Матрица жизни на Земле

– Юрий Иванович! Не перебивайте, пожалуйста! – попросил Андрей Князев.

– Ладно.

– Вы, наверное, меня поймете, – Анис Хатыпович покосился на Юрия Ивановича, – что в бред о том, что эта австриячка хотела превратиться в воду, я не поверил. Но она знаете о чем еще говорила? Она говорила о том, что если даже и воду не пить, она может стать ангелом, которому никакой пищи не нужно… Более того, если она перестанет не только есть и пить, но и…

– Чего-чего? – не понял Юрий Иванович.

– Если она перестанет… – Анис Хатыпович почесал затылок, – если она перестанет… м-м… думать о чем-либо материальном, а будет думать только о возвышенном, то она может стать высшим ангелом, тем ангелом, который близок к Богу. А это здорово, быть высшим ангелом, говорила австриячка! Но сейчас она готова превратиться всего лишь в… воду, но не в ангела, тем более в высшего. О, какая чушь! Какая чушь! Ты представляешь, шеф, как трудно мне на моем месте каждую чушь иностранного больного выслушивать… российскую деликатность показывать. А старушка эта, австриячка…

– Прозрачненькая, – не сдержал обещания и вставился Юрий Иванович.

Неужели и в самом деле существуют другие миры, где может жить человек?

– Да, да, она! – стал раздражаться Анис Хатыпович. – Старушка эта… м-м… прозрачненькая… все время приговаривала, что зрение разным бывает: иногда появляется зрение, с помощью которого ты можешь водный мир видеть, иногда – зрение, позволяющее видеть мир ангелов, иногда – зрение, дающее возможность заглянуть в мир высших ангелов. И, естественно, она…

– Австриячка, – Юрий Иванович кинул ехидный взгляд на Аниса Хатыпо-вича.

– Да, да, именно так, – не стал спорить Анис Хатыпович. – Так вот она, пр… австриячка, мне говорила, что ее зрение в других мирах ее вполне устраивало и что не было никакого смысла ехать в холодную Россию, чтобы восстановить зрение в обычном мире, где живут не только хорошие люди, но и много таких плохих, таких плохих, как, например…

– Немка, – пришел на помощь Юрий Иванович.

– Вы имеете в виду невестку, Юрий Иванович?

– Да. А кого же еще? Невестки они еще хуже свекровей! Если свекровь – старая стерва, то невестка – молодая стервь, – тоном, не терпящим возражений, произнес Юрий Иванович.

Юрий Иванович Васильев: – Если свекровь – старая стерва, то невестка молодая стервь

– В общем, шеф, – устало обратился ко мне Анис Хатыпович, – наслушался я от иностранных больных такого… и все из-за нашей российской деликатности.

Какие они, Другие Миры?

Я опустил голову и задумался. Потом я встал, закурил и подошел к камину. Я понимал, что бред полоумной австрийской старушки нельзя воспринимать всерьез, но что-то любопытное было в том, что она, старушка эта, не хотела прозревать и хотела уйти в другие миры, странные и загадочные другие миры.

Э. М.: Мой заместитель по диагностике Амир Рашитович Шарипов хорошо разбирается в сути бреда слепых пациентов, желающих уйти в другие миры. Он с ним борется, выводя их в реальный мир.

– Другие миры, другие миры… – тихо проговорил я.

– Чего? – отозвался Юрий Иванович.

– Да так, – ответил я.

А мои мысли уже крутились и вертелись на полную катушку. Аж клокотало все во мне!

– Другие миры, другие миры… – раз за разом повторял я про себя и, конечно же, ничего не мог понять.

От того, что я ничего не знал о других мирах, я начал, вроде как, немного злиться, но вскоре унял в себе это негодование, поскольку до моего сознания с тяжелым скрежетом дошел постулат, что тебе, человеку, дозволено знать столько, сколько дозволено.

Но как хотелось знать больше! Как хотелось! Как хотелось своим сознанием внедриться в глубины мироздания, чтобы хотя бы чуть-чуть ответить на вопрос – кто ты?! Но… мое сознание плавало здесь, в этой комнате с камином, где пила чай уставшая хирургическая бригада вместе с моими секретарями, Анисом Хатыповичем и Юрием Ивановичем. Все было так по земному, так по земному! А так хотелось знать больше!

Я чуть ли ни с головой засунулся в камин, выдувая туда дым сигареты. Я пристально посмотрел на огонь, почти обжигая лицо и как-то сильно-сильно, по-детски сильно, подумал на полную мощь, подумал так, что аж в затылке засвербело.

– Шеф, ты чо, головой решил камин подтопить? – прозвучал голос Юрия Ивановича.

– Задумался я что-то, – пролепетал я.

А в голове непрерывной вереницей бежала мысль без ответа – «другие миры, другие миры, другие миры…». Мне даже показалось, что это словосочетание «другие миры», повторяющееся раз за разом, напоминает стук вагонных колес – «тук-тук, тук-тук, тук-тук…».

– Шеф! Вы ведь хирургический чепчик сажей испачкали! Что за привычка голову в камин совать, а?! – раздался строгий голос Татьяны.

– Да, я нечаянно, – ответил я.

– Выньте голову из камина, а! – В голосе Татьяны появились истерические нотки.

От бесплодности перестука мыслей на тему «другие миры» мое мышление вывело меня на уровень взывания к интуиции, туда, где ты способен лишь тупо долбить себя изнутри, как бы повторяя одно и то же слово: «Подскажи! Подскажи! Подскажи!»

О, как трудно иметь мысль без ответа!

Но подсказки так и не поступало. Перед моими глазами трещал огонь в камине, чуть поодаль мыла посуду секретарь Альфия, операционная сестра Светлана сгребала недоеденную картошку и капусту из тарелок, Юрий Иванович глядел на рыбок в аквариуме… В общем, жизнь текла по своим законам – законам Нашего Мира, которые, наверное… наверное… так отличаются от законов Других Миров, загадочных и… близких… Других Миров, в которых мы когда-нибудь, возможно, и очутимся и будем думать про Наш Мир как про… Другой Мир, став… другими людьми.

Я потер раскалившийся от камина лоб, да к тому же нечаянно пальцами провел по хирургическому чепчику, окончательно размазав сажу по нему.

– Шеф, снимите немедленно чепчик! Снимите! – Татьяна подошла и стянула с меня чепчик. – Лучше сажу по лицу размазывайте: лицо вымыть можно, а чепчик стирать и крахмалить надо.

Моя лысина

Без чепчика с оголенной лысиной я почувствовал себя совсем закомплексованным; мне казалось, что женщины подходят ко мне сзади и смотрятся в лысину, как в зеркало. Неуютно совсем стало.

– Таня! Отдай чепчик! – попросил я.

– Не отдам! – твердо ответила она.

Сидя у камина без чепчика, я загрустил. Комплекс неполноценности, навеянный оголенной лысиной, углубился в душу и постепенно перевел меня в комплекс какого-то очень высокого и даже благородного уровня, тот комплекс неполноценности, когда ты, человек, поднаторев в жизненных мелочах, таких как помыть посуду, разжечь костер или механически произвести половой акт, чувствуешь себя воистину человеком, но как только ты, человек, начинаешь внедряться своим разумом в глубины мироздания, то сразу чувствуешь, что кто-то далекий и очень мощный тихо грозит тебе пальцем, как бы приговаривая, что эти знания «не твоего поля ягодка» и что до этих знаний тебя допустят только тогда, когда понятие Чистая Душа воистину засветится у тебя внутри, да и степень Чистоты человеческого общества позволит тебе передать эти знания людям.

– Шеф! Твоя лысина чо-то совсем покраснела, – послышался хриплый голос Юрия Ивановича.

– Ну… хватит уж о ней, – промычал я. – И так себя ощущаю…

О, как многого я не знал тогда! О, как давил меня тогда комплекс неполноценности! Я еще не знал, что через какое-то время интуиция начнет шептать мне информацию о других мирах и что я, потирая свою лысину, буду иступленно записывать эту информацию с помощью дешевой желтой авторучки, боясь хоть на йоту ослабить накал своих мозгов, хоть на йоту отойти от поглотившей меня интуиции. Да и мысль о том, что тело человека состоит из четырех тел, станет реальной и ясной, будто бы по-другому и быть не может.

– А все-таки прозреет эта «прозрачненькая» в нашем мире или нет? – в очередной раз задал вопрос Юрий Иванович, обращаясь к нашей хирургической бригаде.

– Уж очень тяжело шла операция, – вздохнула операционная сестра Оксана. – Кто знает, кто знает…

– А может быть и не надо ей прозревать-то… в угоду невестке-немке, может быть… может быть… в других мирах лучше? – тихо пробормотал Юрий Иванович.

Все замолчали.

Снежана

Открылась дверь, и громкий голос моего врача-референта Снежаны Леонидовны Одинцовой известил:

– Эрнст Рифгатович! Все больные из наркоза вышли, все нормально, но… вас еще четверо больных ждут на консультацию.

– Устал я, вообще-то, – промолвил я.

– Ну, Эрнст Рифгатович! Они все издалека, уже очень давно ждут.

– Ладно, Снежана. Еще пять минут посижу, а потом пойдем смотреть. Кстати, Таня, отдай мой чепчик, а! Не могу я без него больных смотреть… с голой лысиной!

– Так он же весь в саже! – Таня бросила недовольный взгляд. – Я принесу другой. Но он будет от другого хирургического костюма, поэтому не будет подходить по цвету.

– Пойдет. Неси. Не могу я с… комплексом неполноценности… больных смотреть!

– Несу.

– Эх, Снежана! – проворчал Юрий Иванович. – Нет в тебе философического восприятия жизни, нет. Шеф тут загрустил слегка, даже голову в костер засунул, о мирах стал задумываться, феномен «прозрачненькой» стал анализировать, а ты тут объявилась и начала его в житие-бытие втягивать. Дала бы ему немного погрустить-то!

– Ну, Юрий Иванович… – сконфузилась Снежана.

Снежана Одинцова

– Скажу тебе, – начал распаляться Юрий Иванович, обращаясь к Снежане, – тебе главное – это перед больными покрасоваться. Тебе ведь, Снежанка, хорошо известно, что при виде твоих форм даже самый слепой больной прозреет. Помнишь, рыбак один из деревни полуслепыми глазами за тобой следил, как ты носишься то вперед, то назад. Следил, следил, да не удержался и, как-то по-деревенски, хлопнул тебя в официальном месте по… что у тебя глаза на лоб вылезли, и истерика тебя накрыла. А он ведь, рыбак-то, может, хотел свое зрение проверить – в натуре такие формы существуют или ему, сослепу, они только кажутся. Поэтому, Снежанка, пусть шеф подумает о других мирах-то у костра, не торопи его… успеешь свои формы народу с глазными болезнями продемонстрировать. Ты ведь ничего, Снежанка, не понимаешь в других мирах-то, тем более в другом зрении, с помощью которого, может, и в тебе можно ангельские формы разглядеть. Может, они, твои ангельские формы-то, и являются наиболее привлекательными для тех, у кого со зрением в нашем мире туговато. Австриячка эта, прозрачненькая, не зря ведь говорила, что зрение, исходящее от других миров, заимела и с помощью этого зрения начала даже обычных наших людей распознавать, поскольку в каждом из нас другое начало сидит, которое составной нашей частью является, но невидимым остается. Так что, Снежанка, никто не знает, где у тебя формы-то пышнее – в нашем мире или в каком другом. Вот так вот. Ясно?!

– Ясно, Юрий Иванович, – ответила Снежана. – Но больных-то посмотреть бы надо.

– Пусть шеф еще пяток минут подумает о других мирах и… других телах. Видишь, думать ему хочется! А если мешать будешь со своей торопыгостью, то он, шеф-то, может опять в костер головой засунуться, чтобы от твоей занудливости спастись. Понятно?!

– Понятно, Юрий Иванович. Жду.

Я посмотрел на Снежану. Я очень высоко ценил эту женщину, ценил не только за энергичность и толковость, и, прежде всего, за то, что она была безгранично доброй и, даже говоря про занудство пациентов, произносила это ласково и уютно.

Мысли уже не шли. Татьяна демонстративно надела на мою голову хирургический чепчик. Я пошел смотреть больных.

Во время осмотра больных я говорил степенно и важно, как подобает профессору. Но вскоре корчить из себя важную персону мне надоело… не корчилось что-то. Я начал было говорить с консультируемыми пациентами по душам, но уже следующий больной, то ли из Азербайджана, то ли из Узбекистана, выслушав мою тираду о роли душевного стремления пациента в излечении от слепоты, тут же предложил мне 1000 долларов за увеличение его зрения на 50 % и 2000 долларов, если я подниму его зрение до 100 %.