Клинок убийцы

Ричард Л. Тирни

Клинок убийцы

Клянуся небом, где

Лишь он царит! Клянуся бездной, сонмом

Миров и жизней, нам подвластных…

Весь мир пред ним трепещет, — но не я:

Я с ним в борьбе, … И не устану вечно

Бороться с ним,…

Доколе не погибнет Адонаи

Иль враг его! Но разве это будет?

Как угасить бессмертие и нашу

Неугасимую взаимную вражду?

Байрон, «Каин»

Под серым небом дул холодный ветер, теребя сухую траву и кусты на склоне невысокого кряжа. Симон из Гиттона остановил свою полумертвую от усталости лошадь, внимательно оглянулся назад, на восток, после чего спешился. Его преследователей еще не было видно, но они не могли быть слишком далеко. Над всадником, всего в нескольких сотнях ярдов вверх по склону, возвышался, заслоняя горизонт, угловатый каменистый хребет. Если повезет, он сможет затеряться в нем, а после наступления темноты ускользнуть в сторону шумерских долин, лежавших где-то на западе.

Симон шлепнул лошадь по правому боку, и она устало затрусила прочь вниз по склону в юго-западном направлении. Он сам поспешил вверх, по возможности ступая по камням чтобы не оставлять следов и часто оглядываясь на восток с беспокойством в темных глазах.

Едва достигнув первых камней на вершине, он разглядел приближавшиеся с востока силуэты более дюжины всадников. Симон быстро опустился на землю между двумя булыжниками, наблюдая за их приближением, и его губы растянулись в невольном оскале. Рука потянулась к рукояти меча, но нашла только пустоту. Он тихо выругался, сожалея о том, что позволил этим бандитам разоружить его, а не сражался до последнего. Разумеется, он потом сбежал от них, использовав почти магические приемы, которым его обучили персидские наставники, но теперь он был животным, преследуемым попятам охотниками…

Всадники все приближались, их шлемы, кольчуги и наконечники копий блестели в лучах вечернего солнца. Вот они оказались в сотне ярдов под тем местом, где пряталась их добыча, и проскакали мимо, следуя по следу отпущенной Симоном лошади, которая уже пропала за уклоном и теперь, как он надеялся, спешила на запад в поисках сочных лугов Шумера. Симон глубоко вздохнул, смахнул со лба пропитавшиеся потом пряди темных волос и неторопливо выпрямился. Напряжение частично спало, угловатые черты его лица расслабились и Симон был благодарен холодному ветру, трепавшему его черные волосы и темную накидку, скрывавшую его высокую фигуру. Еще мгновение он стоял, глядя как последний всадник скрывается в низине на юго-западе, гаснущие лучи заката прорисовывали резкие черты его чисто выбритого лица.

Закинув на плечо свою легкую суму, Симон продолжил путь к самому высокому гребню, где каменные глыбы лежали особенно часто. Здесь он поужинает остатками своего скудного запаса провизии, потом продолжит путь через перевал и вниз к следующей низине до того, как вернутся его преследователи. Он надеялся, что отпущенная лошадь отвлечет их надолго…

Внезапно его размышления были прерваны высокой фигурой в темном одеянии, появившейся из-за камней в каком-то десятке шагов впереди.

* * *

— Баал! — воскликнул Симон, вновь инстинктивно потянувшись к отсутствовавшему мечу. Неизвестный двинулся к нему. С мрачным выражением лица Симон пригнулся, принимая боевую стойку, которой когда-то обучили его ненавистные римские тренеры.

Фигура приблизилась. Симон, разглядев человека, немного расслабился. Это был старик, высокий, с белой бородой, в темно-зеленых одеждах, расписанных символами, которые использовали персидские маги. И все-таки Симон оставался настороже, помня рассказы о колдунах, обитавших среди западных холмов.

— Приветствую тебя, незнакомец, — голос старика был таким же высоким, как завывания ветра. — Зачем пришел ты в земли Первого Города?

— Земли чего? — Симон выпрямился и осторожно приблизился к старику. — О чем ты говоришь?

— И разве ты не слыхал о том, что дух Первого Убийцы, который основал его, все еще живет среди этих утесов, поджидая неосторожных путников?

Симон окинул взглядом стертые погодой камни, редкую сухую траву, сгибавшуюся под порывами леденящего ветра.

— Да, я слышал эти истории. Но конечно же никакого города здесь никогда не было…

— Легенды правдивы. Ни один чужеземец не избежит опасности в этих землях. Ты должен уйти.

— Опасности? — Симон коротко и резко рассмеялся. — Разве ты не видел банды головорезов, что проскакали мимо? И, видит Баал, они охотятся за моей шкурой! Я прискакал сюда в надежде, что легенды их отпугнут, но очевидно им плевать. Но не беспокойся, старик, я не стану задерживаться надолго — только до заката. Потом я незаметно спущусь с холма, пока не вернулись эти ублюдки, догадавшись, что у моей лошади недоставало всадника. К рассвету я буду уже далеко отсюда.

— Не задерживайся, чужеземец. Ступай сейчас.

— Рискуя, что они вернутся и разглядят меня на открытом уклоне? Нет. Кроме того, мне нужен отдых и еда, — Симон оглядел одежды старика, отметив вышитые на ней многочисленные мистические символы. — Отчего ты так торопишься меня спровадить? Твои одеяния выдают в тебе мага, служителя Ахура Мазды. Ты и твои братья-колдуны что-то прячете в этих местах?

— Ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

— Ваши секреты меня не интересуют, можешь мне поверить. Спрячь меня на час, после этого я отправлюсь восвояси. Наверняка у тебя есть убежище где-то среди этих скал. Возможно, пещера? Вряд ли такой старик может выжить на этом склоне под ударами зимних ветров.

Колдун едва заметно кивнул:

— Пойдем же.

Вслед за ним Симон прошел короткий путь до громадной расколотой скалы, вокруг которой лежало множество камней, затем в один из узких разломов. За мгновение до того как они скрылись в разломе, Симон успел заметить крупного стервятника, устроившегося на вершине и наблюдавшего за ними черными блестящими глазками. С беспокойством он начал гадать, почему птица не улетела прочь, но потом осознал, что он без сомнения был фамильяром старого колдуна. Симону доводилось слышать, что многие персидские чародеи держали этих птиц, посвященных Ахура Мазде, в качестве помощников.

Через несколько шагов извилистая расщелина закончилась черной дырой пещеры, пол которой имел легкий наклон. Войдя внутрь, Симон заметил, что стены и потолок узкого прохода, хотя и покрытый множеством выбоин, был ровным, как будто его вырубили человеческие руки. Под ногами у него оказались ступени, настолько стертые, что впадина по центру почти превратилась в желоб, по которому ему приходилось передвигаться с большой осторожностью. Затем серый вечерний свет померк, и Симон заметил впереди смутное мерцание факела. В следующее мгновение он следом за своим престарелым проводником вошел в небольшую комнату, вырубленную в скале. Помещение было скудно обставлено: постель, деревянный стол и два табурета. На столе блестели в свете закрепленного на стене факела многочисленные пузырьки, бутыли и плошки, а в тени под столом стоял ящик, заполненный свитками. Рядом стояла жаровня на бронзовой треноге, а у стены — небольшой шкаф, за приоткрытой дверцей которого блестело еще множество склянок и фляг.

— Садись и ешь, — проворчал старик, расчищая угол стола. — Затем тебе надо уйти. Мои заклинания защитят меня от духа Убийцы, но ты будешь беззащитен после наступления темноты.

Симон презрительно фыркнул, сбросив на пол суму.

— Ха! Ты точно что-то скрываешь! Я не обычный путешественник, которого ты можешь запугать своими историями. Смотри, — он откинул плащ и позволил ему соскользнуть с плеча на пол. — Видишь ли, я тоже обучен искусству колдовства — магом из самой Парфии.

Старик пригляделся к вышитым на его красно-коричневой тунике желтым символам, некоторые из которых походили на те, что были вышиты на его собственных одеждах. Стоявший перед ним молодой маг был высок и худощав, но с развитой мускулатурой. Поверх одежды он носил широкий пояс, но ножны для меча и кинжала были пусты.

— Да, теперь я узнаю тебя, — произнес старик с меньшей подозрительностью. — Ты — Симон из Гиттона, ученик верховного мага Дарама. Я видел тебя несколько месяцев назад, когда вместе с несколькими жрецами моего ордена посещал Дарама в Персеполе. Он назвал тебя лучшим своим учеником.

Симон так же позволил себе расслабиться.

— Спасибо. Но твоя память лучше моей. Я помню визит, но не твое имя…

— Я — Кшастра, жрец ордена Верховных Хранителей. По крайней мере один служитель нашего ордена всегда находится здесь, на страже секрета, о котором не следует знать человечеству. Вот уже почти два года мы сторожим его. Это, по крайней мере, я могу рассказать тебе, так как ты посвящен во многие тайны магов. Возможно, я расскажу тебе больше. Но знай, никто в мире не должен ничего узнать — пока орден не решит, что настал правильный момент.

— Понимаю, — Симон достал небольшой сверток со своей провизией и развернул его на столе. — И, без сомнения, вы сами придумали все эти легенды об «Убийце» чтобы отвадить нежеланных гостей?

— Не мы придумали легенду, — ответил Кшастра. — Но должен признать, мы несколько видоизменили ее, добавили правдоподобия. На самом деле дух Убийцы не блуждает в этих скалах, но несколько слишком назойливых и любопытных странников пропали в этих местах, — благодаря нам, — а позднее их трупы без единой раны оказывались где-нибудь неподалеку от караванных путей. Но нам давно не приходилось использовать этот трюк. Ты — первый путник за многие месяцы.

Симон почувствовал пробежавшие по спине мурашки.

— И если бы я был обычным путником…

— То, что ты вовремя представился — большая удача для тебя, — Кшастра сухо улыбнулся. Потом отвернулся и принялся что-то искать в ворохе одеял на постели. Симон мрачно усмехнулся. Он как никто другой знал, что в арсенале колдунов было множество порошков и настоев, которые несли смерть, не оставлявшую никаких следов.

Старик вернулся и выложил на стол хлеб, вяленое мясо и флягу с вином.

— Не тревожься, Симон. Узнав больше, ты поймешь, почему мы вынуждены прибегать к столь отчаянным мерам. Мы делаем это ради блага всего человечества.

Симон кивнул, но, принявшись за еду, брал только провизию, которую принес с собой, запивая ее водой из своего бурдюка. Только после того, как старый маг съел несколько кусочков хлеба и мяса и сделал несколько глотков вина из фляги, он прикоснулся к предложенным яствам. Кшастра улыбнулся подозрительности, горевшей в темных, глубоко посаженных глазах гостя.

— Не бойся. Клянусь Ахура Маздой и его пламенным слугой Атаром, я не желаю тебе зла. Но расскажи, как случилось тебе оказаться среди этих пустынных скал, да еще и холодной зимой.

— Я присоединился к каравану, следовавшему из Персеполя в Сузы. Прошлым вечером на нас напала крупная шайка бандитов, и я попал в плен, — взгляд Симона стал мрачным, обращенным внутрь. — За то, что я оказал сопротивление и убил нескольких их товарищей, они оставили меня на верную смерть, связанным на заснеженном склоне. Мне пришлось увидеть, как они убивали всех мужчин и детей. Затем они изнасиловали женщин и убили и их. Но ночью я сумел освободиться из пут и украл лошадь, привязанную на самом краю лагеря, оставив за собой еще двоих мертвецов. Жаль, что я не успел взять их оружие! Остальные немедленно бросились в погоню за мной как стая волков. По крайней мере, в плаще, привязанном к седлу, оказался сверток с провизией. Я сумел ускользнуть от ублюдков, но они вскоре отыскали мой след, и с наступлением восхода стали меня нагонять. Подозреваю, они хорошо знакомы с этой местностью, и ваша сказка про «Убийцу» их не пугает.

Кшастра нахмурился.

— Должно быть, это Гатак и его «кольчужные всадники». Я наслышан об их кровавых преступлениях, но никогда он или другие бандиты не забредали так далеко от караванных дорог. Я видел лишь шестнадцать всадников, Симон. Должно быть, ты заметно проредил их шайку. Не удивительно, что они хотят отомстить! Дарам хорошо тебя обучил.

— Он обучил меня искусству исчезновения и многому другому, — ответил Симон, и в его глазах появился огонь мрачнее прежнего, — но сражаться и убивать меня научили римляне. Они убили моих родителей и продали меня на арену, где я развлекал их два года, проливая кровь.

— Теперь я вспомнил, — сказал старик. — Твой первый учитель, Доситей Самаритянин, помог тебе бежать и привез в Парфию, к Дараму, его бывшему наставнику. Это было четыре года назад, не так ли? Почему же теперь ты направляешься в Сузы, вопреки властвующим в этих горах бандитам и холодным ветрам?

— Я направляюсь в Рим.

— А, — Кшастра кивнул. — Понимаю. Ты думаешь, что твои тайные знания сделали тебя могущественнее, и ты сможешь вернуться и использовать их чтобы отомстить?

Симон не ответил, но в его глубоко посаженных, блестевших в свете факела глазах вспыхнула яростная ненависть.

— Я прекрасно понимаю, — продолжал колдун. — Твои чувства делают тебя достойным доверия нашего Ордена. Тебе предстоит узнать секрет, в который мы не посвятили даже Дарама или Доситея — это знание даст тебе власть еще большую, чтобы ты помог нам привести в исполнение наш план на благо всего человечества.

— Помог вам? — Симон покачал головой. — Нет, мне дела нет до ваших секретов и планов, я должен попасть в Рим.

— И ты попадешь туда, если пожелаешь. Но если ты решишь присоединиться к нам, твое могущество и твоя месть могут стать настолько величественнее! Не отказывайся прежде, чем узнаешь, что я предлагаю. Пойдем, Симон, следуй за мной.

Сказав это, старик поднялся и, вынув факел из держателя, прошел в угол комнаты, закрытый драным покрывалом. Симон поднялся за ним следом, но нахмурился, когда Кшастра отодвинул полотнище, продемонстрировав скрытый за ним темный ход около двух футов шириной.

— Следуй за мной, — повторил маг.

Симон подчинился. Покрывало упало за ними, а впереди в свете факела открылся узкий коридор. Через несколько шагов они оказались на еще одной лестнице вниз, на этот раз куда круче и длиннее, но куда менее стертую, заворачивающую немного вправо. После того, как они совершили по представлениям Симона около четверти разворота, лестница завершилась открытым пространством. Факел в руках старика едва освещал просторный зал приблизительно круглой формы, со сводчатым потолком.

— Подожди здесь, возле стены, — велел Кшастра, после чего стал обходить помещение, зажигая факелы, закрепленные на стене каждые несколько ярдов. Когда стало светлее, Симон смог разглядеть, что в центре находилась широкая круглая яма, расстояние от края которой до стен составляло около тридцати футов. Впадина до краев была заполнена чем-то, напоминавшим черную воду.

— Здесь во времена Первого Города находился запас воды, — пояснил Кшастра, завершая обход помещения. — Вот все, что осталось: этот зал, моя комната — и обтесанные ветром булыжники, которые ты видел снаружи.

— Невероятно! — пробормотал Симон. Сколько веков должно было пройти, чтобы превратить в бесформенные булыжники… — Целый город?

— По нынешним меркам — небольшое поселение. На самом деле, здесь была крепость, построенная Первым Убийцей, который боялся тех, кто последовал его примеру и теперь хотели убить его.

По спине Симона пробежали мурашки, когда он начал понимать, о чем говорит колдун. У него неожиданно пересохло в горле. Он слушал, не смея перебивать.

— Но Убийца был проклят великим создателем мира, Ахамотом, — продолжал Кшастра, — Демиургом, который создал Первого Человека, чтобы тот служил ему. За его мятеж на Убийцу был наложен Знак, и всякий, кто видел его, в страхе бежал прочь, и в конце концов ему пришлось оставить город и тех, кто последовал за ним, и скитаться по лицу земли, неся ненависть и смерть.

— Ты хочешь сказать, — изумленно воскликнул Симон, — что здесь был… город Енох?..

— Легенды многих исчезнувших рас — все неточные в той или иной степени — называли его множеством имен. Только в написанной столетия назад книге Остана, бывшего когда-то величайшим магом Персии, можно найти предания, которые могут претендовать на достоверность — и даже эти предания были записаны через много веков после того, как Убийца начал скитания по земле. Ты, разумеется, читал Остана, Симон. Помнишь ли ты строки, которые приписываются нечестивому пре-гиборийскому поэту Клемг-н-Экху?

Сказав это, Кшастра принялся декламировать на древне-персидском:

Как древний Первый бог в своем безумии решил создать Род смертных по собственному подобию. В слепом усилии он породил Низших созданий, что были полны его высокомерной глупости, Чтобы те были ему рабами. И они расплодились, подобно червям, по всей земле, Но один восстал в черной ненависти, Поклявшись, что не станет служить никакому богу. Не червь он, что извивается в космическом навозе, А беспощадный змей, полный адского гнева На самодовольную слабоумную ложь его создателя! Он избрал свободу, бросив вызов безумному богу, Своими руками убив собственного брата — Любимую игрушку и слугу божества. От отчаяния разум бога помрачился, И он узрел образ, беспощадно отражающий его недостатки В созданном им рабском племени. И в ярости он проклял того, кто бросил ему вызов, Обрек его на вечное безрадостное скитание и отметил Его Знаком Убийцы, чтобы всякий знал…

— Довольно! — нетерпеливо отмахнулся Симон. — Разумеется, я читал его. Это древний персидский перевод поэмы, которая якобы была написана много тысяч лет назад на языке, который давно утерян. Но не хочешь же ты, чтобы я поверил…

— Верь только тому, что видишь, — прервал его Кшастра. — Подойди, взгляни в бассейн.

* * *

Симон последовал за магом с любопытством, но вместе с тем на удивление неохотно. Кшастра остановился на краю углубления, поднял факел и слегка наклонился вперед, глядя вниз. Подойдя ближе к широкому бассейну, который достигал сорока футов в ширину, Симон с удивлением обнаружил, что вещество, заполнявшее его, не было водой и не отражало окружающих стен и факелов. Кроме того, его поверхность была размытой, так как вещество на поверхности смешивалось с воздухом. Неглубоко под поверхностью находилась площадка, от которой вниз вдоль края бассейна шла спиральная лестница.

— Смотри, Симон! Что ты видишь?

Сохраняя расстояние между собой и колдуном, Симон опустился на колени и заглянул через край. Несмотря на темноту, заполнявшую пространство внизу, он мог четко разглядеть все до самого дна, которое находилось на глубине, равной трем ростам высокого взрослого мужчины. В центре круглого пространства в самом низу находилось каменное возвышение, на котором находилось тело, казавшееся бледным по сравнению с окружавшей его тьмой.

— Что ты видишь, Симон?

Он не мог ответить. Он как будто находился во власти заклятия. Мужчина на возвышении казался высоким, но Симон не мог сказать с уверенностью, так как тело его было поразительно массивно — как будто мышцы трех силачей закрепили на костяке одного человека! И все же он был похож не на гориллу или гнома, а на могучий ствол дуба, который принял человеческую форму. Его торс и верхняя часть бедер скрывались под облегающей кольчугой персидского плетения, поверх которой была надета кожаная куртка. Могучие ноги были обнажены, а на ногах — сандалии, ремешки которых обхватывали икры. Пояс затягивала широкая перевязь, от которой через левое плечо был перекинут кожаный ремень, а из-за правого выглядывала рукоять меча, старинной ковки, судя по той небольшой части, что была видна Симону.

Но наибольшее изумление Симона вызвало лицо — жестокие, грубые и в то же время поразительно выразительные черты, которые даже после смерти казались напряженными и готовыми сложиться в угрожающий оскал. Обрамляли его рыжие волосы по плечо и короткая рыжая борода.

Симон неожиданно испугался, что глаза мертвеца могут вот-вот открыться — и отпрянул от края.

— Это — Убийца, — спокойно сказал Кшастра. — Тысячи лет он скитался по земле под многими личинами, неся людям ненависть и зло. Но два года назад нашему ордену Верховных Хранителей удалось избавить человечество от его проклятия, заманить его с помощью заклинания и иллюзий в этот регион и заключить его в ловушке.

— Но… — с трудом выговорил Симон. — Как?..

— Даже у могучего Убийцы есть человеческие слабости. На рассвете времен он любил женщину по имени Лулуа, с которой он произвел народ, который и основал этот город. Позднее Лулуа была убита Первыми богами за ее неправедность. С помощью магических ритуалов, которые мы отыскали в книгах куда более древних, чем даже писание Остана, наш орден сумел послать манящий образ этой женщины в сны Убийцы и таким образом заманили в эту область и, в конце концов, с помощью предавших его головорезов, в эту яму. Затем мы наложили на него связывающее заклятие и выпустили в бассейн эту смертоносную темную субстанцию, что теперь окружает его. Смотри, — Кшастра опустился на колени и опустил факел в вещество, которое не было похоже ни на жидкость, ни на газ. Огонь тут же замерцал и потух. — Ничто не может дышать там, внизу. Никто не может приблизиться и помочь ему.

— Но… зачем? — сумел наконец произвести Симон.

— Чтобы человечество могло наконец обрести покой! — колдун выпрямился и уставился на него горящими глазами. — Чтобы не было больше убийств, войн, безумия и насилия, которые его бунт против Первого бога принесли в мир!

Симон рассмеялся, парализовавшее его изумление испарилось.

— Что за глупости! Даже если этот мертвец — тот, кто ты говоришь, — чему я совершенно не верю, — что принесли вам ваши усилия? За те два года, которые, как ты говоришь, он был заключен здесь, мир не видел облегчения от насилия и убийств, от войн, грабежей, нападений бандитов вроде тех, что преследуют меня. Более того, сам Рим, средоточие всех земных грехов, за эти два года пережил два самых чудовищных и смертоносных кровопролития, первое из которых было начато префектом Сеяном, второе — безумным императором Тиберием. Во время второго погибла и моя возлюбленная Елена…

Эмоции одолели Симона, и он стоял с горящими глазами, сжимая и разжимая кулаки. Кшастра кивнул с печальным пониманием во взгляде.

— Ты поможешь нам, — сказал он. — Ты понимаешь. Ты поможешь освободить мир от ненависти и зла.

Симон глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться.

— Ты не ответил мне. Если этот мертвец в яме — действительно источник всего зла…

— Он не мертв, Симон. Он даже не спит. Он всего лишь… заторможен. Я уверен, что даже сейчас он способен слышать каждое произнесенное нами слово.

Симона передернуло, но он тут же отогнал страх раздраженным взмахом руки.

— Ты все еще не ответил на мой вопрос, Кшастра! Почему на земле все еще существует насилие?

— Убийца разносил зло в течение многих тысяч лет, — старик пожал плечами. — Можно ли ожидать, что оно сойдет на нет так скоро? Может потребоваться еще много лет…

— И еще, — перебил Симон, — зачем вообще удерживать его здесь живым, если он настолько порочен? Он что, бессмертный бог?

— Нет, Убийца смертен, как любой из нас, хотя, вероятно, он — лучший боец, какого видела земля. Проклятие древнего бога, против которого он поднял свое нечестивое восстание, лишило его надежды на мирную смерть от старости, но только его поразительные воинские навыки и инстинкт выживания позволили ему оставаться в живых все эти годы.

— Тогда я спрошу снова: зачем вы держите его живым?

— Чтобы когда мир очистится от безумия, и на всей земле наступит мир, мы могли предъявить человечеству источник всех их грехов, — Кшастра выпрямился, в его глазах вспыхнул фанатический огонь. — И тогда наш орден сможет показать людям путь, которого им следует придерживаться в будущем, чтобы их не постигло прежнее наказание. И если они отвергнут пути истины, мы сможем вновь пробудить Убийцу!

Симон едва не отпрянул от старика, таким безумием веяло от его влажных глаз и хриплого голоса.

— Другими словами, — заметил он, едва сохраняя ровный тон, — ты и твои собратья по ордену хотите подчинить человечество своей воле.

Кшастра мрачно усмехнулся.

— Мне кажется, Симон из Гиттона, ты составил о нас неверное и извращенное представление. Я надеялся, что ты поймешь. Наш орден думает лишь о благе всего человечества…