Московские праздные дни: Метафизический путеводитель по столице и ее календарю

Родила сына Павла (не сегодняшнего, не ледостава).

*

Такова первая половина ноября, месяца, в котором Москва спорит с темнотой, стремится победить ее «чертежом», геройствует, тоскует.

Самое трудное, «пустое» время года. Самое опасное, близкое дну Москвы. Праздник петербургской революции словно специально помещен в этот отрезок календаря.

Трудно говорить об ученичестве: это время сомнения Москвы. Один год почти закончен; завершен круг метаморфоз (пульс) света. Другой еще не начался; все трудности ноябрьского пересменка имеют силу – календарное строение Москвы качается.

Два события

Два события второй половины ноября в метафизическом контексте следует признать центральными.

Первое не то чтобы мало известно, оно очень известно, но помещается как будто в другом пространстве. Это кончина Льва Толстого 20 (по старому стилю 7) ноября на станции Астапово. Если принять тезис о принципиальном сочувствии Толстого и Москвы (я убежден, что это сочувствие было феноменальным, оно в самом деле подвигает к мысли о чуде), то его уход и смерть следует рассматривать как решительное потрясение Москвы.

Человек Москва скончался — в ноябре, в момент, когда столица ощутимо повисает над морем тьмы, когда «дно» ее отверсто, — трудно найти момент, более соответствующий толстовскому уходу. В календаре Москвы писатель нашел крайнюю «южную» точку, с которой только и остается, что сорваться вниз. Этим он окончательно подтвердил свое сложное подобие с городом.

Во времени конец Толстого и конец Москвы (переживаемый ею ежегодно) совпали.

Что такое была смерть Толстого в пространстве? Каков был ее «чертеж», маршрут на карте? Вопрос может показаться довольно мрачным (ноябрьским), но, тем не менее, важным — настолько важным, что однажды, призвав на помощь коллег из «Путевого Журнала», я отправился по последнему маршруту Толстого*. Затея была во многих отношениях рискованной, однако исследовательский контекст, подразумевающий известную дистанцию от объекта наблюдений, нам помог. Мы не играли ни в смерть, ни в бегство, только следили за беглецом, стремительно умирающим.

Выйдя ночью, час в час и строго по календарю из Ясной, мы проследовали семь дней за бегущим Толстым, проходя одну за другой все ключевые точки его маршрута. Результаты экспедиции были существенны, часть их (в формате эссе) опубликована. Здесь важно отметить то, что рисунок его бегства, внешне хаотический, нанесенный на карту и соотнесенный с Москвой, оказался, как и ожидалось, не случаен — напротив, весьма закономерен. Толстой «сорвался» на юг, вниз по карте; далее в течение недели, пока длилась его последняя схватка (с ноябрем, с ничто), он качался, как маятник, — на запад и на восток, но притом невидимо, неизбежно склонялся все ниже к югу, пока его не вынесло на плоскую, как стол, площадку Астапова.

Никакой другой ассоциации не вызывает это место, кроме как «дно» (еще и Дон, текущий рядом: кончина Толстого была в буквальном смысле придонна). Здесь, на дне Задонья еще неделю длилась его агония, пока за плоскость окрестной равнодушной земли беглец не провалился окончательно.

Все это «начертилось» слишком по-московски, ошибиться было невозможно: во времени и в пространстве нам был показан конец человека Москвы. Конец некоей метафизической постановки, явленной в обстоятельствах смерти конкретного человека.

Чтобы сомнений в том не оставалось, судьба нам показала один малый вид. Посреди Астапова — зачем Астапова? теперь это место называется Лев Толстой — посреди Льва Толстого, как во всяком российском городе, есть мемориал памяти павшим. Он обозначен танком; за танком встает (невысокая) кремлевская стена, на которой помещена уменьшенная во много раз Спасская башня. Елки заменены туями.

В центре, в сердце Льва Толстого, расположена могила Москвы (игрушечная). Разве можно после этого не разглядеть их родства? Более чем родства: единораздельного, душевно и духовно синхронного — с одним концом — существования.

*

Можно оставить метафоры и попытаться взглянуть на ситуацию по возможности беспристрастно. Москва как ментальное помещение, оформленное по законам христианского пространство- и времяуложения, перманентно противостоит своей же — мощной, действенной — финской основе. Отсюда этот образ христианской сферы на плоском (язычском) основании. Отсюда же образ упомянутого «нижнего» района Москвы, от Серпуховского Вала до Даниловского монастыря — образ Москводна. Здесь христианство впервые столкнулось с язычеством, и обозначилась, опосредованно и явно, грань, их разделяющая. Христианская Москва встает «поверх» этой грани; то, что город на карте, где север есть верх, выглядит, как колобок на (Даниловской) сковороде, не более чем подсказка. Это состояние неустойчивого равновесия, оно скрыто конфликтно и обеспечивает многочисленные интуиции, прозрения и страхи (упомянутый страх юга) и вслед за ними соответствующие образы и метафоры.

Так же следует рассмотреть и Астапово: оно расположено на некоем историкогеографическом пределе. Здесь проходит один из отрезков древней границы между Русью (Москвой) и Мордвой (Рязанью) — языческой территорией, сохраняющей по сей день свое древнее духовное излучение. Под ним угадывается финское (или атеистическое, безбожное) ничто, которого так страшится христианская Москва. Тем более что Астапово буквально, «серпуховским» образом плоско. Здесь повторяется Даниловская мизансцена и те же московские переживания, интуиции и страхи являются в нем, на Донском (придонном) пределе. И когда Толстой, которого предчувствия и страхи столь ярко повторяют московские, находясь на собственном пределе душевных и физических сил в ноябре является в Астапово, случается неизбежное: срыв, агония и гибель человека Москвы.

Роман – календарь

Конец Москвы

Интуиции писателя Толстого о ноябре заведомо мрачны. В своем романе-календаре он старается обойти ноябрь; во всяком случае, положительных сцен об этом сезоне я сразу вспомнить не могу. На поверхности две: поражение при Аустерлице и синхронные с ним именины Элен в Петербурге, где Пьер делает ей роковое (ложное) предложение. Там, где это нелепое Je vous aime и снимите эти… (очки).

Сцена сватовства исполнена дурных предчувствий; главный герой, ослепший без очков, повисает точно над ямой, — нет! срывается в яму. (Прямо по московской пословице: женился — как под лед обломился.)

Петербургский, гибельный сюжет: все, что связано с Петербургом, имеет у Толстого знак минус. Это еще одно доказательство его родства с Москвой.

Первая женитьба Пьера и — Аустерлиц. Важнейшее событие романа, катастрофа русской армии, которая произошла 2 декабря (21 ноября по старому стилю) 1805 года.

Это событие можно смело записывать в ноябрь: оно на дне романа, проваливается за его дно.

В одной из первых версий события романа заканчивались в Аустерлице гибелью князя Андрея. По крайней мере, это был промежуточный финиш книги. Толстой уже печатал первые сцены романа под общим названием «Семейная хроника 1805 года»: тот год сюжетно весь шел вниз и проваливался в ноябре под лед Аустерлица.

Интуиции Толстого-композитора, планировщика, бумажного строителя всегда были безошибочны: здесь (в романе-календаре, в ноябре 1805 года) он ощущал и понимал самый московский низ и то, что под ним — провал и бездну. Кто сомневается, пусть вспомнит сцену на льду в конце сражения, когда бегущее русское войско (вслед за инфернальным Долоховым, отметим это) выплескивает на плоскость едва замерзшего пруда. Тотчас грань между жизнью и смертью проломлена: русское войско проваливается. Вниз, туда, где не вода.

Фигура Долохова очень любопытна. «Геометрически», метафизически он представляет собой некий опасный знак: баланса, качания между жизнью и смертью. При том, что он прямолинеен и груб, он постоянно качается. Долохов появляется в романе, качаясь на карнизе с бутылкой рома; с карниза он валится не в смерть, но в солдаты (смерть его не берет, он сам наполовину смерть). Затем через линию фронта он переругивается с французами. Долохов все время лезет на грань и на грани принимается опасно балансировать.

Вот и на льду Аустерлица он как будто ищет равновесия. И опять: войско погибает, он остается жив. Все вокруг него качается и двоится. Тогда, в первой сцене на карнизе за ним двоится небо на закат и рассвет: между ними нет промежутка ночи (дело происходит в июне, в Петербурге, мы еще вернемся к тому двоению). Рядом с ним, играя в карты, на весах судьбы качается Николай Ростов — и проигрывает, валится вниз. С Долоховым на дуэли играет в смерть главный герой романа, Пьер Безухов. На фигуре Долохова Толстой проверяет свое чувство равновесия. Ноябрьского, опаснейшего из всех.

*

5 декабря 1931 года в Москве был взорван храм Христа Спасителя. И эта трагедия Москвы по сути своей ноябрьская (22-го по старому стилю). Она скрыто связана с Толстым: это был (см. выше) его собор, поставленный на его, волхонской земле, в его пространстве и времени.

В сопоставлении этих сюжетов нет ничего надуманного; их связывает один неравнодушный фон ноября. Вывод: уход Толстого фиксирует в календаре важнейшую ноябрьскую точку — здесь проходит (нижний, «южный») предел, угадывается конец Москвы.

Михайлов день и звездные румбы

Второе вместе с концом человека Москвы ключевое событие конца ноября, большой праздник — 21 ноября, Собор Архистратига Михаила и прочих Небесных Сил бесплотных.

Это название официальное: праздник в честь ангельских сил. Бесплотные существа духовного мира, вестники и исполнители воли Божией: архистратиг Михаил их предводитель.

Михайловский день в Москве представляет вчерашнему (толстовскому) разрыву ткани времени уравновешивающую пару. Он, несомненно, утвержден в календаре в подмогу мятущимся верующим; в ноябре они нуждаются в духовной поддержке. Их испытание состоит уже не столько в борьбе с темнотой, сколько в отсутствии ориентира, и с ним внятного пространства вообще: прошедший год давно закончен, замкнут под Покров, нового ждать еще месяц — время безместно, в нем словно негде жить.

Рождественская звезда, которая явится неведомо еще когда, в данном контексте видится как полная сумма румбов, протокомпас, устройство, помогающее душе сориентироваться, найти во тьме сомнений верх и низ. Пока же, в ноябре, на грани Москводна нет румбов, длится схватка в темноте, в которой нет ни верха, ни низа, ни сторон света (его и нет, света).

Здесь светят только самозвезды, душевные титаны, борются противу безразмерной мглы.

В этот момент и является Михаил со ангелы, подавая пример схватки «вслепую»: ничего, кроме веры и надежды, не поможет в безмерной тьме.

Михайлов день. Михайло мосты мостит, Николе зимнему путь готовит. Надежда на твердый лед, на грядущее установление жизни.

Народная душа в сомнениях, крестьянин вновь обращается к домовому. Все же это веселая нечисть; ноябрь загнал ее вместе с овцами, петухами и курами в общую кучу, в один «собор».

Угасло солнце. Скопище ведьм, а за ними все несчастья вереницей притащились к человечьему жилью. Домовому строить оборону.

От апостола Филиппа до царевича индийского

27 ноября – апостол Филипп

Здесь чудится первый просвет; виден выход из ноября.

Филипповки. Начинается Рождественский пост. (Пост есть уже некоторая мобилизация духа.) Иней на Филиппа обещает богатые, понимаешь, овсы. Лошадиный интерес.

Запаривали овсяную метелку, омахивали дом. Варили кисель (из овса же), пекли из него хлеб. Лучше печенье.

Вообще кухня с ее самосветящим очагом есть сущее место спасения. В кухне спасаемся, и не мы одни.

В третий четверг ноября французы празднуют день молодого вина бужоле. Красное, с плодово-ягодной разновкусицей. Это их, басурман, вариант праздника первого снега (встречи зимы), сопутствующего ему глинтвейна и воспоминаний о друзьях.

Все народы празднуют борьбу с темнотой, у всех в той или иной форме устраиваются огненные церемонии. У евреев в эти дни отмечается праздник света Ханука. В память о восстании 144 г. до нашей эры, когда осажденные были заперты в крепости, и масла для ламп у них оставалось на один день, но огонь сам горел семь дней.

Калмыки отмечают праздник Зул. Это их Новый год; зажигаются свечи и пускаются по воде. Свечи невысокие, лепятся вручную и потому похожи на пельмени.

*

2 декабря (19 ноября) православная церковь вспоминает Иоасафа, царевича индийского и отца его Авенира.

Этот царевич — Будда. Оказывается, русская церковь различает на юге не одни только провалы и прорехи (метафизические), но — поверх них, и далеко за ними — Будду.

Его историю в «Повести временных лет» Нестор-летописец перелагает на северный лад. Согласно его версии, царевич движется в своем развитии от язычества к христианству, через испытание пустыни. (Не иначе, ноябрьской: ноябрь есть истинная, испытующая дух пустыня, или так: пещера московского календаря.) Есть поправки к классическому буддийскому сюжету. Царевича вызвал к путешествию на север (!) христианский монах (по святцам – Варлаам), а вовсе не сладкоголосая китайская рабыня.

В церкви колокольни Новодевичьего монастыря есть придел царевича индийского. Странные украшения над окнами это подтверждают — плоские и широкие круги вместо обычных острых гребней. Круглые эти бляхи тщатся изобразить Индостан.

Цветная история; при этом вся она вне пространства: юг, отменяя расстояния реальное и историческое, является метафизически — знаком и цветом. Так, в области вымысла московская сфера готова поглотить весь мир. Она переполнена (фантазиями); в пустоте и оголении поздней осени, с закрытыми глазами Москва продолжает сочинять.

Только сочинение ее и спасает; вот-вот она взойдет над Дном.

Ноябрь продолжает и завершает многие сюжеты Казанского спуска. В чем-то положение ноября просто: его рисунок прям, ортогонален, выставлен по основным осям, горизонтали и вертикали.

Ноябрь беспредметен; в его позиции нет никакого наклона: «хроносфера» Москвы достигла дна, дноября. Дно горизонтально. Город, в свою очередь, обнаруживает в себе вертикаль, меридиан (от Самотеки до Серпуховской). В этом смысле устройство Москвы замечательно: оно даже на плане ясно указывает, где у столицы «верх» и «низ».

Можно продолжить слежение за метафизическим ландшафтом Москвы; в первой главе было найдено место Покрову и одноименному собору — на высоком берегу реки, с которого валится вниз Васильевский спуск. Теперь видно: на другом, низком берегу простирается «дно» Замоскворечья, логично завершаемое пределом этого падения, Серпуховской линией Москводна.

Все по горизонтали и вертикали. Чертеж Москвы встает ровно, по осям. На плоском языческом основании строится история христианской Москвы как образования «пространственного»: она укладывается веками-слоями. Так странно и хитро, или нелепо, небрежно укладывается, так беспечно (по-долоховски) относится к вопросу баланса, что может в один ноябрьский (революционный, «архимедов») момент вдруг раз — и перевернуться вверх тормашками. Встать по новой вертикали. Такова максимально контрастная, революционная геометрия ноября.

Отсюда попутные ноябрьские контрасты: скажем, ноябрь кажется темнее декабря — потому уже, что не покрыт снегом.

Народный календарь рассуждает о слякоти и спасительной (горизонтальной) корке льда, который вывезет к зиме, выручит из безвременья.

Ноябрь предъявляет героев, сюжеты гибельные и подвижнические: вертикально вниз (на юг) Толстой, вверх архистратиг Михаил.

Все просто. Рисунок ноября так же оголен, как ветви московских дерев.

Еще является сюжет подземелья, под-Московья, обозначенный черчеными «пещерами» метро. В них совершался опыт обустройства идеального мира, чем-то (хоть и с другим знаком) напоминающий подвиги отшельников христиан: те так же копали свои ходы и норы в совершенной темноте, вычерчивая под землей идеальные фигуры, невидимые круги и кресты. Таковы были их духовные координаты, результат черчения «черным по черному». Занятие максимально свободное, не связанное никаким другим законом, кроме закона веры.

Метропещеры весьма логично встраиваются в вертикальный чертеж ноября и с ним в большой календарный очерк Москвы.

Непросто разве что само выживание в ноябре. Но если учесть, что настойчивые знаки календаря (полярные, все разводящие на верх и низ) есть в первую очередь уроки возвышения, если понять эту ясную постановку осей, как слово о будущем пространстве, то ноябрь у нас выходит не так уж пуст и безнадежен.

В ноябре мыслится зачатие московского пространства.

Глава третья

Пророки

4 декабря ― 18 декабря

― Введение ― Народный календарь и библейские пророки ― Звезды, они же ордена ― Рассуждение о пятнадцати ступеньках ― Две башни ― Декабристы и «Граф Нулин» ― Прокопы, вехи и Кощей —

4 декабря — Введение

Введение — слово, само за себя говорящее. Написал и получилось, что книга до сего момента не начиналась, а только идут к ней приготовления. В каком-то смысле так оно и есть. Прошли два месяца приготовлений к строительству света, всего будущего года — октябрь и ноябрь. Будет еще и третий — декабрь. Все верно: будущий год (свет) еще не открыт, календарь пойдет по привычному кругу с 1 января, а пока длится московская «тренировка», душевная и духовная, пластическая, художественная.

С началом декабря, с приходом праздника Введения, эта подготовка вступает в решающую стадию.

Как после этого не задуматься об осмысленном устройстве, вселенской «архитектуре» московского календаря? Византийский календарь не знал нашего Нового года, отсчитывал время с 1 сентября, но как будто заранее на своем круге расставил точкинапоминания, чтобы мы лучше подготовились к собственным новогодним праздникам.

Так — напоминанием — выглядит декабрьское Введение: книга года, книга света еще впереди.

В декабре, словно их специально созвали заранее, в церковном календаре собираются пророки. Их тут большая часть со всего календаря. Они заглядывают вперед, в «книгу» будущего года; вместе с Введением пророки как будто ободряют Москву: ждать осталось недолго, позади метания и сомнения (лишенного румбов, обретающего румбы) ноября; нарисовался твердый вектор, указывающий на Рождество.

Новый год близко.

*

Народный календарь отмечает этот сезон пророчеств, как обычно, переименовывая, перетолковывая библейские имена на свой лад. При этом сам календарный акцент не упущен: все пророки на виду.

2 декабря — пророк Авдий

Авдий— один из двенадцати так называемых малых пророков.

Авдей-радетель. Заботится о дверях, щелях и проч., чтоб не дуло. Затворы, замки, засовы: все скрепы герметические. Человек Москва еще «под водой», в самой тьме ему плыть до света целый месяц: на Авдея производится осмотр домашней «подлодки».

14 декабря — пророк Наум

По старому календарю это 1 декабря. Пришел старший месяц, самый из всех мудрый, седой от инея и снега. Пришел Наум – зимний ветер задул.

Наум-грамотник. Наум наставит на ум. Ему молятся о просвещении разума (еще одна форма иного света); Наум склоняет буйных отроков к изучению грамоты.

15 декабря — пророк Аввакум

Аввакумовы обереги. Особая охрана детей. Этот мотив еще появится перед самым Рождеством, на Анну Темную (22 декабря). Охраняется будущее, еще не состоявшееся время. Над колыбелью вешается «помельная лапочка», куриные перья, связанные тряпицей. От окна отгоняются криксы-ночницы. Отгоняет их Богородица — в лес, к болотным пням и мхам.

16 декабря — пророк Софония

Этого большей частью записывали в женский род, ибо напоминал о Софии. Одно другому не мешает: София, или премудрость Божия, также в эти дни уместна. Софония — с древнееврейского «господь защищает».

Еще в декабре (в «Никольский» сезон, после 19-го числа) ожидаются: 22 декабря — пророчица Анна Темная (по самой длинной и темной ночи в году); 29 декабря — пророк Аггей (Аггей-пророк сеет иней на порог) и 30 декабря — пророк Даниил. Данииловы сборы. Даниил декабрь поторапливает. Подготовка к Рождеству достигает после Аггея апогея. Украшается баня: березовыми, майскими, припасенными с Троицы вениками. Банный (домовой) веселится.

Звезды, они же ордена