Бунт пупсиков

Письменного стола в кабинете не оказалось. Стояла только пахнущая валерьянкой тумбочка с прикрепленным к ней светильником, у которого шея была как у шахматного коня. Папа стал двигать тумбочку, чтобы она оказалась ближе к свету. Оторвавшись от стены, светильник немедленно перекосился и рухнул. Оказалось, что места крепления болтов ухитрились подгнить.

– Ну вот! Первое разрушение! – сказал папа, с грустью вспоминая старичка, который отнесся к ним как к людям приличным.

– Не первое! Второе! – уточнил Петя. Оказалось, что он уже ухитрился сломать стул, который, по его словам, был сам виноват, потому что кто ж знал, что на него нельзя вставать ногами.

Стул и светильник папа перенес в подвал, а ноутбук временно поставил на подоконник. Когда он ставил ноутбук на подоконник, ему кто-то громко сказал «га-га!». Он решил, что это Петя, но потом увидел целую толпу гусей, которые длинной цепочкой, как заключенные в фильмах, прогуливались вокруг здоровенного корыта и ужасно галдели.

Рядом с гусями, спрятав под фартук руки, стояла пожилая женщина и любовалась ими. Все это происходило в каких-нибудь двух метрах от окна папиного кабинета. Если бы папа открыл окно, то через полоску клумбы легко мог бы дотянуться шваброй до гусей и женщины.

– Разве это не наш двор? – озадаченно спросила мама.

– Нет, не наш. Это со стороны улицы, – ответил папа. – И что, они целый день будут так гоготать? Это же город! Тут центральная улица в двух шагах! Откуда здесь гуси?

– Хочешь я заклею тебе окно пленкой и ничего не будет видно? – предложила мама.

– Ну уж нет, не надо! Я хочу видеть жизнь, а не пленку с цветочками!

Оставив папу наблюдать жизнь, мама отправилась на кухню готовить завтрак и спасать от Кати остатки продуктов. Где-то близко уже лаяли собаки, и мама подозревала, что без Кати тут не обошлось.

Выглянув на улицу, мама обнаружила, что так оно и есть. Катя скармливала собакам оставшиеся у них сосиски, а рядом стояла Вика и беличьей кистью, в которой мама узнала одну из своих любимых художественных кистей, мазала лысой длинной собаке спину зеленкой. Лысая собака ела сосиску, и ей было все равно, что на нее льют зеленку и размазывают ее натуральной беличьей кистью. Другие собаки, правда, смотрели на лысую с подозрением и отодвигались от нее.

– Что ты делаешь?! – закричала мама.

– А почему она лысая? Если лысая – значит, больная. Если больная – надо лечить! – заявила Вика.

– Не трогайте ее руками! Вдруг это лишай? – заволновалась мама.

– Да никто ее руками не трогает! Я ее кистью трогаю! – объяснила Вика, и доевшие сосиски собаки умчались за ворота облаивать одинокого велосипедиста.

Мама испугалась, что подумают, что это их собаки, потому что они выбежали из их ворот, и помчалась спасать велосипедиста. Велосипедист орал и дрыгал ногой, пытаясь попасть по собакам. Пока он ехал по улице-«восьмерке», собаки бежали рядом и страшно лаяли, а самая большая даже хватала его за штаны. Но едва велосипедист приблизился к выезду с улицы, собаки мгновенно утратили к нему интерес и отправились восвояси. При этом лысая собака ухитрилась поваляться в пыли и все следы зеленки с нее исчезли.

Когда мама вернулась, папа выгружал из автобуса вещи. Петя и Вика ему помогали, а Саша бродил по двору и выискивал всякое интересное. Интересного обнаружилось довольно много. Ржавые грабли без ручки, лейка в форме фламинго, изначально розовая, но выцветшая от солнца и почти белая, два очень старых автомобильных номера и здоровенный ботинок. Похоже, когда-то ботинок побывал в бетоне, потому что и сейчас он еще был в бетоне, и даже шнурки у него окаменели.

Саша взял ботинок, подумал, подержал его в руках, а потом со словами «А почему он у нас валяется?» перекинул его через забор к соседям.

– Не надо! – закричала мама, но опоздала. Она только успела услышать, как ботинок с той стороны свалился на что-то железное, потому что звук был металлоломный.

– Ну вот! Теперь придется идти к соседям извиняться! – сказала мама, однако прежде чем она сделала хотя бы один шаг, ботинок прилетел обратно и шлепнулся между мамой и Сашей.

– Ого! – сказал Саша и опять, быстрее, чем мама хотя бы пошевелилась, перекинул его назад.

На этот раз обошлось без грохота. Значит, ботинок пролетел мимо железного листа. А еще через три секунды ботинок вновь появился над забором, вращаясь в воздухе. Видимо, его запустили за окаменевший шнурок. Петя, шедший через двор с коробками, бросил коробки и кинулся ловить ботинок. Ему удалось перехватить его сразу, едва он появился из-за забора, и наискось забить, точно волейбольный мяч.

– Ты больной! – сказала Вика.

– А они здоровые, да? Ботинками швыряются!

– Мы первые начали!

– Нам можно! Это не наш ботинок!

– Как не наш? Он на нашем участке!

– Все равно не наш. Пусть покажут чек, что он наш!

В воздухе опять просвистел ботинок. Петр схватился за ухо и стал медленно багроветь.

– Ай! Он тебя задел? Тебе больно? – воскликнула Вика.

– Нет. Мне щекотно. Лучше все уйдите, потому что я могу промахнуться! – сказал Петр голосом, страшным в своей тихости.

Взяв ботинок за шнурок, он раскрутил его и с силой запустил вверх. Немного не достав до солнца, ботинок, набирая скорость, помчался вниз – и благополучно повис на ветках грецкого ореха.

Петя попытался полезть за ним, но верхние ветки грецкого ореха оказались хрупкими и его веса не держали. Тогда Петя стал отправлять Сашу, заявив, что «на арену выходит главный обезьян!».

Польщенный «главный обезьян» взлетел на орех, но ветки стали трещать даже под ним, и «обезьян» вернулся ни с чем. Видя, что время идет, а ботинок не прилетает, с той стороны забора разочарованно завозились. Стало слышно, как по железному листу что-то волокут, скорее всего стул, а потом кто-то, вздыхая, на него карабкается. Над забором появилось бледное, в ржавых веснушках лицо. Принадлежало оно мальчику лет одиннадцати.

– Хотел бы обратить ваше внимание, что бросаться предметами невежливо! – сообщил мальчик. Его голова качалась как маятник, то исчезая, то вновь появляясь.

– Это ты кидал? Сейчас я тебе в лоб дам! Ты мне в ухо попал! – закричал Петя.

Бледный мальчик серьезно посмотрел на его ухо:

– Минуту! Прошу прощения, что отвлекаюсь, но мне нужно срочно завершить одно неприятное дело!

– Какое дело?

Мальчик не ответил и исчез, а еще мгновение спустя лист железа страшно загрохотал.

– Что, убегаешь? – спросил Петя.

– Нет, – донесся слабый голос с другой стороны забора. – Не совсем так. Я упал со стула.

Петя сообразил, что это и было то самое неприятное дело, которое мальчику предстояло завершить.

– Как можно упасть со стула?

– Я стоял на спинке, а она сломалась. Не могли бы вы меня поднять? Я застрял.

Петя, Вика, а за ними и Катя перемахнули через забор и спрыгнули на железный лист. Они оказались во дворике, похожем на ракетку для большого тенниса. Ручка ракетки была выложена разноцветной плиткой. Там, где у ракетки находится круглая часть, располагался маленький двор. Во дворе стояли две клетки. В первой томились четыре курицы. Во второй, примыкавшей к стене, были заперты пять или шесть велосипедов.

На листе железа валялся стул со сломанной спинкой. Возле стула на спине лежал мальчик. Его нога застряла в разветвленном стволе акации, на колючих ветках которой во множестве сохли носки. Мальчик прижимал к груди руку. Его белая майка медленно окрашивалась в розовый цвет.

– Прощайте! – торжественно сказал мальчик, глядя не на них, а в небо. – Передайте, пожалуйста, моим родителям, что я умер. Хотя, думаю, они и сами догадаются!

Вика завизжала, а Катя присела на корточки и спросила, почему он решил, что умрет.

– Я порезался, – сообщил мальчик.

– Что порезал? Вену?

– Нет. Я распорол палец об этот железный лист. Теперь, конечно, родители его выбросят, но это уже бесполезно. Человек, порезавшийся ржавым предметом, умирает за несколько часов. У него начинается столбняк.

Катя вытащил ногу мальчика из развилки акации и подняла его. Мальчик стоял и покачивался. Раненую руку он прижимал к груди и никому не показывал. Майка продолжала окрашиваться в розовый цвет.

– У тебя дома кто-нибудь есть? – спросила Катя.

– Да.

– Ну пошли к тебе! Как тебя зовут?

– Меня звали Андрей. Андрей Мохов, – представился мальчик.

Катя и Петр подхватили его под локти и повели. Андрей Мохов шел твердо, но лишь пока не смотрел на свою майку. Тогда он начинал бледнеть и колени его подламывались.

– Конечно все будет плохо! – говорил он, пробираясь между клеткой с велосипедами и клеткой с курами. – Это ваша машина там стоит? Большая такая? Я из-за забора подсмотрел. Сколько у вас всего детей? Хотя можете не отвечать. Мне это уже не важно!

– Семь, – сказала Катя.

– По ряду причин это была бы ценная информация! – признал Андрей. – А у нас детей двое. Нина и Серафим.

– Тогда почему двое? Ты же вроде Андрей?

– Правильно. Но когда я умру, останутся только Нина и Серафим. Я подкорректировал число, чтобы не вводить вас в заблуждение.

– А сколько лет Нине и Серафиму?

– Нине четырнадцать, Серафиму восемь. Но он сегодня с утра потерялся, так что, возможно, останется одна Нина.

В конце двора они увидели небольшой потрескавшийся дом. Он был обвит уже не виноградом, а плющом со стволом толщиной в две человеческих руки. Чтобы корни плюща не разрушали стены, под них были подложены деревяшки.

– Надо же! Еще дом! Откуда он здесь взялся? – удивился Петр.

– Он здесь всегда был, – важно сказал Андрей. – Даже раньше вашего. Вашему лет шестьдесят. А нашему сто скоро будет. Смотрите, какой ракушник толстый.

– А почему мы ваших ворот не видели?

Андрей вздохнул:

– Потому, что наших ворот тут нет. Есть калитка, но она далеко… Тут все очень сложно в городе. Куча всяких улочек и двориков.

– Это мы уже поняли, когда свой дом искали, – сказал Петя.

– Ничего вы не поняли. Восьмерка – она такая вот, – Андрей провел пальцем по воздуху. – А тут еще один переулок, как единичка. Получается, не восемь, а восемнадцать. Мы на «единичке», вы на «восьмерке»! Короче, если через забор, то мы близко. А если пешком идти, то надо все кругом обходить.

Андрей поднялся на крыльцо и лбом стал стучать в дверь. Андрею никто не открыл, и тогда он нажал на ручку локтем.

– Открыто, – сказал он. – Идем!

Они оказались на застекленной веранде, где был установлен такой же, как у Гавриловых, газовый котел. Тут же помещались большой стол и кухонный уголок. Несмотря на то что снаружи был яркий день, плющ настолько затенял окна, что веранда освещалась люстрой с пятью пыльными шарами. В одном из шаров застыла огромная высохшая бабочка.

– Мы ее специально не вытаскиваем. Ради художественной тени на стене. Папа не разрешает, – объяснил мальчик.

– Твой папа художник?

– Фотограф. На набережной работает. И еще по школам ходит.