Пик Доротеи

Николай Боков

ПИК ДОРОТЕИ

Повесть

1

«Начать с жалобы, что не спится, не естся, не пишется, — писал Клаус Д. в толстой синей тетради. — Постепенно войти в подробности, заметить интересные повороты, — и рассказывание продолжится само собой, уподобясь езде на велосипеде».

После первого усилия поймать равновесие, почувствовать движение воздуха, ощутить слитность тела с машиной. И уже строить некие планы: захотеть достичь знакомого места, вида… чтобы внизу простиралась долина. И горы на той стороне тонули бы в голубоватой дымке. И еще несколько домиков на склоне, в которых настоящая счастливая жизнь.

«Скажут: это мечта, — записывал Клаус. — А я, однако, надеюсь, что свойство сие есть у обитателей села, на которое я смотрел вчера с перевала, поднявшись по крутому склону, задыхаясь от усилия ног и всего тела, приподнимаясь в седле и думая, что вот-вот не выдержу и сойду на землю. Вдруг исчезла всякая трудность, упорство закончилось.

Долина зеленой травы, цветов, деревьев, добротных домов, гор — и среди них несколько снежных вершин. Одна из них называется пик Доротеи, сказал мне житель этих мест Оберхольцер, праправнук настоятеля еще действующего монастыря».

2

Ночь. Клаус Д. просыпался, вынимаемый из сна далеким телефонным звонком, и надеялся, что кто-нибудь подойдет, снимет трубку — и мучение прекратится, тем более, что звонок не к нему, он жил в этом месте недавно и номера своего сообщить никому не успел.

Звонок оборвался на половине, и его сменил тотчас испуг: он не ответил, а звонил кто-нибудь близкий, у которого что-то случилось.

Ожидание продолжалось во сне. Звонок телефона встревожил — сначала тем, что он был, а затем — тем, что он на него не ответил. Ибо есть несколько жизней, связанных с его собственной. Верно и обратное: его жизнь связана с жизнями других людей.

Наутро захотелось услышать знакомый голос, и в нем — нотку радости: ах, это ты! Объявился!

Клаус завозился с телефоном, современным и сложным. Никак не получалось попасть на международную линию. Гельвеция не выпускала его, механический голос предлагал набрать номер в другой раз или справиться в телефонной книге. Наконец, удалось.

— Алло, Доротея?

— Ах, Клаус! Объявился! Куда ты подевался? — женский голос говорил с теплотой, с той бархатистостью, которая для мужчины почти поцелуй.

— Доротея, ты приедешь ко мне?

— А ты далеко?

Доротея захотела приехать, потому что, догадывался он, ей давно хотелось уехать.

Она отправилась за билетом на поезд.

Клаус тотчас заметил, что его существование — весьма комфортабельное в настоящее время — прибавило в легкости и разноцветности. Предстоящая встреча наполнила его энергией, упругостью, силой. Новые идеи теснились у входа в сознание.

Встала над озером радуга.

Он немедля надел баскетки — вид спортивной обуви, русским еще не знакомый, — и покинул коттедж для бега трусцой.

3

Поначалу он одиночеством наслаждался. Мысли текли непрерывно, он их записывал поспешно, удивляясь и радуясь, и приписывал изобилие их свежему воздуху гор и дыханию чистой воды.

Спустя время он был непрочь перемолвиться словом привета, обыкновенным бонжур или грюци, и поездки на велосипеде в город, за хлебом делались все насущнее и насыщеннее. Он испытал приятное чувство, увидев на толстой сосновой балке стропил — спальня располагалась под крышей — темную шевелящуюся ленточку. Приблизившись, он обнаружил ручеек муравьев: они проложили дорогу и неустанно бежали туда и обратно. Проследив, Клаус увидел, что целью забот были крошки на кухне.

По окончании рабочего дня ленточка замирала и вновь приходила в движение на рассвете. Как у людей! — восхищался Клаус. В первое время этого общества ему вполне хватало.

Он им помогал. Он забавлялся тем, что насыпал на подоконник горку манной крупы. Муравьи окружили манну в почтительном недоумении, а потом понесли. Их ленточка раздвоилась: темная в одном направлении, она лилась белым пунктиром в противоположном.

По обычаю своему, на новом месте он обратился к книгам. Авторы в крохотной библиотеке дома, стоявшего на берегу озера, были почти все незнакомые, язык их был чаще всего немецкий, не самый ему близкий, несмотря на загадочную к нему тягу. Он и начал с него в далеком послевоенном детстве, — в середине закончившегося недавно столетия. Изучение прерывалось на годы и не раз, и возобновлялось со страстью, удивлявшей учителей.

Метод Клауса — просвещенного варвара: он брал книгу, прочитывал наудачу половину фразы, треть или несколько их, — и ставил опус обратно в тесный ряд. Если ж сверкала мысль или образ, то книгу оставлял на столе раскрытыми страницами вниз, намереваясь позднее еще почитать — в надежде на радость открытия. На родственность в мире belles lettres, как называют литературу иные старомодные французы.

Множились книги, напоминая домики, шалаши. В каждом жила мысль или чувство.

Он перечитал с удовольствием: der Atem des Zeitgeistes ist nicht von Dauer. Сказано кстати. Лекарство от беспокойства, — ибо связь с современниками казалась нашему «герою» подчас эфемерной. И вот живой автор, написавший нечто, под чем он сам готов подписаться. Родство душ, мостик к взаимности, отдых от бега трусцой. Он пробовал перевести: вздох духа времени недолог… короток? неглубокий? Гм.

4

А вот закрывать глаза не годится, хотя бы он и оправдался туманом густеющим, исказившим перспективу и скрывшим горы. Не попытаться ли его разогнать призыванием ветра по имени Фён, подарившего дамам прибор для высушивания волос? Рядом не было слушателя, чтобы проверить на нем, удачна ли шутка.

Клаус записывал:

«Отныне ты не вникаешь в рассказы о чужой жизни, откладываешь их в сторону, не берешь в руки пересказы чужой реальности;

все выбрасывается, и забывается о выброшенном…»

Клаус был благодарен: за эту остановку в заботах о жилище и пропитании.

За громаду гор, вызвавшую мысль о ничтожности. Возможно ли подобное чувство, если душу не осенило Великое?

«Умалившийся, ты в тени Всевышнего: жди подарка Его, которым ты будешь питаться годы. Бойся странного чувства всемогущества и величия в мире, — тебя поставил кто-то другой на краю».

В тумане послышался скрип уключин. Переговаривались невидимые утренние гребцы. Покрякивали утки и бархатно бормотали супруги их селезни. Водяные курочки вскрикивали. Проверить, все ли в порядке у лебедей, свивших гнездо возле ангара для лодок.

Однажды утром он застал лебедя-мать за переворачиванием яиц и сосчитал, что их шесть, больших зеленоватых. С тех пор он здоровался с нею на местном наречии — грюци! — и она уже клюва не вынимала из крыла и не шипела. Супруг, пребывавший на рейде, начинал воинственно плыть в его направлении и вдруг узнавал Клауса, и останавливался.

Лучи солнца пробили туман, тепло усилилось и ощущалось спиной и шеей.

5

У всех всё есть, и главное в том — помещенность в среду, в ткань, поддерживающую отдельную нитку по имени Клаус, по фамилии Д.

С этой основой можно рискнуть путешествовать по земле и во времени, питая любопытство, а то и восхищаясь невиданным чем-то в наших краях.

Вообразите себе встречу со Львом Николаевичем Толстым, бывавшем в городе сем, возмутившемся чистотой и раздельностью состояний: едва не побил он гарсона роскошного ресторана, не пускавшего — да что там! всего лишь посмотревшего неодобрительно на — уличного певца, которому Л. Н. Толстому хотелось сделать добро, накормив его знатно.

— Здравствуйте, Лев Николаевич! — сказал неожиданно Клаус в спину прохожего.

Господин в тирольской шляпе с пером повернулся и произнес с заметным акцентом, но не портя русских окончаний:

— Мое отчество Рихардович. Мы, значит, знакомы?

Он смотрел с любопытством, и это живое чувство, столь редкое в наше время в прохожем, Клауса увлекло, и он улыбнулся:

— Мне кажется, господин, еще четверть часа — и я ответил бы утвердительно…

— Вы живете в этом отеле?

Клаус обернулся прочесть название — Швайцгофер, — хотя ответил бы и так отрицательно, и сказал:

— Нет.

Лео Рихардовича это не смутило. Последовал разговор двух знакомящихся в немецкой Гельвеции людей.

Лео был винодел, точнее, принадлежал к богатой семье виноделов, начавшей свое восхождение в мир крупных сумм и состояний со службы предка, юного Штеттера, в гвардии Людовика, французского короля, праправнука короля-солнца. Там Альберт и сложил честную свою голову, защищая Тюильри от санкюлотов Парижа.

— Его имя выгравировано подо Львом, — сказал Лео, имея в виду знаменитый монумент и памятник швейцарским наемникам. Солдатам отличным: небольшой их отряд стоил — как в моральном, так и в финансовом выражении — полка любой другой европейской армии.

Лев памятника умирает от копья, вонзившегося ему предательски в бок.

Солдатский оклад и стал капиталом первоначальным капитана Штеттера, — кстати, дальнего родственника и музыканта Грегора Меклера, о котором скоро пойдет речь. К скромной сумме прибавились по прошествии времени виноградники, пастбища, маслобойни, обувные фабрики, отели, выборные должности и банки.

Сам Вагнер бросил на его внучатого дядю благосклонный взгляд, точнее, на племянницу дяди, но композитора отбил другой меценат, знаменитый и утонченный. Теперь Лео — потомок-рантье — посвящал себя всецело культуре: организации фестиваля комиксов, разведению лошадей и изучению русского языка, начатому после первого спутника, но не доведенному до конца, поскольку впоследствии из-за спутника — веселый бип-бип — показался жестокий гулаг.

Обменявшись координатами, они простились.

6

Звонок Клауса Лео не влиял, конечно, на приезд Доротеи (как пишут в местной газете «Голос Улицы», рассказывая подлинные истории, имя персоны изменено). Их зимнее знакомство и последовавшее развитие показалось удачным. Приглашение Клауса она приняла с естественностью, с удовольствием, — оно угадывалась за ее сдержанностью.

Доротея вообще не склонна была обнаруживать чувства; по некоторым жестам Клаус только догадывался о ее мягкости, ранимости и доброте. И если он не сразу распознал сердечность Доротеи (имя персоны изменено), то потому, что и выражение ее чувств отличалось значительно от обычного. Она показалась ему несколько бесчувственной, хотя ведь ее неторопливость могла означать всего лишь ее независимость от навязанной кинематографом поверхностной выразительности.

Едва они вошли в дом, вкатив ее чемодан на колесиках, как хлынул ливень. Их охватила радость удачи избежавших опасности, а удар молнии и грома сблизил их окончательно: Доротея прижалась к его груди. Она не препятствовала ему увлечь ее в кухню, потом и в салон, однако тактично уклонилась от немедленного осмотра спальни.

В конце концов, Доротея поддалась на его уловки, — Клаус звал ее полюбоваться из окна второго этажа видом на озеро и на гору, на которую взошел 235 лет тому назад великий Гете и сочинил знаменитое стихотворение русского поэта Лермонтова, «Горные вершины спят во тьме ночной» (Uber allen Gipfeln ist Ruh’…)

Она уступала, но сдерживала его порывы, подчиняя своему ритму, своей неторопливости. Достигнув Евиной рощи, он ощутил влажность и приятное гостеприимство… (не слишком ли откровенно… если он решится обнародовать эти странички, то не лучше ли показать их сначала Доротее?)

Что-то заставляет тут задернуть занавеску, — интимное человека сопротивляется излишнему освещению, требуя освящения темнотой, без чего невозможно творение нового человека.

Право, не хочется уходить… слышны возгласы, протесты стыдливости, смех, стоны и нет, значащие да. Бушевавшая за окном гроза, потоки воды, обрушившиеся на крышу, белый блеск молний усиливал их отрезанность от мира, подчеркивал уют сухого теплого места человеческой встречи.

7

Порыв ветра разметал листки этой повести по лужайке, среди пасущихся овец, — ее арендовал для своего небольшого стада соседский фермер Бруно. Вмешательство стихии воздуха, презирающей порядок повествования! Автор поспешно пролез на лужайку под проволоку (без колючек: отметим эту фундаментальную для прошедшего века деталь), чтобы собрать первые шесть глав. Овцы, встревоженные вторжением Клауса на их территорию, жалобно блея, гурьбой побежали в дальний угол.

Доротея смотрела — а впрочем, ее глаз он не видел за черными блестящими очками. Голову она поворачивала. Один листок залетел в чашу фонтана с водой, затянутой ряской, и окрасился в зеленоватый цвет.

Доротея не любит, думалось ему, нарочитой небрежности современной женщины в одежде, обязательно показывающей тесемки и резинки, соблазняя tous azimuts (всех и вся).

Однако в самом ее облике ничто не звало вожделеть. Ее эротическое копилось иначе: в молчании, в неторопливости жестов, в беззаботности, в непривязанности к месту и человеку. Присвоив тонкую руку ее, хотелось ей любоваться, осваивать дальше, подстегиваясь не желанием, а любопытством.

В тот день ее тянуло на волю.

— Нельзя ли пойти подышать, погулять, — сказала Доротея, выскальзывая из объятий.

Разумеется, Клаус поддакнул, довольный саморазвитием ситуации, тем, что можно перестать быть двигателем и вернуться к беззаботной созерцательности. Они двинулись в сторону города вдоль кромки воды, почти не тревожа полчища уток, лебедей, воробьев. Особняк музея знаменитого (в прошлом — слава тевтонского меча и хора!) человека и композитора, отца своих детей и мужа своих (да и чужих) жен, был окружен лесами ремонта. К счастью, бестактности гения забываются с первыми тактами оперы «Три стана».

Доротея, однако, осталась весьма холодна к этой страничке истории Европы, как, впрочем, и он; но он вменял себе в обязанность осведомленность, хотя грубость звучаний и поступков героев опер, да и самого музыканта, ему претила.

Путь пешком оказался длиннее, чем он предположил, оценив расстояние с точки зрения велосипедиста, для которого трудность подъема на гору забывается в сумасшедшей скорости спуска.

Постройки делались все значительнее и гуще, город вступал во владение пространством, заслоняя озеро и закрывая доступ к нему участками частников, граждан особо влиятельных и ловких.

Показался, наконец, ресторан с верандою, и Доротея захотела усесться там с чашкой чая, а потом настала пора позднего завтрака. Съедены были «сердца св. Жака», по-русски Иакова, то есть моллюски, живущие в плоских раковинах, напоминающих формой и складками восходящее солнце и его утренние лучи. Они стали в средние века эмблемой паломников в Компостелло.

Сердца св. Жака — блюдо весьма деликатное и относительно дорогое. С тех пор Клаус называл себя, шутя, сердцеедом, пока не приелось.

Рука Доротеи, державшая меню опираясь локтем на стол, поразила его красотой, тонкостью, хрупкостью. Легкий ветер шевелил каштановые пряди ее волос. Его сердце сжалось от жалости странной, отозвавшись на скопившийся опыт прощаний, разлук, утрат. Вслед за этим пришла нежность, и они посмотрели друг на друга особенно. Ее ресницы пошевелились.

— Славное место, — сказала Доротея. — Тебе нравится здесь?

8

От нее веяло тайной. На вопросы не отвечала она, даже на те, которые он считал важными, когда лишь догадывался о значении ее восклицаний и жестов, и хотел уточнений, полагая, что от этого зависит ее удовольствие им и, следовательно, их отношения.

Она обходила вопросы молчанием и улыбалась, переводила разговор на иное, на нечто многозначительное. Словно она не верила в маленькие приноравливания (позволю себе маленькое заимствование у моего почти однофамильца) друг к другу, — о них не думает юность, писал Пушкин, спешащая к финальному содроганию, — но все более хрупкое с возрастом тело зовет к осторожности. То, что Клаус предвидел, наступало: порывы Доротеи к нежностям стали слабеть, тон становился распорядительным.

Возможно, впрочем, это была обычная эволюция: начинается близость, неправда ли, с подражания друг другу, со слияния в первобытное существо о двух головах, — потом оно разделится на мужа и жену, как учил Платон еще в университете, не считаясь с победою Дарвина.

Ее молчаливость передавалась ему, — после их встречи — после ночи, ночей, проведенных вместе — он спешил записать свои впечатления и в затруднении откладывал перо. Можно бы подумать не без основания, что поэзия покидает нас после осуществления основного намерения поэта — овладения предметом вдохновения. Ибо петь тогда не о чем; поют, привлекая, а потом зачем же и петь? Любви песенка спета. Нужно ждать, пока снова накопится порох в пороховнице.

А Клаус становился болтлив рядом с нею, — вот он, литературный рефлекс! Доротея вежливо ожидала, однако он успешно вывел ее из себя, засмеявшись: он вспомнил ошеломление фермера Бруно.

— Ну, что ты так глупо смеешься? — сказала она улыбаясь, шутливо ударив его по руке ладонью, раздвинув веером пальцы.

— От счастья люди глупеют! — подлизывался Клаус.

— А поглупев, делаются еще счастливее, — не сдавалась она.

— И становятся еще глупее…

— И еще счастливее…

— И еще глупее!

— И когда счастливее быть невозможно, достигается абсолютная глупость.

— И абсолютное счастье.

— А абсолютное непрочно.

— И это первая мысль, которая начинает портить абсолютное счастье.