Пушкин и Пеле. Истории из спортивного закулисья

Необходимо пояснить, кто такой Тяжельников. В свое время он работал в челябинском обкоме КПСС, в 1968 году его назначили первым секретарем ЦК ВЛКСМ, а в 1977 году – заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС. После того как в ноябре 1982 года умер Леонид Брежнев и к власти пришел Юрий Андропов, Тяжельникова моментально отправили послом в Румынию. В качестве руководителя советского комсомола Тяжельников прославился тем, что на одном из съездов КПСС он, под аплодисменты собравшихся, перешедшие в бурные продолжительные аплодисменты, зачитал какую-то заметку из старой многотиражной заводской газеты, подписанную «Л. Брежнев», и вручил ее, заботливо уложенную в рамочку, расчувствовавшемуся автору.

В те годы, когда Тяжельников руководил советским комсомолом, молодой талантливый журналист Виталий Игнатенко стал заместителем главного редактора газеты «Комсомольская правда», а затем – заместителем генерального директора ТАСС. Затем они вместе с Леонидом Замятиным возглавляли отдел международной информации ЦК КПСС и стали в 1978 году лауреатами самой престижной в Советском Союзе премии – Ленинской – за сценарий фильма «Повесть о коммунисте» – фильма о светлой и яркой жизни и неугомонной деятельности во благо советских людей Леонида Ильича Брежнева.

«Это аполитично, – сказал мне тогда Игнатенко. – О таком важном мероприятии вы рассказали сквозь зубы. Отдел пропаганды и товарищ Тяжельников предложили отозвать вас из командировки. И мы это сделали, чтобы вы подумали над своим поведением».

Это сейчас мне смешно над примитивным уровнем высоких руководителей, у которых словно не было иных задач, кроме как следить за тем, что написано в заметках о футболе. Тогда же мне было не до смеха, поскольку я встал перед выбором: либо подать заявление об уходе, либо «проглотить» полученную оплеуху. Грешен: я слишком любил свою работу, чтобы уйти. И я остался.

Впрочем, у медали с отзывом из командировки есть и другая сторона: матч тбилисского «Динамо» с «Грассхопперсом» я смотрел в Москве по телевизору и получил непередаваемое наслаждение от репортажа Котэ Махарадзе. Один только этот шедевр, произнесенный Котэ на одном дыхании, чего стоит: «Кипиани бьет, и мяч попадает в стойку ворот швейцарского клуба „Грассхопперс“, что в переводе с немецкого означает „кузнечики из Цюриха“. Посмотрим, как сегодня будут прыгать эти кузнечики по зеленому газону тбилисского стадиона „Динамо“ имени Владимира Ильича Ленина».

«Судью не объявляйте!»

Незабвенный Котэ Иванович Махарадзе рассказывал:

«Мы работали на циркулярах и запретах: не показывайте ликующего футболиста. Я надолго запомню инструктаж, которым запрещалось на чемпионате мира среди юниоров показывать крупным планом футболиста, забившего гол. А что еще показывать? Четыре года юноша шел к этому. Естественно, радуется. А мы отводим камеру.

Мне говорили: Котэ Иванович, судью не объявляйте… А все потому, что это был судья Клайн из Израиля. У нас были даже списки запретов: о Чили не говорить, о Китае молчать, об Израиле ни слова. Я вел из Испании матч Аргентина – Италия и ни разу не назвал фамилию израильского арбитра. Или – подсказка из Москвы: надо сказать, что наши космонавты Романенко и Гречко сделали трехсот какой-то виток вокруг Земли. Дай Бог им здоровья, но при чем тут футбол?

Помню, я вел репортаж из ФРГ о матче местного „Кайзерслаутерна“ с ереванским „Араратом“. В перерыве из Москвы мне сказали, что в первой половине игры я часто говорил „армянские футболисты“. Мне предложили называть их „наши“ или „советские“. На что я сказал, что это, тем не менее, армянские футболисты. В ответ услышал тихое и настойчивое: все-таки называйте так, как вам сказали.

Или, помню, играли сборные Англии и „Всех звезд мира“ – в Лондоне, где блистательно сыграл Лев Яшин. Когда мяч попадал к Пушкашу, Николай Озеров говорил: „Атакуют „Все звезды““. Болельщики на него тогда очень злились, но при чем тут Озеров? Это все инструкции».

Год ребенка

Юрий Васильев, лучший, на мой взгляд, отечественный шахматный обозреватель, тексты которого украшали полосы «Московского комсомольца», «Советского спорта», «Труда» и «Спорт-экспресса», рассказал, как однажды его едва не отозвали с чемпионата СССР, проходившего в 1979 году в Минске. За безобидную, с виду, фразу. Он написал о том, почему, по его мнению, во всесоюзном турнире не выступает Анатолий Карпов:

«Причина не играть у А. Карпова уважительная. В Год Ребенка (именно так тот год был назван ЮНЕСКО. – А. Г.) он стал отцом. Но мы вдвойне приветствуем спортивное мужество Сергея Макарычева, у него родилась двойня, а он все же играет!»

Первым, кого я встретил, когда приехал в Минск, был Михаил Таль. С лукавой улыбкой он у меня спросил: «Ну, как в Москве проходит Год Ребенка?» В редакции на меня обрушились карательные санкции. Одна гневная направляющая записка от заместителей главного редактора следовала за другой: «Исключить из своих отчетов фамилии: Александр Никитин!», «Умерить восторги по поводу игры Г. Каспарова!» И т. д, и т. п. Как потом я узнал, меня хотели отозвать из Минска, на главного давили, но он оказался мужественным человеком, наш удивительный Никсем – Николай Семенович Киселев. «Ну как я его отзову, – говорил Киселев, – если он только что выиграл журналистский конкурс в редакции?» Да, после моего дебюта на чемпионате СССР по шахматам в Тбилиси (1978 г.) мои коллеги (а это были очень хорошие журналисты: Станислав Токарев, Игорь Образцов, Владимир Голубев, Анатолий Коршунов, Дмитрий Рыжков и многие другие) неожиданно для меня и для Никсема назвали – закрытым голосованием – лучшим журналистом газеты по жанру «отчет».

Московская реакция

В Москве всегда были недовольны успехами киевского «Динамо», в 1961 году нарушившего многолетнюю гегемонию столичных команд, выигравшего титул чемпиона СССР и делавшего это потом с завидной регулярностью – при Викторе Александровиче Маслове (московском, к слову, тренере) в 60-х годах и при Валерии Васильевиче Лобановском в 70-х и 80-х.

Однажды Николай Озеров вел из Киева репортаж о матче киевлян со «Спартаком». Озеров, замечательный комментатор и очень хороший человек, никогда не скрывал того, что его сердце принадлежит «Спартаку». В тот вечер он и рад был бы похвалить любимую команду, но она была разбита в пух и прах – 4:0.

Николай Николаевич начал вести репортаж со второго тайма. Для телевидения и радио одновременно – тогда существовала такая практика. Во время репортажа к нему в кабину тихонечко вошел оператор и, дождавшись, когда Озеров выключит микрофон, говорит:

– Николай Николаевич, вас вызывает Москва.

Для того чтобы поговорить с Москвой – сегодняшних коммуникационных встреч в то время и в помине не было, – Озерову надо было выключить микрофон, встать и выйти в соседнюю комнату, где находился телефонный аппарат.

– Я не могу отойти, спроси у них, в чем дело? – попросил Озеров оператора.

Вернулся тот ни с чем – ему не говорят. Тогда Николай Николаевич попросил сидевшего рядом с ним корреспондента ТАСС Андрея Новикова, известного теннисиста, некогда работавшего в спортивной редакции телевидения, поговорить с Москвой. Вернувшись, Новиков сказал, показывая глазами наверх:

– Оттуда звонили в Останкино и просили не восхвалять киевское «Динамо».

Первой фразой рассвирепевшего Озерова после сообщения коллеги была следующая: «По-прежнему подавляющее преимущество имеют киевские динамовцы». И – продолжил репортаж.

В Москве Озеров поинтересовался у вызвавшего его к себе заместителя председателя Гостелерадио:

– Кто дал право во время работы отвлекать меня, мешать, приглашать к телефону? Я что, контрреволюцию устраиваю?

– Зачем, – ответил зампред, сообщив, что звонили «оттуда», – ты десять раз повторял «подавляющее преимущество киевского „Динамо“»? В Москве миллионы болельщиков «Спартака», они завтра будут плохо работать.

– Да лучше бы, – сказал Николай Николаевич, – московское руководство помогло «Спартаку» создать команду, а то ведь стыдно было смотреть, как она играла в Киеве!

Былая мощь армейцев…

В советские времена кураторы прессы из ЦК КПСС регулярно наставляли журналистов, как и что им писать, и редакторов, что им печатать. Мимо внимания партийных начальников не проходило ничто. Секретарь ЦК КПСС Михаил Зимянин, например, кричал на главного редактора общеполитической газеты: «Кто вам дал право так озаглавить отчет о матче с участием ЦСКА – „Где былая мощь армейцев?“ Вы что же, считаете, что защита мирного труда советского народа стала ненадежной? Или – „Слабость „Динамо“ в обороне“.

Это что же получается, органы госбезопасности притупили свою бдительность?..»

Владимир Пахомов, многолетний спортивный обозреватель «Вечерней Москвы», рассказывал, как «Вечерка» однажды провинилась тем, что опубликовала снимок, полученный из фотохроники ТАСС: работница таллиннской кондитерской фабрики держит в руках коробки шоколадных конфет, на крышках которых изображена эмблема предстоявших в Мюнхене Олимпийских игр. Заведующий сектором спорта отдела агитации и пропаганды ЦК КПСС Борис Гончаров объяснял «нерадивым вечерочникам», что Мюнхен – не тот город, а ФРГ – не та страна, которые следует рекламировать в советской печати.

«Вечерке» однажды крепко досталось за то, что гроссмейстер Сало Флор, отменно владевший словом и всегда писавший с долей юмора, в комментарии к отложенной партии в проходившем в Рейкьявике матче Спасский – Фишер предположил, какой возможный ход может сделать Спасский – ход, способный загнать Фишера в ловушку. Сам заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК Марат Грамов (будущий председатель Спорткомитета СССР) гневно выговаривал: «Кто дал вам право заниматься подсказками Фишеру? Разве непонятно, что при современных средствах связи Фишер моментально узнает о рекомендациях Флора и предпримет контрдействия, затрудняющие Спасскому атаковать!»

Так и виделась картинка: специальный агент Фишера покупает в киоске «Вечернюю Москву», находит рекомендации Флора, переводит и отправляет выведанный секрет через американское посольство в Москве в посольство США в Рейкьявике. Как раз поспеет к началу следующей партии. А если не забывать о том, с какой «нежностью» относился Фишер к соотечественникам-дипломатам, то, быть может, и к окончанию матча.

Отказ Ботвинника

Любителей шахматных историй, во множестве рассказанных блестящим журналистом Виктором Львовичем Хенкиным, с удовольствием отсылаю к книге его тезки, гроссмейстера Виктора Львовича Корчного «Шахматы без пощады». Воспоминания Виктора Хенкина, опубликовавшего в «Комсомольской правде» в дни работы ХХУ съезда КПСС шахматный комментарий под заголовком «Пешки – душа партии», о людях и времени, озаглавленные «Со своей колокольни», книгу венчают. Я же приведу здесь две истории, о которых поведал мастер шахматной журналистики, и обе имеют отношение к Михаилу Моисеевичу Ботвиннику.

«После того как Виктор Львович Корчной не вернулся из поездки в Голландию и попросил там политическое убежище, – пишет Хенкин, – спортивное начальство предложило подписать коллективное письмо с резким осуждением коллеги-невозвращенца. Лишь немногим удалось избежать позора. Среди них – Михаил Моисеевич Ботвинник, чей отказ от подписи имел для меня неожиданные последствия.

Тем же летом 1976 года я провел неделю в пионерском лагере „Орленок“, где написал статью о шахматной школе Ботвинника, проводившего там очную сессию. Статья была опубликована в одном из ближайших номеров газеты „Комсомольская правда“, шахматным обозревателем которой я значился, и привлекла внимание.

На следующий день меня вызвал тогдашний редактор газеты Л. Корнешов.

– Вам известно, – спросил он, – что Ботвинник отказался подписать письмо советских гроссмейстеров, осуждающих бегство Корчного?

– Известно, – ответил я. – Ботвинник никогда коллективных писем не подписывает.

– А вам известно, – продолжал он, – что „Голос Америки“ назвал вашего Ботвинника „совестью советских шахмат“?

Я промолчал. В те времена слушать „Голос Америки“ и прочие „вражеские“ голоса запрещалось. Передачи глушились специальными установками, однако российские умельцы ухитрялись ловить их даже на свои хилые приемники.

– В такой момент, – продолжал главный редактор, – вам не следовало предлагать к публикации материал о Ботвиннике. Вы допустили политическую беспринципность.

Я почувствовал себя, как на партийном собрании, на котором, к счастью, никогда в жизни не бывал.

– Лев Константинович, – произнес я на голубом глазу, – могу ли я расценивать ваше замечание как рекомендацию регулярно слушать „Голос Америки“?

Корнешов посмотрел на меня, как на ненормального. Но я уже закусил удила:

– Тогда распорядитесь, чтобы его не глушили.

Меня отстранили от работы на два месяца – в Кодексе законов о труде была такая мера взыскания».

Вопрос президента

Сразу после памятного поражения российской футбольной сборной – в Лиссабоне в отборочном матче чемпионата мира хозяева поля разгромили гостей 7:1 – президент страны Владимир Путин, находившийся где-то с визитом, позвонил тогдашнему спортивному министру Вячеславу Фетисову и поинтересовался: «Что произошло?»

Фетисов вопрос воспринял как прямое указание заменить Вячеслава Колоскова, четверть века возглавлявшего футбольное хозяйство страны.

По свидетельству Колоскова, все прекрасно понявшего, он встретился с Фетисовым, и они договорились о поэтапной – спокойной, без истерики и взаимных обвинений в прессе – процедуре отставки президента Российского футбольного союза. Друг друга Колосков и Фетисов знают давно. В конце 80-х годов, когда у Фетисова возникли проблемы с выездом за океан, куда его пригласили играть за один из клубов НХЛ, Колосков по мере возможностей помогал выдающемуся хоккеисту, попавшему в жернова системы.

Договоренность между Колосковым и Фетисовым так и осталась на словах. Когда Колосков отправился на лечение за рубеж, Фетисов по всем телеканалам объявил о том, что дни Вячеслава Колоскова на посту футбольного руководителя сочтены. Президент РФС, много чего на своем веку повидавший, вступил в борьбу. Сделал он это, конечно же, напрасно. Вопроса «Что произошло?» никто не отменял. Борьба Колоскова быстро закончилась после того, как он побывал сначала в кабинете у Дмитрия Медведева, возглавлявшего тогда администрацию президента России, а потом в кабинете медведевского зама – Владислава Суркова. Оба визита заметно приблизили отставку Колоскова. Он хотел, чтобы его преемником стал генеральный директор РФС Александр Тукманов, выдвинувший свою кандидатуру и проводивший активную предвыборную кампанию, однако Тукманова за день до выборной конференции РФС пригласили к тому же Суркову, и он – что уж ему там такого страшного наговорили? – моментально объявил, что снимает свою кандидатуру.

Друзья предупредили Колоскова, что его кабинет на Лужнецкой прослушивается. Вячеслав Иванович решил проверить. Собрал бюро исполкома и произнес «крамольную», как он ее назвал, речь. Так, мол, и так, сказал, хочу затянуть вопрос с конференцией и вообще предполагаю, что победа ставленника власти на ней (а имя ставленника к тому времени было объявлено – Виталий Мутко) – совсем не очевидный факт.

Утром следующего дня еще до прихода Колоскова на работу РФС захватили крепкие ребята с автоматами и в масках. С ними приехали телевизионщики. «Гости» без объяснений причин своего появления на территории общественной организации ворвались в кабинеты Тукманова и Колоскова, арестовали всю документацию, опечатали сейфы, забрали телефонные книжки и ежедневники. Больше всего Колосков сожалеет об исчезновении записной книжки, в которой он вел записи бесед с Фетисовым, Медведевым и Сурковым, – ее так и не вернули.

Волейбольный диссидент

Советский бойкот Олимпиады 1984 года в Лос-Анджелесе был обставлен коммунистическим государством таким образом, будто решение принимали все спортсмены-олимпийцы, не желавшие подвергать риску свое здоровье и жизнь. Они, дескать, полностью и безоговорочно поддержали Национальный олимпийский комитет, от имени которого и сообщалось о бойкоте Игр. На самом же деле решение принималось членами Политбюро ЦК КПСС, а предложение на сей счет было сделано председателем Госкомспорта Маратом Грамовым, боявшимся проиграть Олимпиаду в общекомандном зачете.

«Предатели! За кресла свои дрожите, козлы!..» – далеко не все определения волейболистов сборной СССР, которых объявление о бойкоте застало в Харькове во время товарищеских матчей с американцами, подлежат печати. Взрослые парни, лидеры мирового волейбола, четыре года после Москвы-80 каждодневно готовившиеся к последней в своей спортивной жизни Олимпиаде, плакали, проклиная тех, кто растоптал их жизнь, испоганил их труд, наплевал на их мечту.

Программа «Время» – главная советская телевизионная программа – обратилась к тренеру волейбольной сборной Вячеславу Платонову с просьбой дать интервью, в котором он должен был поддержать решение о бойкоте Лос-Анджелеса. Платонов отказался, а потом, на совещании в Госкомспорте и во время беседы в одном из кабинетов ЦК КПСС, открыто заявил, что бойкот Олимпиады – ошибочное решение. Оно навредило своим собственным спортсменам.

«Много позже, во время перестройки, – написал биограф Платонова Владимир Федоров, – один из еженедельников назвал тренера „волейбольным диссидентом“ и все его последующие злоключения связал с активным протестом против бойкота Олимпийских игр 1984 года».

С больной головы…

Пока спортсмены выкладывались на тренировках и боролись за места в олимпийской команде, ЦК КПСС решил отомстить американцам за бойкот Олимпиады-80. В мае 1984 года на совещании представителей братских партий социалистических стран выступил Марат Грамов, возглавлявший Спорткомитет СССР и пребывавший в статусе кандидата в члены ЦК КПСС, и сказал, что «ЦК КПСС счел нецелесообразным участие советских спортсменов в летних Олимпийских играх 1984 года в Лос-Анджелесе».

Кто должен был нести ответственность за это решение? Как это – кто? Конечно же, Соединенные Штаты! Так, во всяком случае, следует понимать завизированное руководителем КГБ Виктором Чебриковым, секретарем ЦК Михаилом Зимяниным, главой Агитпропа Борисом Стукалиным и Грамовым постановление ЦК КПСС. «Считали бы возможным, – в таком стиле тогда изъяснялись, – поручить отделам пропаганды, Международному отделу, Отделу ЦК КПСС совместно со Спорткомитетом СССР, МИД СССР и КГБ СССР разработать меры, которые позволили бы формировать благоприятное для нас общественное мнение в мире с тем, чтобы ответственность за создавшуюся обстановку несли США».

Не знаю, как в мире, а в Советском Союзе все, наверное, спортсмены-олимпийцы, которым нагадили в душу, готовы были повторить вслед за волейболистами: «Предатели! За кресла свои дрожите, козлы!..»

Установка для партизан

Игроки российской сборной, приезжавшей 5 сентября 1998 года в Киев на отборочный матч Евро-2000 с командой Украины, рассказывали о беспрецедентных мерах предосторожности, предпринятых тогдашним тренером гостей Анатолием Бышовцем, получившим назначение на сборную незадолго до этой встречи.

Установку он проводил в своем просторном номере гостиницы «Национальная». Когда все расселись по креслам, диванам и подоконникам, Бышовец неожиданно для футболистов включил телевизор. Некоторые даже подумали, что вновь будут смотреть фрагменты из последних встреч соперников, но тренер остановился на передаче, в которой рассказывалось о кулинарных рецептах. Потом он отправился в ванную комнату, пустил на полную катушку воду и, оставив дверь открытой, вернулся к игрокам, показал пальцем на потолок, приложил палец к губам и приступил к установке на матч с украинцами.

«Лучше бы он, – ворчали после проигранного матча российские футболисты, – вместо того чтобы воду с телевизором включать, а потом шестерых защитников на поле выпускать, сразу включил в состав Моста и Карпа (Мостового и Карпина, сильнейших на тот момент атакующих хавбеков сборной России, им в матче было предоставлено всего 20–25 минут. – А. Г)».

Бдительность Бышовца вовсе не была ноу-хау. Валентин Козьмич Иванов вспоминал как-то об установке тренера сборной СССР Гавриила Дмитриевича Качалина перед одним из официальных матчей.

Дело было за границей. Только Качалин приступил к детализации заданий для защитников, как в комнату влетел начальник Управления футбола союзного Спорткомитета Валентин Антипенок и с порога прокричал тренеру: «Вы что делаете?» – «Как – что? – удивился Качалин, мягкий, интеллигентный человек, сам никогда ни на кого не повышавший голоса и не любивший, когда это делали другие. – Даю установку на матч. А в чем, собственно, дело?» – «Вы что, не в курсе? – в свою очередь удивился Антипенок. – Враг кругом! Везде подслушивают!» С этим словами Антипенок схватил телефонный кабель и отключил его от телефона. Потом подумал мгновение, вообще вырвал провод из стены, намотал его на руку и ушел.

На Качалина это произвело неизгладимое впечатление. Приехав со сборной СССР на чемпионат мира 1958 года в Швецию, он на предматчевые установки вообще уводил футболистов из помещения в лес. Словно партизаны, игроки усаживались на полянке в кружок и слушали, как им вечером надлежало играть с соперниками по турниру.

Спецслужбы Советского Союза не были одиноки с бзиками о прослушках. Рон Эллис, защитник хоккейной сборной Канады, игравшей с советской командой знаменитую Суперсерию-72, рассказывал, как перед поездкой в Москву их напутствовали дома: «Политическое давление росло от игры к игре. Мы представляли „свободный мир“, накануне вылета в СССР с нами встретились сотрудники федеральной полиции Канады и предупредили: КГБ, вероятно, установит прослушивающие устройства в гостиничных номерах. И нам посоветовали любые разговоры вести в коридоре».

В Риме без ботинок

Торпедовцы из 60-х годов рассказывали мне, как однажды поехали на товарищеский матч в Рим в сопровождении не самого приятного типа из КГБ. Присланные из этой организации заместители руководителей делегации – люди, как и всюду, разные. Этот оказался фельдфебелем. С первых же минут стал учить всех без исключения торпедовцев, как им себя вести в Риме: «Передвигаться только группами в составе не менее пяти человек, оповещая перед началом передвижения меня, заместителя руководителя делегации, с указанием намеченного маршрута и точного времени возвращения в гостиницу. А еще лучше – без меня никуда не ходить. После завтрака – собрание».

Первый день торпедовцы помаялись изрядно. Стражник сел цербером в холле гостиницы и никого никуда не выпускал. Вечером, после ужина, несколько игроков возвращались с гэбэшником в свои номера. Возле одного номера на этаже чекист увидел выставленные за порог ботинки. «Кто знает, что это такое?» – спросил замрук. Ему тут же объяснили: «Все, кто хочет, чтобы его обувь почистили к утру следующего дня, выставляют ее на ночь в коридор. Утром ботинки – как новенькие».

Футболисты разошлись и стали через щелки в чуть приоткрытых дверях следить за развитием событий. Минут через двадцать сопровождающий вышел из своего номера, огляделся и поставил ботинки на пол. Игроки выждали час, потом один из них подкрался и спер обувку.

На следующее утро все футболисты рванули в город, недоуменно пожимая плечами в ответ на постепенно превращавшиеся в истерические вопли офицера КГБ: «Где мои ботинки?» У него была с собой всего одна пара обуви. Поздно вечером, вдоволь нагулявшись по Риму без соглядатая, так же потихоньку конфискованные ботинки поставили на пол перед номером замрука.

Чекистский разговор

Защитник тбилисского «Динамо» Александр Минджия пришел на прием к председателю грузинского республиканского совета динамовского общества Г ригорию Пачулия.

– Что случилось? – спрашивает его хозяин кабинета.

– Меня вызывают в военкомат, хотят забрать в армию – вот повестка.

– Слушай, Саша, какая армия? У нас важные игры впереди. Без тебя не обойтись. Подожди в приемной, я буду звонить военкому, ругаться, все улажу.

Футболист через неплотно закрытую дверь услышал все, что говорил Пачулия невидимому собеседнику:

– Слушай, очень тебя прошу. Вы прислали повестку Минджия. Он сейчас у меня. Срочно пришли наряд и забери этого прохвоста. Он нам всем надоел. Ему полезно будет послужить…

Минджия в шоке влетает в кабинет:

– Что вы делаете? Мне говорите, что все уладите, добьетесь отсрочки, а сами просите военкома, чтобы меня забрали в армию!

Пачулия деваться некуда. Пойман, как говорится, с поличным. И тогда он говорит:

– Саша, что с тобой? Ты что, не понимаешь? У нас же был чекистский разговор. На нашем языке «забери» – это значит «не забери». Понял?

Из доносов «исскуствоведов»

Кто-то из актеров остроумно назвал гэбэшников, сопровождавших театральные и спортивные коллективы во всех зарубежных поездках, «искусствоведами в штатском». По возвращении домой они отписывались – сообщали начальству о том, что видели, слышали и о чем просто догадывались.

«…некоторые хоккеисты сборной носят за пазухой кресты. Степанова стояла спиной к флагу своей страны во время награждения в Барселоне.»

«Тренер ивано-франковской команды Кириченко при возвращении из-за рубежа умудрился напялить на себя 50 пар женских трусов».

«В шведском аэропорту проходила проверку команда воскресенского „Химика“. Вдруг сразу загудели все звонки, пришлось произвести обыск. У каждого хоккеиста были обнаружены аккуратные полотняные мешки, которые были набиты советскими пятаками. „Наши“ товарищи разобрались, что пятак подходит в игральный автомат, как крона. Они забрасывали пятаки, а выигрыш получали кронами».

«Наше посольство вынуждено было пойти на риск и досрочно снять с соревнований легкоатлетическую команду в Париже. Причина состояла в том, что Савельев решил погулять в два часа ночи, пошел в неблагоугодное заведение, устроил скандал и попал в полицию. И только благодаря усилиям посольства СССР был освобожден. У него оказалось 2500 франков. Савельев сказал, что взял их в долг у американца».

«Среди потока печати попался однажды объемистый пакет, распечатав который ребята не смогли скрыть своего возмущения. Антисоветская продукция „Посева“ и НТС, книги предателей типа Солженицына и прочего отребья, у которого успехи нашей страны и ее народа вызывают патологическую ненависть. „Подарочки“ сами же спортсмены бросили в мусорный ящик».

В шедевры эпистолярного жанра КГБ следует определить пассажи из справки, посвященной Борису Спасскому:

«Гроссмейстер Б. Спасский, в результате трудного детства и пробелов в воспитании, подчас некритически относится к своему поведению, допускает незрелые высказывания, нарушает спортивный режим, не проявляет должного трудолюбия… Он много времени тратит на благоустройство своего быта (обмен квартиры, покупка дачи, ремонт машины), что в дальнейшем может повлиять на его подготовку, которая требует полной отдачи сил и времени. Неоднократно обращалось внимание Б. Спасского на легкомысленность во время публичных выступлений. Отвечая на один из заданных вопросов, Б. Спасский говорил о своем уважении и симпатиях к верующим. „Я, вообще, выходец из семьи священника. И если бы из меня не получился шахматист, я с удовольствием стал бы священником“, – заявил Б. Спасский. Незрелость Б. Спасского проявилась в том, что он отказался от предложения АПН подписать письмо группы общественных деятелей СССР в защиту Анжелы Дэвис».

Скептицизм Викулова