Режиссёр. Инструкция освобождения

Она сделала вид, что не услышала, а я сделал вид, что ничего не говорил. Вместе мы сделали вид. Это нас немного сблизило.

Встретиться с владельцем бара оказалось просто. Я сказал бармену, что хочу поговорить с хозяином, и он показал на компанию женщин в глубине лаунж-зоны.

– Вон та, с короткой стрижкой.

Она сидела с двумя подружками ее возраста и курила кальян. В ее облике было что-то алькапоновское, как если бы Аль Капоне был женщиной и у него была внучка. Рыхлые дамы сидели на подушках, растягивая рты в жаркие подобия улыбок. То есть они не улыбались, а делали вид, что улыбаются. Вместе они делали вид, и это «вместе» их сближало. В их закутке было душно и густо пахло косметикой на основе масла жожоба. То и дело они прыскали со смеху безо всяких причин.

Принюхавшись и присмотревшись, я усомнился в гениальности хозяйки, но знал по опыту, что самые неожиданные сочетания могут принести пользу.

– Можно к вам присоединиться, девочки?

«Девочки» уставились на меня как на проигранную в карты звезду микрорайона. Я физически ощутил жирные пятна от их ртов на моих поверхностях. Инстинктивно приняв позу Гитлера, вспомнил фильм Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм». Ромм издевательским тоном обращал внимание зрителей на привычку Гитлера прикрывать руками причинное место. В тот момент я был Гитлером, а они – другими, кто смотрит на него.

Говорят, внешнее компенсирует внутреннее, а иначе объект разорвет в клочья. То, что сделал Гитлер (война, лагеря, автобаны, газенваген и «Фольксваген-жук»), лишь малая компенсация тому, что он чувствовал. Это сверх-ад. Я его немножко познал, словно пригубил отдаленный его аромат, заглядывая в жирные рты трех расфуфыренных теток. Всего пара молекул, а вставило как от нашатыря.

72

Я уже давно сидел на их подушках. Разговаривали ни о чем: сплошные «хи-хи», «ха-ха». Их руки гладили мои бедра. Длинные, широкие, маникюренные по-французски ногти яркими жуками ползали по моим ногам. Время бездарно утекало. Я почти видел, как оно засасывается в их клоунские рты. Вот почему они так много болтали. Они жрали мое время.

Мы болтали о каком-то сельском хозяйстве. Я вскользь упомянул, что знаю одну контору, закупающую семена подсолнечника, и продиктовал вычитанный в газете адрес и телефон. Оказалось, что до бара «Капоне» здесь была пельменная, а хозяйка была заведующей. Потом волшебным способом стала собственницей, не заплатив ни гроша.

– Почему «Капоне»? – спросил я.

– Это мой сын придумал. Он здесь всем заправляет.

Так вот кто гений.

– А где он?

– Ты его видел. Он диджей.

– Понятно.

Еще один малолетка.

Резко, как после щелчка пальцев, мне стало скучно. Я перестал думать о том, что нравится. Думал о том, что не нравится. Дурная трата времени – гениев не бывает, а есть везунчики, которым повезло совпасть по форме и весу с дырочкой и ячеечкой в том месте, где выгодней всего. Весь порядок вещей, сложившийся в красивый инь ян, сложился сам, как всегда складывался без посторонней помощи. Надо было посетить другие заведения, чтобы увидеть то же самое. Ушлая мамаша, прыщеватый сынок, пара-тройка завистливых подруг – все вместе называется халява, милосердие и милость. Я не любитель ходить по клубам – вот и попался. Надо было сразу уйти, а не смотреть, как тетки жрут мое время. Но тетки жрали не только время, а что-то еще. Что-то такое, от чего пропала моя легкость, с какой обычно посылаю нахуй. Чем дольше сидел с ними, тем труднее было сбежать. Будто кто-то стоит сзади и давит на плечи.

Выручил естественный ход событий: я обрыгался. К их душному жожоба подмешался мой запах детства. Он был сильнее всех запахов на свете, ведь это самое первое в жизни, что я помнил. Он привел меня в чувство и разрушил их жлобские чары.

73

Единственным лучом света в темном царстве рыхлых сук был вопрос: «Чем занимаешься?»

Я любил этот вопрос. Он меня заряжал. Он был штекером, а у меня был штепсель в виде ответа: «Я? Психоаналитик. Вот визитка».

Впервые в жизни я говорил о себе правду. Не сочинял яркую сказку о прошлом, а правду. Самуил Маршак и Агния Барто не врали: правду говорить приятно.

У меня был реальный бизнес, офис на холме и реклама в газете. Но моя правда невероятно звучала и вызывала только улыбку. Хорошо, что я позаботился о визитках. Печатному слову, где бы оно ни печаталось, верят охотнее, чем сказанному вслух. Если я зайду туда, где бывают люди, и скажу: «Я космонавт», подумают, что я идиот. А если покажу удостоверение космонавта или хотя бы визитную карточку, никто не станет сомневаться, что я летал или полечу в космос. Ведь не все настоящие космонавты по-настоящему летали в космос, но у них есть настоящие бумажки, где написано, что они настоящие космонавты. Моя правда подтверждалась бумажкой.

У меня был диплом психотерапевта, сделанный из настоящего диплома специалиста по химическим технологиям огнеупорных неметаллических и силикатных материалов. Его сделали там же, где визитки.

74

Из бара ушел поздно. Вызвал такси «Чикаго-911». Решил переночевать в офисе, чтобы обжиться. Оставил таксисту несколько визиток. Пусть раздаст или выбросит в окно. Ветер тоже может пригодиться.

Приехал. Открыл дверь, вошел. Сквозь жалюзи просачивался яркий свет и ложился ровными полосами на стену. Я увидел свою тень на полосатом фоне. Смотрел на нее, не снимая шляпы. Достал пистолет. Тень зашевелилась. Не моя, а гангстера из Чикаго тридцатых годов.

Я здесь, с игрушечным пистолетом, а он – в Чикаго тридцатых годов, с настоящим кольтом сорок пятого калибра, а тени у нас одинаковые. Мы смотрим на одну тень, разделенные временем, как влюбленные, разделенные континентами, видят одну луну.

Я боялся сойти с места или как-то по-современному пошевелиться, чтобы не спугнуть магию. Свет и тень. Что еще нужно человеку для счастья?

75

Двумя днями ранее я не знал, что делать, и хотел повеситься, а сейчас я господин в костюме и шляпе. Карманы набиты визитными карточками, которые при желании превратятся в деньги. Одежда пропахла сигарным дымом, а в мой офис на холме свет просачивается сквозь жалюзи. Раньше было понарошку, а теперь по-настоящему. Я психоаналитик. Ко мне придут люди. Я им буду рассказывать, как жить, как делать. Они будут ловить мои слова, впитывать советы. Те слова, что раньше слышали бесплатно, станут для них платными. Это ли не чудо?

Я дрожал от предвкушения. Я был посвященным в тайну, которую никто не знал, словно я среди спящих в палатке летнего лагеря. Вечером все нажрались и спят. Один я не сплю. Ползаю по спящим. Делаю что хочу, а они не просыпаются. Лапаю девок, пинаю пацанов, ведь никто не узнает. Все спят, а если кто проснется, то подумает, что я – сон, и снова уснет. Я могу делать все что захочу, пока все спят. Спрятать вещи, разрисовать фломастером чье-то лицо, поменять спящим позы, уложить недоступную красотку между двумя прыщавыми задротами, которые наяву даже мечтать не смели о таком счастье. Много всякого. А когда они проснутся, то никогда не узнают, что их кое-что связывает. Я главный в этом сонном царстве. Но если еще кто-то не спит, то мне не повезло. С ним придется делиться или притворяться спящим. Все спали, кроме этого малолетки. Но он не знал, что я тоже не сплю. Значит, я на шаг впереди.

На малолетку я больше не сердился. Он, конечно, молодец – раньше меня додумался стать фальшивым психиатром. Сам бы он не додумался. Мал еще. Кто-то ему помогал. Или он подражал кому-то, как я подражаю ему. А тот, кому он подражал, тоже, наверное, подражал, и так, по цепочке, я могу проследить до самого первого и узнать то, чего не знает второй, третий и все последующие.

Я не знаю, зачем мне это нужно, но мне этого хочется. Когда думаю об этом, становится уютно и хорошо, словно у меня есть настоящая цель в жизни, то есть настоящее оправдание всему тому, что со мной происходит.

Я развернул надувной матрас и укрылся заранее припасенным одеялом. Засыпая, вспоминал толпящихся у входа в клуб. Скучающие парни и девушки. Стоят, переминаясь с ноги на ногу, дрожат от предвкушения счастья. Надели на себя все самое красивое и не смотрят друг другу в глаза. Как мотыльки липнут к яркому и блестящему. Послушно и бесстрашно летят в неведомую дыру, откуда сочится яркий свет. Мы одинокие существа, и все, что мы делаем, – все для того, чтобы нас полюбили.

76

В тюрьме уснуть трудно. Всегда ловлю тишину. В шумной хате это сложно. Но я сумел в шуме найти червоточину и прислушаться к ней. Сначала она маленькая, то и дело ускользает. Я долблю ее вниманием. Глубже и глубже, пока не оказываюсь в кромешной тишине. Это темнота звука, а вокруг орет радио, галдят голоса. Так я засыпаю. И просыпаюсь там, где ничего не помню о том месте, где уснул. Где-то в каменном веке, в пещере у костра.

Я маленький, пяти лет, а не такой, как сейчас. Поэтому чувствую себя маленьким здесь, во сне, а тело взрослое. Давно заметил, что сколько ни взрослей, а пока не гляну в зеркало, все кажется, что мне пять лет, не больше. Вот почему любой мой страх не страшнее волка. Рядом, на прелых шкурах, спят отец и мать. Моя живая сестра не спит. Поддерживает огонь. Странно, но здесь она старше меня, а всегда была младше и умерла в девятнадцать лет. Здесь ей как раз девятнадцать, а мне почему-то пять. Она давно проснулась и ждет, когда проснемся мы. Снаружи ночь, но в пещере безопасно. Прошло, наверное, часа два, как мы уснули, а во сне – уже целая жизнь. В глубине пещеры какие-то люди. Все спят. Их не видно. Силуэты, храп. Успокаиваюсь, когда вижу всех живыми и здоровыми. Потом смотрю: до утра далеко, можно еще поспать. Снова засыпаю, потому что ничего не помню из того, что снилось. Если бы помнил, ни за что бы не уснул.

На воле, бывало, снились кошмары. В тюрьме кошмары не снятся. В тюрьме просыпаюсь в кошмар, а засыпаю в… не знаю, как назвать… во что-то хорошее. Для плохого сна есть название – кошмар, а для хорошего не придумали. Что считать сном, я еще не решил. Там я не помню ничего из этой яви, будто ее нет, а здесь помню разные сны. Там просыпаюсь – и нет тюрьмы, даже исчезли воспоминания о ней. Хожу, живу. Настолько реально, что нет сомнений, а здесь – сплошные сомнения. Сегодня так, а завтра не так. Зыбко, как кисель. Чувства изменяют: глаза, уши, вкус, нюх. Каждый раз по-разному, а там – боль больнее, вкус вкуснее и любовь всем телом, а не головой и членом. Здесь лишь кончиками пальцев, пугливо и брезгливо, а там – без страха, полностью и ни о чем не жалея. Когда просыпаюсь здесь, остается ностальгия за сном, а там – ностальгии не бывает, потому что ничего не помню о том, что здесь. И если там ощущения реальней и я их запомнил, то, может быть, тот мир реальней, чем этот?

77

Я спрашивал любого зэка: хочет ли он так уснуть, чтобы не проснуться? Чтобы исчезла тюрьма и кошмар закончился? Чтобы не было этого сраного порядка, где все устаканивается и обретает свое место, каждый сверчок знает свой шесток, взвеси расслаиваются по плотности, молекулы воды кристаллизуются в правильную снежинку, все отлажено и нет места мятежному, есть только функция и полезность, бесполезный тоже полезный, потому что занимает ячейку бесполезного, играет роль независимого?

Любой отвечал, что да, он, засыпая, мечтает покинуть структуру, которая жует его ржавыми зубами, подгоняет под себя, отсекая ненужное, добавляя нужное, чтобы он был незаметен и выгоден. Он засыпает, чтобы не слышать боль на свежесрезанных местах и не расчесывать уродливые наросты. Или наоборот, страшно до паники уснуть и что-то пропустить. «Забыться» и «не забыться» накатывает волнами. Большое пульсирующее сердце над тюрьмой. Отчаяние сменяется надеждой и наоборот. Зэки живут внутри большой пульсирующей личинки. Сердце тюрьмы. Потом мне сказали, что сердце тюрьмы – это котловая хата, а не то, что я себе придумал.

78

В котловой хате сидит смотрящий за тюрьмой. Он держит общак, так мне сказали. Из котловой хаты, как вены от сердца или паутины от паука, расходятся дороги. Дороги – это связь между хатами. Дорог всего семь. Первая – мокрая, по канализации. Вторая – сухая, по воздуху через решку. Третья – ноги, при помощи продольных и хозобслуги. Четвертая – кабуры, замаскированные дыры в стенах. Пятая – дуйка или вентиляция. Шестая – луна, или светильник, спрятанный в сквозной нише под потолком, и седьмая – … седьмую забыл. Но их семь. Зэки суеверны, и число дорог не случайно. Будь пятерка счастливым числом, дорог было бы пять, а восьмерка… пришлось бы придумать восьмую.

В два часа ночи гул голосов нарастает. Минут сорок все громко разговаривают. Всеобщее возбуждение затухает к трем часам утра. Так каждую ночь. Можно сверять часы. Что-то действует на них извне. Солнце или луна. Прилив-отлив. Физика и химия. Они базарят, не ведая, что подчиняются чужой воле. Самая близкая и явная чужая воля – это воля небесных светил. Неявная – паразит, что прячется в хате и пульсирует, как большая жирная личинка.

79

Здесь бывает очень страшно и очень весело. Весело бывает, когда кому-то страшно, а страшно, когда всем весело. Чего на воле не замечал, здесь вынужден замечать. Приключения в замкнутом пространстве, и некуда деться от приключений. Дни тянутся медленно, но жизнь в тюрьме быстрая. Каждый день не похож на следующий. Один человек меняется несколько раз в сутки. Сейчас он добрый друг, делится пайкой и угощает чаем, а через пять минут он злой враг и поддакивает тому, кто меня ненавидит.

Зэк разный, как калейдоскоп. Изменяется со скоростью мыслей в голове между хорошим и плохим и тем, что нравится и не нравится. Театр с маленькой сценой, где разыгрывается бессчетное число постановок, при однообразных декорациях и без кулис. Вот где я оказался.

Когда кому-то хорошо, видно и того, кому плохо. На воле кто-то веселится и радуется, и кажется, что всем весело. Большие расстояния, и не видно, что за горизонтом кто-то плачет. С ума можно сойти, наблюдая все это в одно время в одном месте на расстоянии вытянутой руки.

Свобода щадит людей. Можно всю жизнь прожить на воле в радостном неведении, не подозревая о тех, кто платит за твое неведение слезами. На воле я могу верить, а могу не верить, потому что не все вижу своими глазами и часто пользуюсь чужими суждениями. А в тюрьме все вижу и сам участвую в том, что вижу, и ничего не остается, как верить. Можно закрыть глаза, можно открыть – ничего не исчезнет. Я как Алекс де Лардж из «Заводного апельсина», которому в глаза вставили спички и заставили смотреть на ужасы.

80

Люди жрали людей, как в сказке Герберта Уэллса «Машина времени». Это червь, поедающий свои экскременты. Не дождевой червяк, одинокий и грустный, – все одинокие кажутся грустными. Глубоко задумываются о себе и нуждаются в сырости. Трогательно и печально тянутся к дождю, попить водички. Живут поодиночке, в стаи не сбиваются и ничего им, кроме горстки земли, не надо. Это не добрый дождевой червяк, а злой глист. Такой голодный, что готов сожрать себя и свое говно, поэтому он так себя ведет. Голова пугает, а хвост с перепугу срет.

Многое стало понятным, и такое, что раньше было непонятным. Я раньше удивлялся, когда видел немотивированную агрессию. Теперь знаю, что она мотивирована. Это голод. Чем хуже хвосту, тем лучше голове.

Страх был общим. Все боялись. Голова боялась, что станет хвостом и обосрется, а хвост боялся, что недостаточно посрет и будет за это наказан. Я боялся вместе со всеми, но у меня была желтая книга. Я открыл ее наугад и сразу увидел картинку: древний змей кусает свой хвост. Символ вечности и бесконечного повторения – уроборос.

Модная фраза малолетки «Ищите причину бед в себе» стала означать «Жрите свое говно», или «Будьте как черви», или просто «Уроборос». Звучит как заклинание иллюзиониста: «Уроборос!» Самокопание и самоедство. Вот так действовала на меня желтая книга. Она все объясняла. Вещи, которые раньше были чепухой, обретали смысл.

81

В тюрьме я не видел созвездий, но привычка осталась. Я видел другие структуры. Они были просты, как макаронина, но состояли из сложных элементов, будто взяли наполненный линзами и призмами электронный телескоп и сделали из него палку говно мешать.

Сначала каждого можно описать, одним словом. Словно в хате не люди, а заготовки людей. Плоские вырезки из газетных объявлений «Их разыскивает милиция». Потом пришел я и начал усложнять. Добавлять мяса и выпуклостей. Кто-то сразу понравился, кто-то не сразу или совсем не понравился. Люди задвигались и заговорили. Усложнились настолько, что дальше некуда. Потом они сбились в кучки. У людей принято сбиваться в кучки. Вместе не так страшно. Все стали одним многоруким, многоногим существом. Я постепенно терял из виду каждого и видел общее, которое с одной стороны жрало, а с другой с перепугу срало. Общее было тупым, жадным и голодным, но, приблизившись к каждому отдельно, можно было неплохо пообщаться на умные темы. Когда снова отдалялся, то на общем фоне все тупели и упрощались до одного-единственного слова, которым можно описать человека с первого взгляда и при первой встрече. В тюрьме это слово называется «навес», а на воле – «кличка» или «прозвище».

Это первобытнообщинный строй, где имя дается человеку за заслуги и на что он похож. Индейские имена. Белый Клык, Большой Змей. В тюрьме все проще и быстрее. Не два слова, а одно. Клык, Змей, Большой, Белый.

Навес – это название того, что сразу видно. Червь видит самую выпуклую часть и выпячивает ее до гротеска. Так называемое «я», упрощенное и схематичное, как карикатура. Слово-ярлык, которое навесили. Нет «я» – нет навеса и дергать не за что. У смотрящего за тюрьмой навес был Пантус. В нем слышна его смерть кощеева. Его компромат и погибель. Кто знал его тайну, тот им управлял. Меня же нарекли Режиссером. Задали девчачий интерес: «Кем был по свободе?», чтобы знать, как ко мне относиться. По старой привычке ответил: «Был режиссером».

– Режиссером?? – старая реакция с двумя вопросительными знаками.

– Ага. – Быть режиссером приятно даже в тюрьме.

– Наверное, очень интересно.

– Нормально.

В моих ответах изменилось только время. С настоящего на прошлое. Добавилось слово «был».

– Много зарабатывал?

– У меня был доход.

– Ну примерно, сколько в месяц?

– По-разному бывало.

– А какие фильмы ты снял?

Вопросы задавал смотрящий за хатой, похожий на злого джокера из колоды карт. Глумливый рот на фоне лысой башки. На его плече красовался синий клоун в колпаке с тремя красными бубенцами. Навес был Виха. По масти жулик, то есть жульничал в картах, жил игрой. В тюрьме грузился за карточными долгами: следил, чтобы они вовремя выплачивались и десять процентов шло на развитие бандитизма.

82

На шестой день я еще не привык к тюрьме. Ходил с небритой грязной головой и не был похож на зэка. Виха кривогубо спросил:

– Чего такой грустный, Режиссер?

– Я совсем не грустный. Просто у меня такое лицо.

– Просто? Забудь слово «просто». Его здесь нет. Слышишь?

Он не видел фильм, где молодой японец говорит подружке: «Я не грустный. Просто у меня такое лицо».

Виха слышал эту цитату впервые и улыбнулся, как я улыбался, когда смотрел это американское кино с японцами в главных ролях («Таинственный поезд», Джим Джармуш).

– У меня такое лицо.

– Лицо проще делай, Режиссер. Подтягивайся к дороге. Будешь дорожником.

Быть дорожником – это всю ночь трогать руками обоссаную веревку, потому что главная дорога – мокрая. Она идет по сточной системе.

83

В тюрьме самая ценная вещь – веревка. Здесь у веревки свой навес – «канат». Или «конат», как говорят безграмотные зэки, а грамотные за ними повторяют, потому что безграмотные главнее грамотных – их больше.

Поначалу я думал, что конь – это сравнение с вьючным животным, но долго думая об одном и том же, как принято в тюрьме, додумался.

Конь – культовая вещь. Его хранят, как реликвию. Утеря коня – серьезный проступок. Свитера и сумки распускаются на нити, чтобы сплести крепкого коня. Плетение коня – целый ритуал. Чем бы зэк ни занимался, он обязан бросить личное ради общего. Нет дел важнее изготовления этой дряни.

Конь, как любая веревка, похож на глиста. Глист – это червь, живущий в теле человека и любого другого существа, очень тонкий и длинный. Неопытный глаз спутает его с веревкой. Иногда жертва избавляется от глиста через анальное отверстие, и тогда говорят, будто она веревку проглотила.

Зэки поклоняются червю слепо, думая, что дорога нужна для связи, а я знаю, что это поклонение божеству. Потому что червь – это божество, которое нуждается в поклонении, иначе он перестанет быть божеством. Недаром его картинка есть в желтой книге.

Карточные игры, столь популярные в тюрьме, тоже дань божеству. Карточная масть «черви» и игра «солитер» – названия говорят сами за себя.

Дорожник – главный жрец червя. Он пускает символического змея в канализационные тоннели, которые символизируют кровеносную, нервную и пищеварительную систему любого живого организма. Чтобы пустить червя, нужно сильно поклониться. До самой дючки, ощутить глубину и тайну ее недр. Сквозь грязь и вонь струится конь и соединяется с конями других хат, доставляет малявы, непромокаемые пакеты с куревом и чаем. Несет благо в разные хаты. Все замыкается в котловой. Здесь голова тюремного паразита по имени Паша. Его навес Пантус. Он смотрящий за тюрьмой. Фаворит червя и наркоман.

Пантус, почти вантуз. Палка с присоской: инструмент для прочистки унитаза. Модель глиста из дерева и резины. Точнее навеса не придумать для главного на тюрьме. Поменяли пару букв и как бы замаскировались.

84

Большинство зэков наркоманы, у которых передышка от наркотиков. В тюрьме не хватает кайфа, поэтому они жадные до удовольствий. Находят их в чем попало. В еде, сне, чае, куреве, разговорах. Копят удовольствия, как монетки в копилку.

Много внимания уделяется «базаркам». Считается, что умение правильно «прибазарить», то есть разговором подчинить себе ближнего, пригодится на лагере, где сидят основной срок, а тюрьма только начало. В «базарках» запрещены три слова: «спросить», «просто» и «думать». Без этих слов речь зэка резкая, а для нежного уха страшная. Слабого или непривычного человека она вводит в ступор. Он цепенеет и его можно, как кролика, понемногу поглощать.

Зэки объясняют себе запрет этих слов так: «Спрашивают мусора, когда допрашивают», «Просто – это девяносто (раз в жопу)», «Думают кони, у них голова большая». А на самом деле червь не любит слово «просто», потому что чем сложнее, тем больше суеты и копошения. Не любит «думать», потому что думать – не делать, не суетиться и не копошиться. Не любит слово «спросить», потому что спрашивая можно узнать, а кто не знает, лучше спит. Червь простой, как макаронина, трубка о двух концах, а хочет быть сложным и важным. Желание казаться сложнее, чем на самом деле, объясняет многие глупости и парадоксы, какие бывают вокруг и удивляют. Суета и копошение – признак червивости. Все черви одинаково делают: суетятся и копошатся. Посмотреть со стороны – копошатся. Изнутри – суетятся.

85

В секу заглядывает продольный и видит, что копошатся. Разбрелись кто куда и чешут яйца от скуки. Вода журчит на дальняке – кто-то срет. Ходят, сидят, лежат, чай пьют, курят, играют в нарды, шахматы, разговаривают. Кто на что горазд, лишь бы убить время.

Продольный уходит, не заметив ничего подозрительного. Так же и я, когда смотрю на червей, думаю, что они копошатся и никакого смысла в их копошении нет. А он есть.

Те, кто ходят будто просто так, на самом деле ходят не просто так. Они заслоняют тех, кто сидит, потому что те, кто сидит, не просто так сидят, пьют чай и играют в шахматы – они делают запретные вещи: мастырят заточки, плетут коня, крутят маслины, шпилятся под интерес, гонят сэма, набивают наколки и загоняют шарики под шкурку. Все, кто сидит и маскируется под чаепитие, на самом деле заслоняют тех, кто лежит на шконках и занимаются делами поважней, настолько важней, что лучше о них промолчать. Так же, как те, кто разговаривает ни о чем, на самом деле маскируют своими голосами тех, кто разговаривает о важных вещах не для левого уха, а тот, кто журчит водой на дальняке, маскирует того, кто точит заточку или долбит под нарой кабуру в соседнюю хату. Все делают одно дело – суетятся. Одни прячут, а другие прячутся. Продольному кажется, что все копошатся, ему виден только хаос. Паразит на то и паразит, чтобы выглядеть безобидно, и продольный, заглядывая, видит только случайности, но ничего случайного. Я это знаю, потому что был внутри и снаружи, а продольный только снаружи. Поэтому он знает и видит вдвое меньше, чем я. Я – как два продольных, а он – как половина зэка.