Великое Делание, или Удивительная история доктора Меканикуса и Альмы, которая была собакой

— Нет, не видел. А давно он у вас в бегах?

— В пять утра еще крутился здесь. Я как раз отпирал ворота…

— В пять? Плохо дело!.. Я немного позже встал. Выглянул из окна и вижу: напротив овощного магазина стоит синий фургон с собачьей будкой.

Он, верно, вашего Сибиряка и увез..

Номера-то на ошейнике не было?

— Не было…. Жалко собаку!

— Да вы сходите туда, может быть, он еще жив. Рублей десять собачнику за труды заплатите — отпустит. Ему что! Раз хозяин отыскался, отдаст.

Где находится это самое страшное для собак место, я представлял себе смутно, пока пожилая женщина, которая старательно мыла -порог крайнего в городе домика — за ним начинались железнодорожные пути,- не сказала мне:

— Собаки где ловленые? Вон за полем домик виднеется. Там их для института содержат, а каких и убивают.

Последние метры пути были очень тяжелы. Я считал шаги… Вот низенькая хатка. Навстречу мне вышел собачник, насмешливо посмотрел на меня. Понял, зачем я, понял, почему мне не по себе… А вокруг, скажу прямо, было весьма неприятно. Я, признаться, Удивился, как город может такое терпеть у себя под боком: дышать было просто нечем…

— Собачку вам, значит? Так, так… Не уберегли? Ну что же, чья пропажа, того и грех.

— Верните мне ее, пожалуйста!

— Вернуть недолго. В другой, раз регистрировать будете, номерок вешать, согласно постановлению. Мы тоже полезное дело делаем.

Он повел меня во двор, в котором стояла распряженная лошадь, уткнувшая морду в охапку сена. Около двадцати собак выло и прыгало в ящиках-клетках.

— Я теперь больше для науки работаю,-говорил собачник.- Вот уже с неделю и? института не приезжали, а пора бы: собак много собралось… Цыц, вы! — прикрикнул он на своих пленников.- Так, говорите, маленькая, серенькая? Была такая, а как же. Да вон… Не она?

— Нет, моя поменьше.

— Там, в глубине, еще одна..

— Тоже не моя…

В этот момент я увидел Альму. Эта Альма, сомнений нет. Вот она внимательно посмотрела на меня и бросилась к сетке: узнала. Когтями вцепилась в сетку, и вся клетка задрожала, загудела.

— Назад! — крикнул собачник.- Назад!

— Я возьму ее.

— Так она ж не ваша.

— Все равно. Понравилась мне собака, отдайте!..

Альма не лаяла, не выла, она молча билась о сетку, время от времени взглядывая на меня темными с желтым ободком глазами. Потом вздрагивания клетки стали редкими, и мне показалось — или это только показалось? — ритмичными. Мы прислушались. Издалека донеслась музыка — это на пляже играла радиола. И Альма — я мог в этом поклясться! — трясла сетку в такт Музыке.

— Ученая!- удивился и собачник,- Может, из цирка? Прибавить бы надо. За нее мне в институте полете, а то и сотню дели бы.

Я вынул все, что было у меня в карманах -рублей сорок, и увел Альму. Куском веревки я обвязал ее шею, и Альма тащила меня вперед с такой силой, что я почти бежал. Она старалась поскорее и подальше уйти из этого страшного места.

Только дома, во дворе, мы перевели дух. Я запер калитку, а Альма обняла мою ногу передними лапами.

— Ну, Альма, ну, успокойся…- говорил я ей.

В этот момент до моего слуха донесся знакомый лай Сибиряка. Я обошел весь двор, но никак не мог сообразить, где эта негодная собака. Наконец догадался отворить дверь сарая. Сибиряк, живой и невредимый, вышел из сарая и, помахивая хвостом, виновато поглядывал на меня.

— Ах, негодяй, разбойник! Что же ты молчал, когда тебя звали?

По-видимому, Сибиряк забежал в сарай, когда я там работал, и все время проспал за дровами.

Сибиряк подошел к луже возле крана и стал лакать воду. Подняв голову, он увидел спокойно смотревшую на него Альму и зарычал.

— Да ты знаешь, псина, что я с ног сбился, тебя разыскивая? — выговаривал я Сибиряку, но в душе, конечно, не жалел об этом. То, что я выручил из беды Альму, доставляло мне какое-то необъяснимое удовлетворение. Я любовался ею: сильная, стройная, с красивой и гордой посадкой головы. Не стара ли? Да нет, года три — четыре, не больше.

Все последующие дни я чувствовал какое-то беспокойство. Каждый день Альма угощала меня какой-нибудь неожиданностью. Началось с того, что она показала свою необычайную выучку и понятливость. Для нее «ничего не стоило, нажав на щеколду, открыть калитку или пустить воду из крана, мягко взяв в зубы вентиль и ловко отвертывая его. В то же время она была незнакома с обычным собачьим словарем. Когда я кричал ей: «Альма, фу! Фу, Альма!» — она только сильнее лаяла. Не понимала, она и охотничьи приказы: «тубо» и «пиль».

Самым странным было то, что Альма, несомненно, очень умная собака, оставалась равнодушной ко всем знакам одобрения, ко всем подачкам. Я не видел, чтобы она умильно виляла хвостом. Когда яее гладил, она не подставляла голову, как сделала бы это любая собака, а стояла неподвижно, ничем не выражая своего удовольствия. Восторженное состояние, которое я наблюдал в первый день, когда она спаслась от собачника, больше не приходило к ней. Она становилась все более к более неспокойной.

Ела она все, но не при мне. Как-то я вынес ей тазик с остатками обеда и ужина во двор, а сам спрятался за полуоткрытой дверью. Альма взбежала, по ступенькам крыльца и притворила дверь перед самым моим носом.

Спала Альма только днем. Ночью носилась по саду. В хоре собачьих голосов ее голос был первым. Громкий, ясный, короткий лай Альмы будоражил всех собак нашей улицы, и они долго не могли успокоиться.

Вскоре Альма стала исчезать: вначале по ночам, а потом и днем. Однажды она пропадала несколько дней.

Как-то меня подозвал сосед, работавший в своем саду. Я подошел к забору, разделявшему наши участки.

— Видел вашу собаку,- сказал он, вытирая руки о фартук.-Шатается по городу…

— Где?

— Да возле больницы, в скверике. Пойдите, может, уведете ее.

Я действительно нашел Альму возле больницы. Она уныло пошла за мной, безучастная и грустная. Бока ее ввалились, выступили лопатки.

IV

В тот же вечер ко мне пришел Клименко, тот самый высокий лейтенант милиции, с которым я познакомился во время аварии на дороге. Сегодня он был в Штатском. Я провел гостя в кабинет.

Он долго молчал, потом взволнованно сказал:

— Пострадавший-то умер.

— Умер?!

— Да, еще вчера. Так и не пришел в себя… Нужно, чтобы вы вспомнили все! Все, что знаете о нем.

— А номер машины? Ведь на машине был номер. Странный какой-то.

— Номер не наш, машина чужая. Немецкая, из Западной Германии. Как она к нам попала? Да, по-видимому, с помощью этого слепящего, дурманящего газа. Машина мощная, с хорошей проходимостью. Пограничники рассказывают, что со стороны границы раздались выстрелы, и перед постом появилась машина. Затем у всех на контрольно-пропускном посту наступило то хорошо знакомое -нам всем состояние, когда все видимое перестает быть видимым, а видишь черт знает что! Они настигли машину только за городом, но уже было поздно. По машине стреляли, и не раз. Много разных отметин. Интересно, что пулевые отверстия говорят о разном калибре оружия. В одном месте следы взрыва гранаты. Очень характерные царапины, знаете, такими лучами. Извлекли и осколок, очень странный… Вы, конечно, никому не должны об этом рассказывать!.. А я вот зачем пришел. Вы говорки, что видели собаку, которая была в машине…

— Она у меня.

— У вас?! — Клименко вскочил.- Где она?

Я подвел его к окошку. Альма, грустная и сосредоточенная, стояла посередине двора, а вокруг нее носился Сибиряк. Сибиряк лаял, рычал, без устали бегал вокруг Альмы. Трудно было понять, нападает ли он на Альму Или хочет ее расшевелить.

— Вы думаете, что она бешеная? — спросил я.

— Нет, этого я как раз не думаю. Бешеная собака -не живет более семи дней, а сейчас пошла третья неделя… Она пьет воду?

— Пьет… Смотрите!

Альма, которой, видно, надоели приставания Сибиряка, прыгнула к нему, схватила его за загривок и, резко вскинув себе на. спину, куда-то понесла.

— Идемте!- сказал я.

Мы спустились в сад.

Возле большой бетонированной ямы, которую вырыли прежние владельцы дома, стояла Альма и держала над темной дождевой водой затихшего и объятого ужасом Сибиряка. Затем она поставила его на землю. И Сибиряк, пристыженный и присмиревший, убрался в свою конуру.

— Как она его! — смеялся Клименко.- Признаться, когда она бросилась к этой собачке — как ее зовут? — к Сибиряку,- я решил, что она взбесилась. А ведь поставьте себя на ее место: вот так приставала бы ко мне какая-нибудь шавка, ей-ей, не выдержал бы. И все-таки многое неясно… Позовите-ка ее сюда.

— Альма! — крикнул я.- Альма, сюда!

— Иди, иди сюда,- говорил Клименко, похлопывая себя по бедру.- Ну, иди.

Альма посмотрела на него, но не подошла.

— А какой у нее ошейник! Я такого никогда не видел! — Клименко шагнул к Альме и прикоснулся к ее ошейнику.

Альма преобразилась, шерсть на ней встала дыбом. Она грозно зарычала и, пригнув голову, стала наступать на Клименко.

— Что ты? Что ты? А может быть, в ошейнике что-нибудь спрятано?..

— Попробуем снять,- согласился я, но как только прикоснулся к ошейнику Альмы, ее шерсть вновь, вздыбилась, она грозно зарычала, потом поползла брюхом по полу, заглядывая в глаза то мне, то Клименко. Она всем своим «существом просила о чем-то.

— Обратите внимание…- говорил Клименко, всматриваясь в ошейник,- обратите внимание на эти медные шишки. Они не фабричного производства, они сделаны вручную. В ошейнике, может быть, какой-нибудь тайник?

— Не думаю. Он из какой-то тонкой пластмассы. Слишком тонкой, чтобы она была двойной. Но все таки попробуем.

Мне удалось быстрым движением расстегнуть и раскрыть ошейник. Но Альма вырвалась у меня из рук и повалилась на ковер. Видимо, я причинил ей невероятную боль. Клименко дотронулся до раскрытого ошейника Альмы. Он был прикреплен прямо к ее коже, будто приклеен. Я бережно застегнул, ошейник. Альма пришла в себя, нетвердо ступая, прошла в угол и, отвернувшись от нас, улеглась на ковре.

— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я Клименко.

— Нет. Я чувствую, что с ошейником что-то связано. И зачем понадобилось намертво прикреплять ошейник к самой шкуре? И как это сделано, зачем? Ужасно! Я ведь хотел сорвать его…

— Мы убили бы ее.

— Возможно, все возможно… После ее поведения во дворе… Как она проучила эту маленькую собачку, вашего Сибиряка! Это очень остроумно, это слишком остроумно для собаки. И я сейчас совсем в другом свете рассматриваю один факт…- Клименко раскрыл свою папку и вынул фотографию.- Смотрите…

На фотографии была мужская рука. Узкая, мускулистая, безжизненно распластанная на белой материи рука была усеяна глубокими порезами.

— Это все стеклом,- Клименко указал на порезы.- Переднее стекло машины было разбито вдребезги, но не это главное. Вот здесь, возле большого пальца, и здесь, с другой стороны, вы видите? Это следы зубов. Рука сжимала руль, и ее обхватила пасть этой самой Альмы. Я вначале подумал: уж не собака ли виновата? Собака могла испугаться толчка, в страхе тяпнула хозяина за руку. Но сейчас…

— Вы говорили, что машина немецкая?-спросил я.- А знаете, Альма не понимает никакой команды, обычной собачьей команды. Может быть, .попробовать по-немецки? Но я неважно говорю. Так, чуть читаю, перевожу…

— Я тоже не силен… Но можно попробовать,- согласился Клименко.- Собака, кажется, пришла в себя… Альма, принеси мне книгу! — по-русски сказал Клименко. Альма не пошевелилась.- Дас бух!- повторил он по-немецки.

Альма тотчас же вскочила и, схватив зубами первую попавшуюся книгу с письменного стола, осторожно положила ее на колени Клименко.

Клименко скромничал: он совсем неплохо говорил по-немецки. И собака выполняла все его приказания. Она вспрыгнула на стол, затем выбежала в коридор и вернулась оттуда с его фуражкой, становилась на задние лапы, потом неожиданно уселась на пол и перестала повиноваться. «Что вам нужно? Я больше не буду выполнять бесполезные поручения»,- говорили, казалось, ее глаза.

— Да кто ты?-ласково спросил Клименко по-немецки.- Человек или зверь? Менш одер тиир? Кто ты?

— Спросите ее про термос,- сказал я. Альма насторожилась.- Где термос? У ее хозяина был термос.

Я быстро вышел на кухню, вернулся со своим термосом и показал пальцем сначала на него, а потом на Альму. Удивительная собака кивнула и выбежала из комнаты. Мы поспешили за ней.

Вот ее спина мелькнула в бурьяне, вот Альма легко вспрыгнула на каменный забор, пробежала поверху и исчезла.

— Неужели принесет? Неужели поняла? — изумлялся Клименко.

— Подождем…

Альма вернулась часа через два. Клименко, казалось, дремал а кресле, а я читал, когда она вбежала в комнату. В ее зубах был термос.

Клименко бросился к ней, но Альма протянула его мне. Термос был пуст. Это был только корпус термоса, без стеклянной колбы, в которую наливается жидкость.

— А где остальное?-спросил Клименко у Альмы.

— Погодите,- сказал я,- здесь что-то есть…

В термосе лежали свернутые листки бумаги. Я осторожно стал их вытаскивать один за другим. Их было много, этих листков, исписанных твердым угловатым почерком.

Мы вытаскивали листок за листком. Их нумерация не везде шла последовательно. Это были какие-то дневники. Некоторые листки были испещрены значками и химическими формулами. Видимо, это только часть записей.

— Здесь не все,- сказал Клименко.- Умница Альма!

Он погладил жесткую шерсть Альмы, потом быстро поднес руку к глазам: рука была в крови. Мы осмотрели Альму. Ее сильно и жестоко избили.

Альма стоически перенесла все медицинские процедуры, которые мы смогли проделать. Ее раны были обмыты марганцовкой и смазаны йодом. Клименко вызвал по телефону какого-то очень опытного ветеринара, и тот наложил повязки.

Забинтованная и накормленная, Альма уснула на диване.