемь дней вся Корона зацветет.

МИР ЧЕТЫРЕХ ГОРИЗОНТОВ

Георгий ОСТРОВСКИЙ

Фантастическая юмореска

Техника — молодёжи № 9, 1968

Рис. Р. Авотина

Лента неторопливо выползала из машины, и на ней отпечатывались вытянутые, лежащие на боку восьмерки. Я уже знал, что этот математический символ бесконечности обозначал включение «Микрона» в нормальный режим работы.

— Ну и что? — спросил я у Саши.

Саша следил за восьмерками, деловито выскакивающими одна за другой, и ответил мне, не оборачиваясь:

— Он настраивается на сигналы иных миров. И переводит сигналы на русский. Рисует образ.

Каким должен быть этот образ, Саша сам точно не знал: ведь мир, из которого он и его «Микрон» надеялись получить поздравления с пожеланием дальнейших успехов, не обязательно похож на наш. Он мог быть воронкообразным, спиральным, в виде поверхности Мебиуса…

В общем говорил Саша еще много и непонятно. Я слушал его с безнадежным любопытством, даже не стараясь разобраться во всем этом.

Внезапно Саша замолчал. Он предостерегающе погрозил кулаком и уставился на ленту. Среди одинаковых, как маленькие рыбки, восьмерок стоял одинокий морской конек — вопросительный знак.

— Что это? — спросил я.

Саша на мгновение поднял голову. Он был бледен и весел.

— Ну, ну, журнальный жук, — торопливо сказал он. — Не нужно делать поспешных выводов. Просто «Микрон» понемногу начинает сознавать себя как индивидуальность.

Саша подмигнул мне и… Конечно, элементарное совпадение, но, честное слово, этот контейнер, набитый во всех направлениях триггерами, ферритовыми матрицами и всякими анализаторами, тоже подмигнул мне зеленоватым круглым глазом.

Снова выскочил вопросительный знак. Потом появилось несколько многоточий и еще парочка знаков вопроса. Мы уже начали свыкаться с мыслью, что процесс самосознания у «Микрона» идет не такими темпами, какими ему хотелось бы, и что из-за этого его мучит комплекс неполноценности, как вдруг после многоточия на ленте отпечатался восклицательный знак! Он был похож на клинок, с размаху всаженный в землю. Казалось, он даже чуть подрагивал и звенел.

«Микрон» выдал еще несколько многоточий, задумался, заполняя, как обычно, паузу восьмерками бесконечности, и отстукал целую серию восклицательных знаков.

— Ну вот, — шепнул мне Саша, не отрывая взгляда от ленты, — сейчас, приятель, может что-нибудь получится… Может, что-нибудь получится…

Выползла буква. Обыкновенная, прозаическая, виденная миллионы раз буква «в». Вслед за ней показалась «с», затем «ы»…