Последняя женщина в его жизни. Приятное и уединенное место

— Да. Но кто такая Энни?

— Энни Финдли.

— Финдли?..

— Ее брат Хомер держал гараж на Плам-стрит. Знаете, где граничат Хай-Виллидж и Лоу-Виллидж.

— Господи, Хомер Финдли и его «Эх, прокатитесь!». Как он поживает?

— Покоится в мире, — ответила мисс Тирни. — Сердечный приступ. Я закрыла ему глаза в больничной палате шесть лет назад.

Эллери удалился, размышляя о бренности всего земного и других вещах.

* * *

Инспектор Квин отправился на «кугуаре» в город и вернулся, гордый своей находкой. Он обнаружил неизвестный Эллери магазин, где продавали свежую рыбу и моллюсков.

— Не мороженых, сынок, — когда морозишь рыбу и особенно моллюсков, половина вкуса пропадает. Подожди, пока увидишь, какое меню я запланировал на сегодняшний вечер.

— Какое, папа?

— Я же сказал, подожди. Не будь таким любопытным.

То, что его отец подал к столу вечером, он сам назвал «ирландским буайесом»,[28] по мнению Эллери, ничем не отличавшимся от средиземноморской разновидности, за исключением того, что был приготовлен ирландцем, который исключил шафран («Терпеть не могу эту желтую гадость!»). Обед был великолепным, и Эллери воздал ему должное. Но когда инспектор предложил отправиться в город и посмотреть «один из этих фильмов, где все бегают голыми», Эллери стал менее общительным.

— Почему бы тебе не пойти без меня, папа? Этим вечером я не в том настроении, чтобы смотреть кино, даже «где все бегают голыми».

— Ну и чем же ты займешься?

— Послушаю музыку. Может, выпью сливовицы, аквавита или еще чего-нибудь из запасов Джонни.

— Может, я доживу до завтра, — проворчал его отец, но, как ни странно, удалился.

«У старика еще есть либидо», — с удовлетворением подумал Эллери.

Он не собирался общаться с Моцартом, тремя «Б»[29] или интернациональным содержимым бара Бенедикта. Как только звук мотора «кугуара» замер вдали, Эллери надел темный пиджак поверх белого свитера, взял фонарик в кладовой с инструментами, оставил свет в комнатах и играющую кассету в магнитофоне и выскользнул из коттеджа.

Луна только народилась, и тьма была такой глубокой, какой она может быть только в райтсвиллских лесах. Идя по тропинке к большому дому, Эллери прикрывал рукой свет фонаря. Вечер был сырым, и Эллери бы с удовольствием послушал симфонию лягушачьего кваканья, но, очевидно, сезон еще не наступил или же земноводных отпугивала прохладная погода, хотя официально весна началась уже неделю назад. Если бы инспектор спросил, чем он сейчас занимается, Эллери бы не смог дать исчерпывающий ответ. Он понятия не имел, какова его цель, но не мог выбросить из головы три кражи. А коль скоро они произошли в доме Бенедикта, его тянуло туда, как хиппи к марихуане.

В этих кражах ощущалось нечто чертовски логичное. Вечернее платье, модный парик и вечерние перчатки. Они соединялись друг с другом, как фрагменты картинки-загадки. Но трудность заключалась в том, что, собранные воедино, они не представляли собой ровным счетом ничего. Конечно, все три предмета обладали определенной ценностью, поэтому кражу по чисто материальным причинам не следовало сбрасывать со счета, но собеседник, сидящий в голове у Эллери, упрямо покачивал своей маленькой головой. То, что вещи украли с целью их носить, выглядело еще менее вероятным — если вором была одна из бывших жен, это означало, что она включила в число пропаж собственную вещь, дабы отвести от себя подозрения (абсурдная мысль, учитывая саму природу исчезнувших вещей), а если похитительницей была какая-то женщина из Райтсвилла, то где она могла бы носить украденное, не вызывая подозрений?

Морриса Ханкера Эллери исключил сразу же — старый янки не отобрал бы хлебной крошки у воробья, даже умирая с голоду. Энни Финдли, разумеется, была для него неизвестной величиной, и напрашивался простейший ответ, что толстая коротышка горничная, не ночующая в доме, не смогла противостоять искушению в виде платья с блестками, фантастического парика и нарядных перчаток. Но Эллери понимал, что Энни, как и Ханкер, зарабатывала на жизнь благодаря нанимателям типа Джона Бенедикта и в маленьком городке вроде Райтсвилла едва ли могла постоянно снисходить к подобным слабостям, не будучи быстро разоблаченной. Кроме того, вороватая наемная прислуга была явлением, практически неизвестным Райтсвиллу. Нет, Энни не годилась на роль виновной.

Тогда кто? Если это был какой-то бродяга, то он мог бы найти в доме Бенедикта куда более ценную и легко сбываемую с рук добычу, нежели платье с чужого плеча, зеленый парик и пара дамских вечерних перчаток (наверняка не первой свежести). Однако три женщины больше не сообщали ни о каких пропажах. А если бы что-то исчезло у Бенедикта или Марша, он бы уже слышал об этом.

Подобные внешне тривиальные загадки всегда приводили Эллери в отчаяние.

Он двинулся вокруг дома, стараясь ступать неслышно. Фасад и боковая сторона, где должны были находиться кухня и буфетная, были темными — очевидно, Ханкер и Финдли уже убрали после обеда и ушли домой. Но на террасу проникал свет сквозь французское окно, которое Бенедикт установил в задней стене гостиной, реконструируя фермерский дом.

Эллери прошел по краю внутреннего двора, держась подальше от освещенного участка, и занял позицию на террасе под ветками сорокалетнего кизилового дерева рядом с домом, откуда он мог заглядывать в гостиную, оставаясь невидимым. Очевидно, в комнате было тепло, так как створка французского окна была приоткрытой. Эллери четко различал голоса.

Все были в гостиной: Бенедикт, его бывшие жены, Марш и девушка, которая могла быть только секретаршей Марша, мисс Смит. Она сидела на краю дивана, закинув ногу на ногу, с блокнотом на колене и карандашом наготове. На ней были белая блузка и скромная ярко-голубая юбка средней длины, а на плечи был наброшен белый кардиган, застегнутый на шее. В ней отсутствовало что-либо юное и даже женственное, если не считать стройных ног, — скорее ее можно было назвать мужеподобной, а косметика придавала и без того лошадиному лицу аккуратность цирковой лошади. Облик мисс Смит поведал Эллери кое-что о Марше. Мужчина, выбравший подобную женщину в качестве личной секретарши, наверняка посвящал все время в офисе только работе.

Две из бывших жен, казалось, состязались в роскоши вечерних туалетов, пробуждая мысль о стартовом пистолете, возвещающем начало регаты.

Светлые волосы Одри Уэстон оттеняли черный креповый жакет и черные брюки с широким красным атласным поясом выше талии, подчеркивающим грудь, и красными атласными туфлями на шпильках, увеличивающих и без того внушительный рост. На запястье красовался браслет из золотых звеньев, выглядевший достаточно тяжелым, чтобы служить якорной цепью, а в ушах — золотые серьги.

Если Одри «плыла под всеми парусами», то Марша Кемп ограничилась минимумом. Бирюзовое вечернее платье рыжеволосой дамы из Лас-Вегаса так тесно прилегало к телу, что Эллери удивлялся, как она может сидеть, не разорвав его по швам. Его интересовало, планировали ли совместно стратегию гонок первые две жены и достигли ли они консенсуса.

В противоположность им, природную смуглость Элис Тирни подчеркивали белые платье и аксессуары — она выглядела в них целомудренно-чистой и почти ослепительной. Казалось, Элис сознавала, что природные данные не позволяют ей соперничать с предшественницами, и намеренно избрала тактику простоты.

Но если изощренность Одри и Марши и сознательная безыскусность Элис были рассчитаны на пробуждение старых страстей в либидо Бенедикта, то глаза Эллери не замечали эффекта. По крайней мере внешне Джонни оставался столь же безучастным к их чарам, как евнух. Доказательством презрения к дамскому трио могла служить одежда Бенедикта. Можно было ожидать, что миллионер, такой придирчивый к облачению своих женщин, появится в смокинге, но, в отличие от Марша, Бенедикт надел обычный коричневый костюм — словно, будучи Джонни-Би, он мог позволить себе пренебрегать условностями, требуемыми от бывших жен. Это заставило Эллери увидеть старого друга в новом свете.

Подслушивая, Эллери не испытывал угрызений совести — с ним никогда этого не случалось, если было возбуждено его любопытство. Впрочем, он рекомендовал подобное не в качестве общей практики, а только — как и при установлении подслушивающих устройств — экспертам, служащим правосудию, к коим считал вправе относить и себя.

Насколько мог понять Эллери, они говорили о «новом завещании», которое Бенедикт поручил Маршу составить для него «завтра». Очевидно, он не сообщил бывшим миссис Бенедикт о рукописном документе, который подписал в присутствии Квинов в четверг вечером и который в данный момент лежал в кармане инспектора.

— Но это форменное мошенничество! — заявила Одри Уэстон.

— Мошенничество? — Рыжеволосая дама из Лас-Вегаса от души крепко выругалась. — Это просто убийство!

Элис Тирни выглядела расстроенной.

— Знаешь, Марша, твоя вульгарность удручающе неоригинальна, — сказал Эл Марш, стоя у бара и наливая себе выпивку. — Хотя признаю, она сразу дает людям понять, чего можно от тебя ожидать.

— Хочешь, чтобы я прямо сейчас прочла тебе персональную лекцию, Эл?

— Боже упаси, дорогая. — Он быстро выпил.

Эллери прижался к стволу кизилового дерева. Мошенничество? Убийство? Но потом он решил, что это гипербола.

— Пиявки! — Хладнокровия Бенедикта как не бывало. — Вы отлично знаете, что собой п-представля-ли наши браки. Сугубо деловые контракты, включающие постель. Но я п-покончил с этими глупостями!

— Спокойно, — предупредил его Марш.

— Вам же известны условия сделки! Они одинаковы в к-каждом случае — тысяча в неделю вплоть до вашего нового брака или моей смерти, а когда я умру, каждая из вас, если она не будет замужем, получает по моему завещанию…

«Интересно, которому?» — подумал Эллери.

— …кругленькую сумму в миллион долларов.

— Да, но вспомни, от чего мы отказались, — заговорила Элис Тирни негромким рассудительным голосом. — Ты заставил нас подписать добрачное соглашение, по которому мы должны были отказаться от вдовьих и всех прочих прав на твое состояние.

— Угрожая, если я помню правильно — а я помню, братец, — ядовито добавила Одри Уэстон, — что, если мы не подпишем, брак не состоится.

— Это фирменный стиль Джонни-Би, голубушка, — сказала Марша Кемп.

Эл Марш засмеялся:

— Тем не менее, девочки, вы совершили не такую плохую сделку, предоставив Джонни право пользоваться вашими впечатляющими телами в течение нескольких месяцев. — Он слишком часто подходил к бару — его улыбка была деревянной, а язык слегка заплетался.

— Но впечатлять они должны были не только видом, но и действием, верно, Эл? — Бенедикт изящно взмахнул рукой. — Д-дело в том, малышки, что я подумал как следует и пришел к выводу, что от вас я не получил ничего равноценного затраченным мною д-деньгам. Поэтому я изменил решение. Кроме того, в сюжете появился новый элемент, к которому я п-пе-рейду через минуту. Как я уже говорил, завтра Эл составит для меня новое з-завещание, и мне все равно, нравится это вам или нет.

— Погоди, доогой! — Теллула Бэнкхед появилась вновь. — Ты не можешь изменить подобное соглашение. У оскорбленной девушки есть права в стране дяди Сэма!

— Очевидно, ты плохо прочитала текст, Одри, — сказал Бенедикт. — Соглашения не ставят ваш отказ от вдовьих и других прав на мое состояние в зависимость от того, что я предпочту вам завещать. Прочти документы снова, Одри, и ты сэкономишь на гонораре нотариусу. Правильно, Эл?

— Правильно, — ответил Марш. — Соглашение никак не связано с завещанием.

— И если я передумаю насчет этих т-трех миллионов, вы ничего не сможете сделать. — Бенедикт сверкнул зубами в усмешке. — Уверяю вас, что наши планы абсолютно з-законны. А если возникнут сомнения, можете не сомневаться, что моя борзая обойдет ваших на любой беговой дорожке.

— Иными словами, ты прибегнешь к силе? — осведомилась рыжеволосая леди.

— Если буду вынужден.

— Но, Джонни, ведь ты дал мне слово… — заговорила бывшая медсестра.

— Чепуха.

Марша зажгла сигарету.

— Ладно, Джонни, каковы новые условия?

— Вы по-прежнему б-будете получать тысячу в неделю, пока не выйдете замуж и пока я не умру, но на миллион после моей смерти можете не рассчитывать.

— Почему? — Марша словно выплюнула вопрос.

— Вообще-то это не ваше д-дело, — ответил Бенедикт, — но я собираюсь жениться снова.

— Не валяй дурака, — сказала Одри. — У тебя каждую весну появляется брачная болезнь, как простуда. Какое отношение имеет к этому твоя очередная женитьба?

— Ты не можешь так поступить! — воскликнула Элис. — Миллион долларов — это не шутка.

— Ты провозишься с этой бабенкой несколько месяцев, — буркнула Марша, — а потом…

— Теперь все иначе. — Бенедикт улыбнулся. — На сей раз я влюблен.

— Влюблен? Ты? — захохотала Одри. Остальные две присоединились к ней.

— Повлияй на него, Эл, — сказала Марша, — пока он не пустил на ветер все оставшиеся деньги. Последняя вещь, в которую ты был влюблен, малыш, — это титьки твоей мамочки. Что ты знаешь о любви?

Бенедикт пожал плечами:

— Называйте это как хотите, но ф-факт остается фактом. Я хочу остепениться — смейтесь, сколько душе угодно! — завести детей и жить нормальной ж-жизнью. Больше никаких охот за цыпочками и скоротечных браков. Моя следующая жена будет последней женщиной в моей жизни.

Они уставились на него, застыв, словно три курицы на насесте, разинувшие клювы.

— Это г-главная причина моих действий. Если я намерен стать отцом, т-то должен обеспечить будущее моих детей и их матери. И я не изменю своего решения.

— А я повторяю, что это мошенничество, — огрызнулась блондинка. — Выходит, завещание, которое ты показал мне перед бракоразводным процессом, и по которому я получала миллион долларов, было очередным обманом?

— В таком случае он обманул и меня, — подхватила рыжеволосая. — И я снова говорю, что это форменное убийство — лишать нас наследства после того, что мы тебе дали…

— Знаю, Марша, — лучшие м-месяцы вашей жизни, — усмехнулся Бенедикт. — Но вы трое никак не даете мне закончить приговор. Я собирался объявить, что для вас это не станет полной п-потерей. Более т-того, у вас есть время до завтрашнего полудня, чтобы принять решение. Ваш б-богоподобный супруг справедлив и милосерден. Эл, черный кофе по-русски, если не возражаешь.

Напиток был новым для Эллери, и он наблюдал, как Марш хлопочет у бара, смешивая водку с кофейным ликером и добавляя лед.

— Какое решение, Джонни? — упавшим голосом спросила Элис.

— Сообщу через минуту. Если вы трое согласитесь, Эл составит новое завещание — и делу конец.

— Какие… условия? — Одри отбросила актерские замашки.

— Тысяча в неделю, как и сейчас, с п-прекращени-ем в случае замужества, а после моей смерти каждая получит сто тысяч долларов. Конечно, это не миллион… спасибо, Эл… но г-гарантированный корм даже для таких редких птичек. Так что думайте, леди. Если решите затевать тяжбу, говорю при с-свидетелях, что по новому завещанию вам не достанется ни ц-цента! Я могу даже передумать насчет тысячи в неделю. Доброй ночи.

Джон Леверинг Бенедикт Третий допил «кофе по-русски», поставил пустой бокал, махнул рукой бывшим женам и отправился наверх спать, словно провел утомительный, но плодотворный день.

* * *

Бенедикт оставил за собой атмосферу гнева, разочарования и любопытства, где доминировало последнее.

— Кто та куколка, на которой Джонни собирается жениться?

— Наверняка ты знаешь!

— Расскажи нам, Эл!

Амазонки окружили Марша, со всех сторон напирая на него своими мягкими телесами.

— Пожалуйста, девочки, не перед мисс Смит… Нелегко вести корабль в семейных водах, не так ли, мисс Смит? Кстати, на сегодня вы свободны. Можете совершить налет на кухню, если хотите перекусить.

— Я на диете, — неожиданно отозвалась секретарша.

Адвокат выглядел удивленным, и Эллери понял, что ремарки личного порядка не были характерны для профессионального поведения мисс Смит. Она захлопнула блокнот, пожелала Маршу доброй ночи и отправилась наверх, как если бы бывших жен не существовало вовсе. Эллери обратил внимание, что секретарша стенографировала каждое слово, произнесенное в комнате.

— Я уверена, Эл, что ты знаешь, кто она, — настаивала Одри, игриво тормоша адвоката.

— Не та гардеробщица, за которой он, говорят, последнее время волочился? — допытывалась Марша.

— Второй раз он бы не совершил такой ошибки, дорогая, — сказала Элис.

— По крайней мере, я не сосала из него кровь, как ты, когда он подобрал тебя в дыре, которую вы называете городом, — огрызнулась рыжая. — Что может быть хуже вампирши?

— Кто бы говорил!

— Перестань кобениться, Эл, — захныкала блондинка. — Я хочу выпить, дорогой. И подкинь нам информацию.

Марш стряхнул всех троих и отошел к бару.