История зайца

У кошки, как и у ее хозяйки, были хорошие печальные глаза. Она любила греться на солнце, лежа на подоконнике, где стояла герань, и облизывая лапку как кисточку, причесывать ею короткую шерсть на голове. В один день кошка и ее хозяйка сделались беременными, одна от прекрасного господина, который бросил ее, другая от прекрасного кота, который сбежал…

Но в то время как бедная женщина захворала и целыми днями плакала, кошка убаюкивала себя, мурлыча на солнце, лизала свой белый живот и забавно топорщилась. Однажды молодая работница получила письмо. Прекрасный господин, покинувший ее, теперь посылал ей в подарок 25 франков и говорил о своем благородстве. Она купила печурку, угля, на су спичек и покончила с собой.

Когда она пришла на небо, молодой священник не хотел впустить ее, и маленькая женщина дрожала от мысли, что она была беременна и что Господин осудит ее.

Но Добрый Бог сказал:

— Голубушка, я приготовил для вас хорошенькую комнатку, идите и рожайте. На небе все проходит хорошо, и вы не умрете.

Войдя в комнату, приготовленную для нее в Небесной лечебнице, она увидела, что Добрый Бог хотел порадовать ее; в ящике лежала ее любимая кошка. На подоконнике стояла герань.

У нее родилась хорошенькая белобрысая девочка, а у кошки четыре великолепных черных котенка.

РАЙ ЖИВОТНЫХ

Несчастная старая лошадь, запряженная в карету, дремала дождливой ночью у слепой двери ресторана, где смеялись женщины и молодые люди. Бедная кобыла с опущенной вниз головой и слабыми ногами, бесконечно печальная, ждала, чтоб кутилы позволили ей, наконец, добраться до ее вонючей жалкой конюшни. В полусне слышала лошадь грубые окрики этих людей. Она понимала своим бедным умом, что между визгом вертящегося колеса, всегда одним и тем же, и криком уличной женщины нет никакой разницы.

Сегодня она грезила смутно о маленьком жеребенке, которым была когда-то, о поляне, где она прыгала, совсем розовая, на зеленой траве, вместе с матерью. Вдруг она упала замертво на скользкую мостовую.

Она пришла ко вратам Неба. Великий ученый, ждавший, что св. Петр отворит ему, сказал лошади:

— Что ты здесь делаешь? Ты не имеешь права войти сюда. Я имею право, потому что рожден женщиной.

И бедная кляча ответила ему:

— Моя мать была нежной кобылой. Она умерла старой, искусанной пиявками. Я пришла к Доброму Богу спросить, не здесь ли она.

Тогда врата открылись настежь, и показался рай животных.

Старая лошадь увидела свою мать, и та узнала ее.

Она приветствовала ее ржаньем. И когда они вдвоем паслись на Божьем лугу, лошадь с радостью узнала своих старых товарищей по бедности, они теперь были счастливы навеки.

Здесь были и те, что тащили камни, скользя по мостовым городов, осыпаемые ударами и валившиеся под тяжестью телег, здесь были и те, что вертели с завязанными глазами по десяти часов в день карусель, кобылы, которые во время боя быков, проходили по арене мимо радующихся девушек, внутренностями подметая горячий песок. И были еще и еще другие.

Все они вечно паслись на больших лугах божественного покоя.

Но и другие животные были тоже счастливы.

Кошки, таинственные и изысканные, не слушались даже Бога, и Он улыбался им, забавляясь веревкой, кончик которой кошки трогали с чувством необъяснимой важности.

Собаки, — эти прекрасные матери, проводили время, кормя своих маленьких.

Рыбы плавали, не боясь рыбака, птицы летали, не опасаясь охотника. И все было так.

В этом Раю не было — человека.

О РОБИНЗОНЕ КРУЗО

Я выписываю эти стихи, написанные мною в Голландии:

…О Робинзон Крузо, прибывши в Амстердам (Я думаю, что он там был по крайней мере, Когда он ехал с острова с кокосовыми пальмами), Как должен был он удивляться крепким молоткам, Блестевшим в этом городе у каждой двери. Разглядывал ли он конторы, где сгибаясь, Приказчики счета за книгами вели, Хотел ли он расплакаться, припомнив попугая, Тяжелый зонтик, навсегда оставленный На острове печальном, скрывшемся вдали. «О слава Тебе Господи!» он восклицал в смущеньи Перед тюльпанами в расписанных горшках, Но он грустил, подумав в это время О маленькой козе, покинутой на острове, Которая, быть может, умерла в кустах.

Больше всего на меня действовала в детстве из рассказа и картинок не красота тенистых лоз, не рыба, выуженная веревкой и крючком, не одинокая кокосовая пальма в голубом зное утра, не розовые и красные ковры морских ежей в мелких местах моря, не мясо козы, зажаренное и посоленное морской солью, не яйца сонливых черепах, не лихорадка, умеряемая ромом с водой, не попугай, не домашние кошки и собаки, не опустошающая красота солнца, нарисованного на компасе, не переполненные блюда, которые меня притягивали, может быть, больше всего…. Нет, это была старость Крузо. Когда он, смешавшись с толпой вновь, в возрасте 72 лет, чувствовал себя более одиноким, чем когда-либо, когда он ожидал лишь покоя смерти, облаченной в прозрачные одежды, когда бесконечная нежность, подобная туманному свету бурь, струилась в его маленькое жилище в Лондоне. Я приветствую тебя, мой брат Крузо. Меня также ураган жизни забросил на одинокий остров, где я ничего не вижу, кроме тяжелой монотонной воды, да вещей, выбрасываемых морем; одну минуту я разглядываю их. Потом мой сон продолжается в гармонии с застенчивым ропотом вечности, и иногда улыбка пробегает по моему лицу. Пусть циклон затихнет. Пусть в моей старости я увижу под Господними пальмами мое сердце, подобное изгороди из виноградных лоз.

ГОРЕЧЬ ЖИЗНИ

Некий поэт, по имени Лоран Лорини, остро ощущал горечь жизни. Это мучительный недуг, и тот, кто им страдает, не может видеть людей, животных и окружающие предметы, не испытывая жестокой боли. Кроме того, сердце страдальца постоянно терзают сомнения, правильно ли он поступает.

Поэт покинул город, в котором он жил. Он отправился в деревню, чтобы любоваться деревьями, нивами, рекой, внимать крикам перепелок и журчанию ручейков, стрекоту ткацких станков и гулу телеграфных линий. Но все эти картины и звуки только печалили его.

Самые сладостные мысли отзывались для него горечью. А когда он, в надежде отвлечься от своего жестокого недуга, срывал цветок, он заливался слезами, что сорвал его.

Он приехал в село ясным вечером, когда воздух был напоен благоуханием груш. То было прелестное село, вроде тех, что он не раз изображал в своих книгах. Тут была главная площадь, церковь, кладбище, сады, кузница и темный постоялый двор, из которого валил синеватый дым, а за окнами мелькали стаканы. Была тут и речка, извивавшаяся под сенью дикого орешника.

Больной поэт грустно опустился на камень. Он думал о пытке, которая неотступно терзает его, о матери, оплакивающей его отсутствие, о женщинах, его обманувших, и сокрушался при мысли, что время первого причастия минуло для него навсегда.

«Сердцу моему, печальному моему сердцу не суждено измениться», — думал он.

Вдруг он увидел возле себя молодую крестьянку, — под звездным небом она гнала домой гусей. Крестьянка спросила у него:

— Отчего ты плачешь?

Он ответил:

— Душа моя, низвергаясь на землю, больно ушиблась. Выздороветь я не могу, ибо у меня слишком тяжело на сердце.

— Хочешь мое? — сказала она. — Оно легкое. А я возьму твое, и меня оно не обременит. Мне ведь не привыкать к тяжелой ноше.

Поэт отдал ей свое сердце, а ее сердце взял себе. И тотчас же они улыбнулись друг другу и рука об руку пошли по тропинкам.

Гуси, как дольки луны, бежали впереди них.

Она говорила ему:

— Я знаю, что ты ученый и что я не могу знать того, что ты знаешь. Но я знаю, что люблю тебя. Ты пришел издалека и, верно, родился в красивой колыбельке, вроде той, какую я видела однажды, ее везли на телеге. Смастерили ее для богачей. Твоя мать, должно быть, умеет говорить красивые слова. Я люблю тебя. Ты, должно быть, проводил ночи с белолицыми женщинами, а я кажусь тебе уродливой и черной. Я-то родилась не в красивой колыбельке. Я родилась в поле, в пору жатвы, среди снопов. Так мне сказывали, а еще сказывали, что матушку мою и меня, да еще ягненка, которого овца родила в тот же день, — всех троих нас посадили на осла, чтобы довезти до дому. У богачей-то есть лошади.

Он говорил ей:

— Я знаю, что ты простая и что я не могу стать таким, как ты. Но я знаю, что люблю тебя. Ты здешняя, и, должно быть, баюкали тебя в корзине, поставленной на черный стул, вроде того, какой я видел однажды на картинке. Я люблю тебя. Матушка твоя, должно быть, сучит лен. Ты, должно быть, плясала под деревьями с красавцами парнями, сильными и веселы-ми, а я кажусь тебе хилым и грустным. Я родился не в поле в пору жатвы. Мы с сестрой родились в нарядной комнате, мы были близнецами, но она вскоре умерла. Матушка моя хворала. Бедняки наделены здоровьем.

Они лежали вместе в постели и теперь обнялись еще крепче.

Она говорила ему:

— У меня твое сердце.

Он говорил ей:

— У меня твое сердце.

У них родился прелестный мальчик.

И поэт, почувствовав, что недуг его прошел, сказал жене:

— Моя мать не знает, что со мной сталось. Когда я думаю об этом, у меня сжимается сердце. Отпусти меня, друг мой, в город сказать ей, что я счастлив и что у меня сын.

Она улыбнулась ему, зная, что в залог у нее остается его сердце, и сказала:

— Поезжай.

И он вновь отправился по тем же дорогам, по каким прибыл в эти края.

Вскоре он оказался у городских ворот, возле великолепного дома, откуда доносился смех и веселая речь, потому что там давали вечер, на который не пригласили бедняков, Поэт знал, что это дом одного из его прежних друзей, знаменитого и богатого художника. Прислушиваясь к разговорам, он остановился у решетки парка, за которой видны были водометы и статуи. Женщина, — он узнал ее по голосу, — красавица, некогда растерзавшая его юношеское сердце, говорила кому-то:

— Помните великого поэта Лорана Лорини?.. Говорят, он женился на совсем простой девушке, на крестьянке какой-то…

На глаза его набежали слезы, и он пошел по городским улицам к отчему дому. Плиты мостовой тихо вторили звукам его усталых шагов. Он отворил дверь, вошел. И его собака, ласковая, преданная и старая, подбежала к нему, хромая, радостно залаяла и стала лизать ему руку. Он понял, что, пока он отсутствовал, бедную тварь разбил паралич, ведь горести и время не щадят и животных.

Лоран Лорини стал подниматься по лестнице и растрогался, увидев у перил старого кота — он кружился, выгибал спину, задирал хвост и терся о ступени. На площадке приветливо пробили часы.

Он тихо вошел в свою комнату. Он увидел мать — она стояла на коленях и молилась. Она шептала:

— Боже мой, сохрани моему сыну жизнь! Боже мой, ведь он так мучился… Где он теперь? Прости меня, что я его родила. Прости его, что из-за него я умираю.

А он, преклонив колени рядом с нею, уже прижимался юными устами к ее поседевшим волосам и говорил:

— Пойдем со мною. Я исцелился. Я знаю край, где есть деревья, нивы, речка, где слышится крик перепелок и стрекот ткацких станков, где гудят телеграфные линии, где скромная женщина владеет моим сердцем и где резвится твой внук.

КОНКА

Жил на свете скромный мастеровой. У него была хорошая жена и славная маленькая дочка. Они жили в большом городе.

По случаю дня рождения отца решено было купить отличного салата и зажарить курицу. И все были в то воскресное утро очень довольны, не исключая и котенка, который лукаво посматривал на курицу и думал: «И мне достанется поглодать вкусных косточек».

Они позавтракали, и отец сказал:

— Сегодня мы, в кои-то веки, позволим себе прокатиться на конке и отправимся за город.

Они вышли из дома.

Они не раз видели, как нарядные господа и дамы подавали рукою знак вознице и тот сразу же останавливал лошадей, чтобы можно было сесть на конку.

Мастеровой держал дочку на руках. Они с женой стали на углу широкой улицы.

К ним приближалась нарядная, почти пустая конка. И они уже радовались, что вот-вот, заплатив по четыре су за каждого, займут в ней места. Мастеровой подал знак вознице, чтобы тот остановил лошадей. Но возница, при виде бедных, простых людей, бросил на них презрительный взгляд и проехал мимо.

ИЗБРАННЫЕ СТИХОТВОРЕНИЯ

Подростком-девочкой с подстриженною челкой[15] В свой пансион она ходила каждый день И на каникулы, когда цветет сирень, Любила уезжать в зеленой одноколке. Легко спускается с холма ее гнедой, Коляска чуть жива (семейство не богато… Одно из тех семейств, прославленных когда-то, Где бедность не щадит осанки родовой). Такими полюбил я школьниц прежних дней, В чьих звучных именах, восторженно-печальных, Есть нежность «рококо» и стиль «листов похвальных» С овальной рамкою из золотых ветвей. О, Клара д’Элебез, Виктория Дерваль, Лаура д’Этремон, Мари де Лавалэ, О, Лия Фланширэз, о, Бланш де Персиваль, Тереза Лиммерайль и Сильва Лабулэ! Я думаю о вас, чей милый голос слышен Сквозь частую сирень в поместьях до сих пор, Кто любит яблоки и вкус неспелых вишен, Сквозной узор ворот и подметенный двор. Вы проведете жизнь в домах гостеприимных, Где вилки и ножи беседе в такт звенят, Где в окнах виден пруд, а из-за тучи дымной В стекло оранжерей бьет розовый закат. Потом в свой час зажгут вам свадебные свечи, И молодой сосед (он нежный был жених) В постели целовать вам будет грудь и плечи, Да поджидать детей, «умея делать их». Пер. В. Рождественского

* * *

Послушай, как в саду, где жимолость цветет, Снегирь на персике заливисто поет! Как трель его с водою схожа чистой, В которой воздух преломлен лучистый! Мне грустно до смерти, хотя меня Дарили многие любовью, а одна и нынче влюблена. Скончалась первая. Скончалась и вторая. Что сталось с третьей — я не знаю. Однако есть еще одна. Она — как нежная луна. В послеобеденную пору Мы с ней пойдем гулять по городу — Быть может, по кварталам богачей, Вдоль вилл и парков, где не счесть затей. Решетки, розы, лавры и ворота Сплошь на запоре, словно знают что-то. Ах, будь я тоже богачом, Мы с Амарильей жили б здесь вдвоем. Ее зову я Амарильей. Это Звучит смешно? Ничуть — в устах поэта. Ты полагаешь, в двадцать восемь лет Приятно сознавать, что ты поэт? Имея десять франков в кошельке, Я в страшной нахожусь тоске. Но Амарилье, заключаю я, Нужны не деньги, а любовь моя. Пусть мне не платят гонорара даже В «Меркюре», даже в «Эрмитаже» — Что ж? Амарилья кроткая моя Умна и рассудительна, как я. Полсотни франков нам бы надобно всего. Но можно ль все иметь — и сердце сверх того? Да если б Ротшильд ей сказал: «Идем ко мне…» Она ему ответила бы: «Нет! Я к платью моему не дам вам прикоснуться: Ведь у меня есть друг, которого люблю я…» И если б Ротшильд ей сказал: «А как же имя Того… ну, словом, этого… поэта?» Она б ответила: «Франсисом Жаммом Его зовут». Но, думаю, беда Была бы в том, что Ротшильд о таком Поэте и не слышал никогда. Пер. Б. Лившица

* * *

Зачем влачат волы тяжелый груз телег? Нам грустно видеть их понуренные лбы, Страдальческий их взгляд, исполненный мольбы. Но как же селянин без них промыслит хлеб? Когда у них уже нет сил, ветеринары Дают им снадобья, железом жгут каленым. Потом волы опять, в ярем впрягаясь старый, Волочат борону по полосам взрыхленным. Порой случается, сломает ногу вол: Тогда его ведут на бойню преспокойно, Вола, внимавшего сверчку на ниве знойной, Вола, который весь свой век послушно брел Под окрики крестьян, уставших от труда, На жарком солнце — брел, не зная сам куда. Пер. Б. Лившица

* * *

Он мирно на куске своей земли живет, Стрижет кусты и собирает мед. И в винограднике имеет уголок, Чтобы из бочек пробовать бродящий сок. А заяц ест его салат, забравшись в сад, Где в дождь отяжелевшие кусты стоят. Крестьянин с гербовым листом идет к нему, Чтоб разузнать как деньги получить ему. Ружье он чистит и с служанкой спит. Так жизнь его проходит, он доволен, сыт. Когда то право он учил… С эпохи той Портрет остался, напомаженный, худой. В дни романической дуэли из-за дам С газетою в руке он прямо смотрит там. Как старики его страдали, наконец Одно письмо от женщины нашел отец. Однажды вечером вернулся он домой С большой копной волос усталый и худой. Поплакав, он похоронил отца и мать, Которых трогательно любить вспоминать. Он одинок и, как болтают все, Оставит дом свой Дюмерассам иль Кассе; Так проживает он один вблизи дубов, Проводит в кухне ряд осенних вечеров, Где спит собака у его горячих ног, А мухи пачкают беленый потолок. А иногда, проснувшись утром, снова он Пред свыкшейся служанкой пробует тромбон. Так день за днем, к чему не зная, он живет, Однажды родился он, однажды и умрет. Пер. И. Эренбурга

* * *

Есть здесь старинный дом пустой и мрачный, Как это сердце, пасмурными днями, В нем маки под дождем, клонясь и плача, Двор мокрый осыпают лепестками. Когда-то были отперты ворота, Камин топился, заливая светом Экран зеленый, на котором кто-то Изобразить хотел «Зиму и Лето». Докладывали о приезде Парсивалей, Приехавших из города с поклоном, Вдруг становилось шумно в тихой зале И взрослые встречались церемонно. А в это время маленькие дети Играли в прятки или в зале длинной Разглядывали старые портреты И ракушки смешные на камине. А старики вздыхали над портретом, Какого-то из внуков вспоминая, Что умер он в коллеже ранним летом, «Как форма шла ему», и мать родная Рассказывала, как он был привязан К родителям, боясь им сделать больно И бедного ребенка вспомнив сразу, Она в платочек плакала невольно. Теперь и мать забыта, пусто, мрачно, Как в этом сердце пасмурными днями Как за воротами, где маки, плача, Двор мокрый осыпают лепестками. Пер. И. Эренбурга

Артуру Жассерио

В экипаже ехал я в деревню эту, Услыхав, что в ней когда-то жили предки. Над полями, где мы тихо проезжали, Грустно голуби тяжелые летали. Старая, давно уставшая кобыла, Пыльный экипаж едва-едва тащила, И я думал о наивных предках, Из деревни выезжавших редко, В воскресенье, в накрахмаленных рубашках Шедших в церковь бедную меж пашней. Ехал я, чтоб поглядеть на их могилы, Скрытые, наверное, густой крапивой. Я приехал, снял с моих колен собаку, Не хотевшую с коляской расставаться. Башня старая стояла как когда-то, На часах я увидал двенадцать. Я расспрашивал, но люди, отвечая, Удивлялись: «Это имя… мы не знаем…», «От одной старушки вы б узнать сумели. Но старуха умерла на той неделе». Я отправился к нотариусу, который Вместо прадеда имел в селе контору, Пробовал расспрашивать кюре седого, Тоже не сумевшего сказать ни слова. На меня глядели домики, в которых Не живет никто, и ветхие заборы, Двери с пылью старой, навсегда нависшей, Точно двери тихих склепов на кладбищах. Я прошел, задумавшись, не замечая Новых флагов на торжественной мэрии, Разных глупостей и новостей в селеньи, Надписи «республика» и объявлений. Наконец, я подошел к большим воротам; В доме, за обвитой розами решеткой, Жило старое и доброе семейство. Старый господин и дама вышли вместе; Очень милая и сгорбленная дама Мне ответила: «Ах вы один из Жаммов. Да, они когда-то жили в этом месте, Сын нотариуса уехал в путешествие, Мы разрушенным и сгнившим дом купили, Старый дом, в котором ваши предки жили», И доставши ржавый ключ из кухни, Повели они меня к большой и прочной Заржавелой двери с ржавым молоточком; Окна грустные навек закрыты были Смертью, временем и многолетней пылью. Я пошел по лестницам червивым, сгнившим В комнаты забытые, где нет ли мыши, С штукатуркой обветшалой и с сырыми, Низкими перегородками меж ними. Двери в старых комнатах носили траур, Почерневшие как будто от пожара. Мне показывали комнаты, в которых Жили умершие, «здесь была контора». Я, простившись с милою семьею, Сел в коляску, посеревшую от зноя, Чтоб успеть добраться в городок далекий. И мы ехали на солнечном припеке. Лошадь бедная печально побежала, И собака маленькая задремала. Грустно голуби тяжелые летали Над полями, где мы тихо проезжали. Пер. И. Эренбурга

* * *

Собака в снег пугается идти, и ей Ребята со двора кричат «Пошла скорей»… На снежной улице не слышно никого. Молочница, идя, трясется для того, Чтоб не упасть. А дома в низком камельке Огонь трещит, свистит и пахнет на руке… Пер. И. Эренбурга

Отрывок из поэмы «Жан Нуаррьо»

Когда вернется осень снова, Я счастья не хочу иного, Как леса бледно-золотого, Как песни жалобной слепого, Как колокольчика коровы… Когда придет зима с дождями, Хочу я, чтобы в печке пламя, Шумело красными углями; Чтоб свет виднелся вечерами В лавчонке с горькими хлебами… Весной мне ничего не надо, Как ветра острого, прохлады, Расцветшего без листьев сада, Тропинки мокрой у ограды И ландышей, что утру рады. Пер. И. Эренбурга

* * *

Уж завтра будет год, как я в Одо печальный Срывал цветы на мокрой от дождя опушке. Сегодня самый лучший день из дней пасхальных, А я поехал мимо дальней деревушки И мимо рощ, лугов, покрытых вешней влагой. Как, сердце, ты не перестало биться за год?.. Я мучаю тебя, вернувшись к той долине, Где в прошлый год я столько муки вынес. Увидев розы в садике убогой церкви И белую сирень, нависшую над дверцей, Я вспомнил о своей прошедшей боли, И удивляюсь, как я не упал невольно, Никем не сдержанный, в отчаяньи, в бессильи На узкую тропинку желтую от пыли. Нет никого, и все и все на свете пусто… Зачем я родился, зачем теперь живу я. О если бы сложить к твоим коленям душу, Что валится как нищенка на мостовую. Уснуть, забыться бы, суметь уснуть надолго Под синим ливнем, под грозой, под тучей желтой. Не видеть ни холмов и ни лазури синей, Повисшей тяжело над синею долиной. Мне кажется, что кто-то плачет в сердце этом, Кого на самом деле в этом сердце нету. Деревня засыпает, наступает вечер, И радостно трещит в густой траве кузнечик; И в домике, спокойно задремавшем к ночи, Меж сит белеют шляпы круглые рабочих. Пер. И. Эренбурга

* * *

Висит на белой стенке у кровати, Похожая на негритянку, Богоматерь. И я Ее люблю слегка по-итальянски. Вирго Лауретана[16], в золотом уборе Ты мне напоминаешь городок у моря, Где продают, крича, на набережных длинных Полипов, всякие плоды и апельсины. Вирго Лауретана, в эти дни печали, Когда она моей любви не принимает, Меня один Твой строгий образ утешает. Пер. И. Эренбурга

* * *