Шерлок Холмс

Книжные ряды, Холивелл-стрит, вид с запада и с востока, ок. 1895 г., Эрнест Дадли Хит.

Район вокруг Холивелл-стрит был не только центром торговли букинистическими — часто порнографическими — книгами. Как описывает культуролог Линда Нид, «движение между церквями Святого Климента Датского и Сент-Мэри-ле-Стрэнд было затруднено из-за слишком узкого проезда.

В этом месте Стрэнд сужался, вынуждая проезжающих протискиваться к северу сквозь узкие переулки. В результате получался небезопасный, но (для любопытных) интригующий лабиринт.

Стрэнд и Черинг-Кросс, ок. 1895 г., Лондонская стереоскопическая и фотографическая компания.

Представления о богеме (и отчасти реальные её черты), ходившие в Лондоне конца XIX века, частично вышли из ранних социальных мифов. Английское наследие восходит к Граб-стрит XVII века, как к первому вымышленному средоточию лондонской богемы, характеризующейся чрезмерным употреблением устриц, выпивкой и бильярдом, как описано Уильямом Теккереем в „Приключениях Филиппа“, романе 1862 года. Другие социальные мифы зародились ещё раньше.

Актёр и драматург Г. Дж. Байрон рассматривает Эдмунда Йейтса, Артура Скечли, Генри Лабушера. Гарри Фарнисс.

О „парижском образе жизни“ ходили легенды, широко распространённые благодаря „Сценам из жизни богемы“ (1848 г.) Анри Мюрже (1822–1861 гг.), популярному художественному произведению, вдохновившему Джорджа дю Морье на „Трильби“ (1895 г.), а Пуччини — на его „Богему“ (1895 г.). Введение Мюрже, написанное для английского издания 1888 года, неоднозначно. С одной стороны, заявляется, что богема „существовала во всех краях и во все времена и может претендовать на знатное происхождение“, с другой стороны, утверждается, что „богема существует и возможна только в Париже“. Конан Дойл переводит такого рода неопределённость в шутку: в „Этюде в багровых тонах“ Ватсон „перелистывает страницы „Богемы“ Мюрже“. Английское отношение к французским предшественникам всегда было двойственным.

Двухколёсный экипаж, ок. 1890 г., П. Шталь.

Ирландский писатель и политик Джастин Маккарти утверждал, что „представитель лондонской богемы показан в литературе более бесчинствующим и более шумным, чем его парижский собрат“, в то время как литературовед Джордж Сэйнтсбери рассуждал о возникновении вульгаризированного, англизированного образа богемного человека:

Иногда представляется общепринятым, что любой, кто как-либо связан с литературой или другим искусством, — богемен… Иногда, и довольно часто, представляется, что богемность заключается в более или менее бессмысленном и вульгарном образе жизни, расточительстве и бахвальстве. Несомненно, это происходит с лёгкой руки некоторых писателей, почитающих отличительными чертами богемного мужчины курение сигар в прихлёбку с бордо, а отличительными чертами богемной женщины — синий атлас и бриллианты, тогда как леди довольствуются обычной одеждой.

В каждом культурно-историческим периоде есть „представители богемы“, составляющие признанную социальную группу, и есть „богемность“ с её универсальными характеристиками, и практически любой человек может перенять их, если его склонности и возможности совпадают. Рекреационная богемность процветала среди многих профессий и классов. Примерами могут послужить принц Уэльский (будущий Эдуард VII) или, имеющий более непосредственное отношение к Холмсу, Генри Ирвинг (любимый актёр Конан Дойла), или даже сам Конан Дойл — всё это мужчины высокого социального положения и статуса, известные своей богемной стороной. Описания современников ужина в отеле „Карлтон“ в 1899 году, несомненно включали „стечение всех сливок сент-джеймсского общества, разодетых в шелка, кружева и бриллианты, в вожделенном рафинированном богемном уголке“. Описание близко к видению Сэйнтсбери вульгарных английских богатеев.

Очевидно, богемные предпочтения и привычки богемы были общими у людей, вымышленных и настоящих, которые в других отношениях могли быть весьма далеки от „легкомысленности“ в своей более публичной части жизни. Случалось, что представителями богемы даже притворялись.

Артур Рэнсом, чья „Богема в Лондоне“ была впервые напечатана в 1907 году, описал человека, который днём работал в банке, а ночью приклеивал фальшивую бороду, превращаясь из безликого клерка в члена модного клуба. Рекреационная часть богемы всегда презиралась постоянными её членами, которым тем не менее приходилось встраиваться в городскую жизнь. Это дополнительно объясняет различия между вымышленными и реальными представителями богемы: вымышленные могли уйти в богемность с головой, реальные — лишь частично. Это также объясняет, почему Холмс с Ватсоном лишь частично богемны: их действия определяются автором, который хотел, чтобы читатели нашли в героях знакомые черты — из жизни либо по книгам, включая многочисленные популярные произведения с „богемностью“ в названии, но также желал наделять своих персонажей и другими качествами.

Эталонная богемная жизнь, свойственная творческой личности, может проявиться в практически любой области, сторонящейся простого извлечения прибыли и выходящей за рамки средней производительности. В чистом виде сфера деятельности Холмса в точности соответствует этим критериям: „он работал скорее ради любви к своему делу, нежели ради обогащения“ („Пёстрая лента“). „Человек, который любит искусство ради искусства, — замечает Холмс, повторяя первый принцип эстетизма, — самое большое наслаждение нередко черпает из наименее эпохальных и сочных его проявлений“. („Медные буки“). Богема менее заинтересована в единообразии, чем индивидуализм, и идёт своим собственным путём. Музыкант, наслаждающийся визуальными эффектами, Холмс следует своим личным моральным ориентирам с почти миссионерским восторгом.

Обложка „Богемных зарисовок“, 1890 г., С. Дж. Адэр Фицджеральд.

Пожалуй, наиболее известным применением термина на протяжении XIX века было обращение к женщине, несмотря на то, что она не имела ничего общего с Лондоном того времени. В 1843 году в Лондоне была впервые исполнена „Цыганка“, чрезвычайно популярная опера с участием цыганского табора, осиротевшей дочерью австрийского графа и аристократического польского военного. Хотя богемности в подавляющем большинстве предавались мужчины — в мужских клубах и пабах — женщины, несомненно, принимали участие в жизни богемы, и не только удовлетворяя плотские потребности мужчин. Проблемой современного историка, как утверждает профессор Джеки Браттон, рассуждая о чуть более раннем периоде, является то, что „британская богемная жизнь, как её описывали сами писатели, не обходилась без конфликта мужественности, сексуальности и семейной жизни и должна рассматриваться с точки зрения гомосоциальности“. Какой бы вклад ни был привнесён женщинами во все сферы культурной жизни, они, как правило, не включались ни в современные отчёты, ни в мужские автобиографии. В 1880-х и 1890-х годах, хотя фасад развлечений и коммуникаций был по-прежнему „мужским“, как свидетельствуют многочисленные воспоминания, эта сфера всё более заметно разбавлялась богемными женщинами, выставлявшими напоказ свою сексуальную независимость даже перед более рассудительными представительницами своего пола. В „Богемной девушке“ (1898 г.) П. М. Макгинниса (псевдоним социалистического журналиста Роберта Блэтчфорда) певица Дейзи Спэнкер осуждает прогрессивных „новых женщин“, которых она рассматривает как „мучениц“, и подчёркивает, что любит мужчин. Макгиннис сочиняет музыкальную пьесу под весьма многозначительным названием „Богемный юноша“. Однако не следует забывать: Дейзи — вымышленный персонаж, придуманный писателем-мужчиной.

Джентльмен подвергается нападению в лондонском тумане, ок. 1905 г.

Странствия

Богемные люди считаются скитальцами, кочевниками; их назвали в честь Богемии в связи с тем, что из этой страны — во всяком случае, в это принято верить во Франции, — вышли цыгане. Вспоминая в преклонном возрасте свою молодость, Конан Дойл признавался: „мои скитания сделали меня слишком богемным и небрежным в вопросах этикета“ и „холостяк, особенно попутешествовавший с моё, легко впитывает богемные привычки“. Он имел в виду путешествие на китобойном судне, предпринятое в 1880 году, — дерзновенную и незаурядную авантюру. Журналист и театральный импресарио майор Фицрой Гарднер счёл необходимым объяснить названия двух своих книг мемуаров, „Дни и дороги богемного старика“ и „Другие воспоминания богемного старика“ таким образом:

Слово „богемный“ в названии моих книг может навести на мысль, что воспоминания относятся только к Богемии, в узком смысле слова, тогда как оно используется в более широком смысле, намекая на человека, который ведёт бродячую жизни и, следовательно, получает разнообразный опыт.

Такое же заявление сделал и Густав Людвиг Штраус, основатель по-настоящему богемного клуба для избранных „Сэвидж“, который в своих воспоминаниях, озаглавленных „Воспоминания богемного старика“ и „Рассказы богемного старика“ подробно описывает свои странствия по Германии, Франции и другим странам. Среди одержимых богемным духом не умирает навязчивая тяга к странствиям, даже в пределах относительно ограниченных местностей. В отличие от бродяг, представители богемы скитаются по улицам в любое время дня и ночи, и в этом отношении Холмс с Ватсоном ничем от них не отличаются. Так, например, в „Постоянном пациенте“: „Около трёх часов мы вместе прогуливались по Флит-стрит и Стрэнду, наблюдая изменчивый калейдоскоп жизни с её приливами и отливами“. Ночные маршруты представителей богемы часто пролегали по кривым переулочкам и дорогам города.

Обложка журнала „Стрэнд“, декабрь 1903.

Поэт-декадент и критик Артур Саймонс признался (или похвастался) приятельнице: „Не знаю, слышала ли ты о наших ночных скитаниях, наших исследованиях лондонских входов и выходов… Знаешь ли, я не заинтересован в том, что правильно, постоянно и условно добродетельно. Меня привлекает всё необычное, богемное, оригинальное: мне нравится попадать в странные места и встречаться со странными людьми. А ещё мне нравятся контраст, разнообразие“. Говорят, вскоре по приезде в Лондон Генри Ирвинг полюбил великий таинственный город, открыл для себя его тайные лазы и уголки, его развлечения, дешёвые театры и бесконечное разнообразие. В те дни он увлекался атлетическими упражнениями, был отменным пловцом, любил изучать закоулки и трущобы и бродить в странных местах.

Сомнительно, правда, чтобы подобные ночные скитания по „странным местам“ Лондона были приемлемы для богемных женщин. Однако для них были открыты заграничные приключения. В 1884 году леди Флоренс Дикси — путешественница, военный корреспондент, писательница и феминистка, — опубликовала поэму, которую написала в 1870-х годах во время одного из путешествий, озаглавленную „Бродяги и бездомные, или Богемное паломничество за границу“. Два десятилетия спустя путешествие окончательно утвердилось в качестве способа расширить женский кругозор. В 1907 году вышел рассказ Элизабет П. Рэмси-Лей „Богемные приключения“, написанный в форме мемуаров вдовы, путешествующей с компаньонкой (сестрой викария), решающей выйти замуж за итальянского управляющего гостиницы. Свадьба состоялась, и рассказчица утверждает, что, в широком европейском контексте, богемность ни в коем случае не „является доказательством склонности, которая, как утверждают некоторые историки, присуща человеческой расе, вернуться от цивилизации к варварству“. Она становится, что называется, почётной представительницей континентальной богемы.

„Ладгейт-сёркус в тумане“, Альберт Генри Фаллвуд, ок. 1905 г.

Время

Путешествия, расширяющие кругозор, требуют свободного времени. В классическом эссе о влиянии индустриализации на восприятие времени историк Э. П. Томпсон заметил, что „рецидивирующий вид бунта в рамках западного промышленного капитализма, идёт ли речь о богеме или о битниках, нередко принимает форму попирания настоятельной необходимости поддержания приличествующего хронометража“. С конца XVII века и далее, пишет Томпсон, время становится „валютой; оно не идёт, а тратится“; развивается чёткое разграничение между „работой“ и „жизнью“ — к тому же Томпсон отмечает, что появляется „досуг“ с его сопутствующими отраслями, вводится элемент регуляции, даже целенаправленности, культуре время уделяется по остаточному принципу.

Джон Лоуренс Тул, сэр Генри Ирвинг и Джон Симс Ривз, ок. 1880 г., Альфред Брайан.

Представители богемы, в сравнении с обычными рабочими, живут по своим собственным часам, предпочитая просыпаться и засыпать, когда заблагорассудится. Холмс, как мы знаем, „вставал обычно очень поздно, за исключением тех нередких случаев, когда не ложился спать всю ночь“ („Собака Баскервилей“). Иногда Ватсон слышит, как тот „расхаживает в ночи“ („Знак четырёх“). Всякий раз, когда Холмс уходит, Ватсон не знает, когда он вернётся („Берилловая диадема“). Даже сам Ватсон признаётся, что встаёт „безбожно поздно“ и бывает „крайне ленивым“ („Этюд в багровых тонах“); в „Знаке четырёх“ он почивает до полудня. Холмс планирует своё время в соответствии с каждым конкретным делом. В то же время многие представители богемы работали в сферах с чётким временным графиком: в театрах и журналах. Занавес должен был подниматься; газеты — выходить. Решение принимается кардинальное: изменить обычный распорядок дня, так что ночь становится днём, а день — ночью. Со своими собственными закрепившимися обычаями богемность, по сути, копировала, — выворачивая наизнанку, — то, чему идейно противопоставлялась.

Среди типичных богемных журналистов выделялись, с общего согласия, Джордж Август Сала (1828–1895), „настоящий представитель богемы, бонвиван“, и Эдмунд Йейтс (1831–1894), оба яркие разносторонние личности, корреспонденты с вкусом к сенсациям и ночным утехам. Среди представителей театральной среды, но более осмотрительных, всех остальных превосходил Ирвинг. Хотя он в итоге стал номинальным лидером своей профессии, он был типичным представителем богемы, когда пришёл к двойственности своей повседневной жизни. Как отмечает его последний биограф:

Проповедуя добродетели домашнего очага, супружеской верности и семейной жизни, он вёл классическую холостяцкую богемную ночную жизнь, с ужинами в кругу друзей в „Клубляндии“, сигарами, вином и мужскими разговорами.

Жилище

Жить настоящей богемной жизнью явно гораздо легче, если ты холостяк, свободный не только от рабочего режима, но и от семейных обязательств и требований благоприличия. Разделяя жилище с кем-то, похожим на вас, — даже если это касается только лишь пола, — можно с лёгкостью согласовать базовые потребности. Холмс и Ватсон сходятся во мнении в том, что касается пищи, табака, права завтракать в халате, просматривая при этом газеты, даже если они спорят из-за сильнодействующих наркотиков и иногда препираются из-за порядка расследования.

Уильям Джиллетт в роли Шерлока Холмса, ок. 1902 г.

Холостяки могут позволить себе есть, когда хотят, или даже вообще не есть, коли поглощены какими-нибудь более важными вопросами.

В „Пяти зёрнышках апельсина“ Холмс забывает поесть весь день и под конец „отламывает кусок хлеба“ и „жадно запивает его водой“. С другой стороны, когда работа сделана, еда только приветствуется, и оба мужчины готовы выступить в роли домохозяев. В „Знаке четырёх“ Холмс готовит „устриц и пару куропаток, дополняя их небольшим выбором белых вин“, а в „Долине ужаса“ (часть I, глава 6 „Свет зари“) Холмс возвращается с долгой встречи и с аппетитом набрасывается на ранний ужин с чаем, который заказал для него Ватсон.

Обложка журнала „Рождественский ежегодник Битона“, „Этюд в багровых тонах“, 1887 г.

„Можете делать всё, что вам нравится, доктор“, Шерлок Холмс и доктор Ватсон, „Этюд в багровых тонах“, 1891 г., Джордж Хатчинсон.

Ватсон раздражённо отмечает, что Холмс проводит свои „зловонные“ химические опыты прямо в квартире („Знак четырёх“) и извлекает из своей скрипки нервирующие звуки, что, однако, потом компенсирует, исполняя любимые вещи доктора („Этюд в багровых тонах“). Однако Ватсон признаёт и свои собственные недостатки: „Суматошная служба в Афганистане усилила мое врождённое стремление к богемной жизни, сделала меня более небрежным, чем это позволительно для врача“ („Обряд дома Месгрейвов“). В конце концов женившийся Ватсон время от времени убеждает Холмса „отказаться от богемных привычек и почаще навещать нас“ („Палец инженера“). Идеалы холостяцкой жизни, основанной на взаимно уважаемой независимости, очевидно, не изменились. Как отмечает Холмс, холостяки лучше держат секреты, и сохранения тайны „можно скорее ожидать от человека одинокого, нежели от того, кто живёт в лоне семьи“ („Палец инженера“).

„Есть ли ещё что-нибудь, что я мог бы прояснить?“, „Морской договор“, журнал „Стрэнд“, ноябрь 1893 г., Сидни Пэджет.

Среди писателей конца XIX века, которые жили одни или соседствовали с компаньонами и извлекали пользу из такого рода мужской толерантности, — Артур Саймонс, Джордж Мур и Хавлок Эллис, причём в тот или иной момент все они занимали комнаты в Мидл-Темпл. По приезде в Лондон Оскар Уайльд жил вместе с художником Фрэнком Майлзом, сперва на Солсбери-стрит, недалеко от Стрэнда, потом в Челси, на Тайт-стрит. У. Б. Йейтс снимал комнаты на Фонтейн-корт, потом перебрался на Вобурнуок. Поэт Лайонел Джонсон (который, со слов Йейтса, завтракал в семь часов вечера) переезжал с Шарлотт-стрит в Грейс-Инн, а затем в Линкольнс-Инн-Филдс. Мужчина мог жить один, если у него было достаточно средств, например, в Олбани, в уединённых апартаментах для мужчин недалеко от Пиккадилли. Они были „абсолютно монашескими“, но вполне подходящими для кого-либо вроде писателя Джорджа Айвсза, тайного гомосексуалиста, чьи комнаты в Олбани в уальдовском „Как важно быть серьёзным“ занимает вымышленный Эрнест Уординг.

Холостяцкие жилища, как правило, могли рассматриваться как убежище, как дом 221-б по Бейкер-стрит, как островок безопасности, как судно на якоре, посреди штормящего моря. Они были безопасными и комфортабельными и делить их приходилось лишь со своим уединением. „Холмс и я сидели в эту сырую туманную ночь по обе стороны пылающего камина в нашей гостиной“ („Собака Баскервилей“). Знакомый, приятный образ сохраняется. А когда дело доходило до оформления интерьера, представители богемы, как правило, предпочитали новому старое, ценили внутреннюю простоту, что демонстрировалось небрежным расположением предметов. Приоритеты расставлялись иначе. Подобный богемный уклад жизни обычно воспринимается как сугубо мужской. И всё же совместное проживание склонных к независимости молодых женщин, хотя, возможно, нечасто упоминалось в беллетристике, становилось всё более привычным по мере роста среди женского населения, например, продавщиц и учителей-стажёров. В противовес гендерной изоляции, в театральном мире давно процветало явление, названное Джеки Брэттон „богемной семьёй“. В литературе самыми известным примером является семейство Крамльзов в диккенсовском „Николасе Никльби“ (1838–1839 гг.), вдохновившем Пинеро на пьесу „Трелони из „Уэллса““ (1898 г.). Другой пример — символичная сцена из рассказа Адэра Фицджеральда.

У них была одна чрезвычайно большая комната, которая служила одновременно столовой, гостиной, курительной и чем угодно ещё. По центру стоял длинный обеденный стол, наполовину заваленный расчётными книжками, театральными афишами, либретто опер, нотами романсов и дешёвыми романами.

Каминная полка была засыпана письмами, курительными трубками, спичечными коробками и фотографиями, здесь можно было встретить необычную вазу или орнамент, застывшие на полпути между бунтом и разложением; здесь же стояли, покосившись, на подломанных ножках старинные мраморные часы, вечно показывающие два часа семнадцать минут…

Как описывает Брэттон: на исходе жизни театральный критик Клемент Скотт, ссылаясь на свои воспоминания 1860-х годов, „чувствовал, что богемное сочетание домашнего быта и профессиональной деятельности давало жизнь театральному искусству“, так что „в круг талантов начали всё чаще, хотя это и не всегда афишировалось, входить женщины, как равные партнёры, что представлялось ему идеалом“. Это правда, что актрисам было легче принять богемный образ жизни, — или, возможно, он им навязывался, — чем многим другим женщинам. Лилли Лэнгтри и миссис Патрик Кэмпбелл стали знаменитыми представительницами „богемного общества“, а в случае Холмса это была Адлер: актриса в мужском костюме, которую некоторые критики ассоциировали с Сарой Бернар.

„Холмс открыл портсигар и понюхал единственную оставшуюся там сигару“, „Постоянный пациент“, журнал „Стрэнд“, август 1893 г., Сидни Пэджет.

Холмс и Ватсон, не особенно стесняясь, перекладывают поддержание „домашнего быта“ на миссис Хадсон, которая, в большинстве случаев, знает своё место. Женщины редко принимались всерьёз или сами себя воспринимали всерьёз, в этом отношении Холмс напоминает своего создателя. Конан Дойл предпочитал исключительно мужские сборища на основании того, что „всем известно, что, хотя дамы украшают своим видом любое застолье, обычно они снижают качество разговора. Немногие мужчины ведут себя естественно, когда в комнате находятся женщины“. Среди мест, где можно было быть более „естественными“, несмотря на присутствие женщин, были просторные студии выдающихся художников. Студия Уистлера была элитным местом встреч; Луиза Джоплинг — приятельница Уистлера и Уайльда и выдающаяся художница — регулярно устраивала у себя „вечера“. Студии сочетали рабочее пространство с жилым помещением, а также подходили для развлечений. В неофициальной обстановке царила аура чувственности. Сексуальный потенциал, заложенный в отношениях между мужчиной-художником и его в перспективе обнажённой моделью — которая могла так же выступать в качестве повара или даже сиделки — был очевиден.

„Сластолюбец: Встать, взять немного опиума, чтобы проспать до ланча, а после взять ещё немного, чтобы проспать до обеда — вот, что называется жить в удовольствие“. Оскар Уайльд сидит справа, 14 июля 1894 г., журнал „Пик-ми-ап“, Л. Рэйвен-Хилл.

В романтическом романе Генри Кервена „Богема, или Любовь в Лондоне“ (1876 г.) главный герой-художник занимает неопрятную комнату на Ньюмен-стрит, возле Оксфорд-стрит, где видны явные признаки — улики — присутствия женщины:

Здесь было очень пусто, очень запущенно и по-прежнему очень грязно. Кровать, корявый стол, скорее на костылях, чем на ножках, рабочий стол, два стула: один сломанный, ещё какая-то непригодная мебель, мольберт, манекен на шарнирах, гитара и ноты, груда незаконченных холстов и эскизов, три комнатные розы в горшках, женская шаль, шпильки и шиньон.

Застолья

Можно сказать, что английские богемные мужчины делились на две категории: отшельники и компанейские. У тех, кто любил отдохнуть в компании, были свои излюбленные прибежища, более или менее респектабельные. Самыми знаменитыми джентльменскими клубами были „Бифштекс“ (любимый клуб Ирвинга), „Савил“, „Арундел“, „Альбемарль“ и „Трэвэлерс“. Клубы „Гаррик“ и „Сэвидж“ посещали по особым случаям Уильям Гладстон и принц Уэльский (они были членами обоих). Ватсон тоже ходит в клуб, а брат Холмса Майкрофт принадлежит к своего рода антиклубу „Диоген“, зиждущемуся на непоколебимых принципах потворства нелюдимости (прототипом, говорят, послужил клуб „Атеней“).

Ледисмитский обед в отеле „Сесил“, 1906 г.

Холмс, что неудивительно, по-видимому, не принадлежит ни к какому клубу и не бывает в питейных заведениях. Среди клубов, которые могли похвастаться богемной атмосферой, были „Корона“ на Лестер-Сквер, и „Чеширский сыр“ на Флит-стрит. Первый был недалеко от отличных мюзик-холлов, таких как „Империя“ и „Альгамбра“, второй удобно располагался рядом с редакциями газет и недалеко от театров на Стрэнде. В нём поддерживалась романтическая обстановка „старины“.

„Обед в клубе „Лентяй““, 1895 г., Пенрин Стэнли.

„Уютный дом с натёртыми полами и старомодными порядками и обстановкой“, паб был воспет Адэром Фицджеральдом а одной из его баллад о богемности:

Богемностъ в моём сердце — Я этим всё сказал! Давайте подтвердим сей факт — Поднимем же бокал! Сто лет пускай минует, Таким же будет мир, Пока, друзья, мы ходим В наш „Чеширский сыр“.

Именно здесь в 1890-х годах члены „Клуба рифмачей“, в который входили Йейтс и Уайльд, встречались, чтобы почитать свои творения. Если „Сыр“ был прибежищем поэтов независимо от их мастерства, то бар „Праздность“, состоящий при театре в конце Стрэнда, был местом встречи актёров, особенно во второй половине дня и особенно тех, кто не был стеснён обязательствами и испытывал неутолимую жажду. По словам одного завсегдатая, „Праздность“ „отличалась своими приятными напитками и мягкими диванами, и там собиралось так много умных людей“. Время суток могло преображать респектабельное место встречи в нечто более одиозное. Основные рестораны находились на или около Пиккадилли („вечного водоворота многих течений“), атмосфера в которых становилась совершенно другой с наступлением ночи, когда освобождались актёры: „Критерион“, — в баре которого Ватсон впервые услышал о Холмсе („Этюд в багровых тонах“), — „Трокадеро“, кафе „Роял“, „Гаттис“, „Фраскатис“ и ресторан „Сент-Джеймс“. Театральщики также облюбовали „Стоунс-чоп-хаус“ на Пантон-стрит.

Генри Ирвинг случайно повстречал Барнарда, пародирующего его в клубе „Хогарт“, 1919 г., Гарри Фернисс.

Холмс и Ватсон, как мы знаем, ездили к „Симпсону“, что на Стрэнде, („Шерлок Холмс при смерти“) и заказывали еду на дом из „Веррис“ на Риджент-стрит. Случается, Холмсу приходит идея провести вечер в опере, как в „Собаке Баскервилей“, когда они с Ватсоном собираются послушать Мейербера, а потом заехать в ресторан, возможно вымышленный, „Марцини“. Это отражает степень благополучия, многим же их „коллегам-полуночникам“, должно быть, повезло не так сильно. Тем не менее, хотя честолюбивый автор из „Богемных газет“ Джорджа Эйр-Тодда (1898 г.) безнадёжно разорён, кое в чём он может себе не отказывать: „В начале Уайтхолла есть закусочная, где можно купить большую чашку какао и бутерброд-рулет за шестипенсовик, и какое-то время, не выходя за границы респектабельности, мы сидели за нашей скудной трапезой“.