Лирика

Тудор Аргези

Лирика

ТУДОР АРГЕЗИ

Вступительная статья

Еще до выхода в свет первого поэтического сборника Тудора Аргези «Нужные слова» (1927) стихи, опубликованные им в журналах, давали читателям все основания считать его крупнейшим румынским поэтом после Михая Эминеску. Последующие книги подтвердили эту оценку, и сегодня огромный талант Аргези признан не только в Румынии, но и во многих других странах. Тудор Аргези, чьи стихи переведены на русский, французский, немецкий, английский, испанский, итальянский, венгерский, чешский, болгарский, сербский, португальский и другие языки, олицетворяет мировую славу румынской литературы, подобно тому как Джеорже Энеску — музыку народа, а Константин Брынкуш — его скульптуру.

Поэты многих стран неоднократно выражали свое восхищение его творчеством. Гватемальского поэта и прозаика Мигеля Анхела Астуриаса захватило в стихах Аргези «очарование великой поэзии». Мария Тереса Леон и Рафаэль Альберти, переводчики румынского поэта на язык Сервантеса, считали Тудора Аргези «крупнейшим из сегодняшних румынских поэтов, а его творчество — одной из вершин мировой литературы». В 1967 году в беседе с французским поэтом и издателем Пьером Сегерсом Альберти выразил мнение, что «Аргези, возможно, самый великий поэт из ныне живущих». Известный итальянский поэт Сальваторе Квазимодо, в переводе которого вышли многие стихи румынского стихотворца, писал: «Тудор Аргези — крупная поэтическая личность, подлинный новатор стиха, великий мастер метафоры». В мае 1965 года Венский университет наградил Аргези премией имени Готфрида фон Гердера.

Творчество Аргези началось в конце прошлого века и охватило более двух третей нашего столетия. Родился писатель 21 мая 1880 года в Бухаресте, где поселился его отец, крестьянин из провинции Олтении. Свои первые стихи, под псевдонимом Ион Тео (сокращение его настоящего имени — Ион Теодореску), он опубликовал в шестнадцатилетнем возрасте в журнале «Лига ортодокса» («Православная лига»). Затем появилось несколько его стихов, но в 1898 году юноша внезапно отошел от литературной жизни.

Новый дебют, если можно так выразиться, состоялся в 1904 году, когда Аргези стал издавать журнал «Линия дряптэ» («Прямая линия»), прекративший, правда, свое существование после четвертого номера. С лета того же года, в течение семи лет, Аргези жил за границей — в Швейцарии и во Франции. По возвращении на родину он развил бурную публицистическую деятельность, сотрудничал во многих органах печати, и в частности в журналах «Факла» («Факел») и «Вьяца сочиалэ» («Социальная жизнь»), издаваемых его другом — писателем и публицистом Н.-Д. Коча.

Впоследствии он сам основывает и издает журналы «Кроника», «Куджетул ромынеск» («Румынская мысль»), «Билете де папагал» («Билетики попугая»), В тысячах статей, опубликованных до освобождения Румынии в 1944 году, Аргези выступает по самым разнообразным вопросам, отважно борясь против произвола и беззакония, чинимых буржуазными властителями страны. Из-за своих статей и язвительных памфлетов, непревзойденных и по сей день в румынской публицистике, Аргези постоянно подвергался мстительным нападкам тех, кого задевало его острое перо. Поэт два раза сидел в тюрьме: первый раз в 1918 году в Вэкэрешть, второй — в 1943 году в лагере Тыргу-Жиу, куда был интернирован после опубликования памфлета «Барон», в котором заклеймил гитлеровского сатрапа в Румынии, находившейся под военно-фашистской диктатурой.

Кроме памфлетов (некоторые из них вышли впоследствии отдельными сборниками: «Билетики попугая» —1946, «Страницы прошлого» — 1955), Аргези пишет и другие сатирические произведения в прозе. В своих книгах: «Черные ворота» (1930), «Деревянные иконы» (1930), «Таблетки из страны Кути» (1933), «Кладбище Благовещения» (1936), а также в романах «Глаза божьей матери» (1934) и «Лина» (1942) — писатель создал яркую сатирическую фреску старой Румынии. Наряду с этим Аргези — автор прекрасных страниц лирической прозы: книг «Что ты, ветер, хочешь от меня?» (1937), «На клочке земли» (1967) и произведений, оставшихся в периодике.

Блестящий прозаик и публицист, Тудор Аргези в первую очередь, конечно, поэт. В своем чрезвычайно разнообразном по тематике поэтическом творчестве он выразил всю гамму человеческих переживаний, благородных чаяний, исканий и тревог, веру в торжество добра.

Два главных чувства пронизывают творчество Аргези: стремление к свету — «потребность добра, красоты и правды», как говорил он, и отвращение к тьме, грязи, ко всему, что уродует жизнь. В поисках ответа на волнующие его вопросы о смысле жизни и смерти, о призвании человека, Аргези создал философскую поэзию, отражающую метания человеческой души, жаждущей познания. «Как следует жить?», «Что такое идеал совершенства?» — эти вопросы постоянно присутствуют в стихах поэта.

Уже ранняя философская поэзия Аргези оригинальна по своему художественному воплощению. Устремленная к познанию мира, она в то же время отнюдь не умозрительна. Поэт всегда презирал схоластику, как, впрочем, и все книжное, построенное на абстрактных выводах, оторванных от действительности. Источником для его «Псалмов» служили переживания человека. В чеканных стихах передает он стремление человека понять сокровенную суть устройства вселенной, цель человеческого существования.

Зачем надумал жизнь в меня вдохнуть, Коль мысленно ты сам земной мой путь Пресек жестоко до его начала? — (Перевод В. Корчагина)

вопрошает поэт божество в стихотворении «Молитва».

Ему представлялись бессмысленным и неразрешимо противоречивым слияние воедино вечности и преходящей сути явлений. Поэт хочет понять, почему человек, сотканный из элементов бренных, осужденных на исчезновение, призван создателем к таким нетленным действиям, как познание самого себя и вселенной.

Хоть сердце в теле хилом застучало — Твое изделье мир не увенчало: Слепил ты кое-как, не на века, Из грязи — плоть, а душу — из плевка. (Перевод В. Корчагина)

В течение десятилетий его сознание «одинокого псалмопевца» сражалось с тайнами жизни с упорством, напоминающим легендарную борьбу Иакова с ангелом. Подобно библейскому патриарху, хромавшему всю жизнь из-за полученного в схватке увечья, творчество Аргези, рожденное в борьбе против химеры неведомого, испещрено кровоточащими ранами… Его «Псалмы» — это крик человека, стремящегося к познанию сути божества и его взаимоотношений с человеком и вселенной.

Поэт никогда не соглашался с выдуманным церковным богом, намалеванным на иконах, чей лик произвольно создан людьми:

Ведь, и святых творя, ты пользовался глиной. Нет, ты не понят ими в дебрях суеты! Твердят, что видели тебя, что ты Был с посохом, был с бородою длинной… (Перевод В. Корчагина)

Лирически отражая поиски другого божества, не того, что наивно представлен в виде старца, восседающего на троне, «Псалмы» восставали против тиранического авторитета церкви на земле. Псалмопевец Аргези, по существу — еретик. Но не будучи, однако, в состоянии отрешиться от божественного начала в объяснении вопросов бытия, поэт продолжает упорные поиски «изначального принципа», поиски бога-творца, которого он представлял себе неким трансцедентным существом, одной из тех неизменных монад, что составляют, по взглядам философов-идеалистов, мироздание, не познаваемое для человеческого разума. Примириться же с непознаваемостью Аргези не мог. Чувство собственного человеческого достоинства породило в поэте смелое устремление открыть опечатанные, замкнутые на тяжелые запоры ворота неведомого. Повторяя бунт Люцифера, иконоборческий демон, живущий в поэте, нацеливает на божество свой лук, намереваясь опустошить небеса:

Я руку на тебя дерзнул поднять. Задумав разорить твою обитель, Чуть было власть твою я не похитил…

Неудача попытки лишь усиливает жажду познания.

Во многих псалмах Аргези обращался к не желающим раскрыться небесам то с просьбами, то с упреками, укоряя творца за то, что тот «предал его забвению», умоляя «подать знак». Поэт сетует на то, что «…с тех пор как Новый создан был завет», бог «не преступал мира слез и бед». Не довольствуясь приблизительным познанием, он ищет ясности и, подобно Фоме Неверному, требует от всевышнего явиться ему, «чтобы, нащупав, завопить: „Он есть!“».

Аргези никогда не примирялся с поражениями в своем единоборстве с богом. Прочный оптимизм каждый раз, после тяжелых переживаний, помогал ему подняться на ноги.

Если «Псалмы» и близкие им по содержанию стихи являются лирическим свидетельством упорных, но безуспешных попыток философского осмысления человеческого бытия, то другие стихотворения первого издания сборника «Нужные слова» («Воскрешение», «Бдение с колоколами», «Осенний ветер», «Благая весть», «Горячка») свидетельствуют об обращении к реальному миру. Об этом говорят и многие прозаические произведения Аргези тех лет, такие, например, как «Крылья».

О великих проблемах бытия, о назначении человека Аргези размышляет (прямо или косвенно) и в сборниках «Вечерние стихи» (1935) и «Хоры» (1939), а также в уже упомянутой книге лирической прозы «Что ты, ветер, хочешь от меня?». Но на сей раз угол зрения поэта и основная тональность его стихов иные, чем в «Нужных словах». В лирике Аргези тридцатых годов преобладает чувство духовного умиротворения. Поэт стремится главным образом указать человечеству достойную цель. Как и ранее, он видит смысл существования человека в созидании и самоусовершенствовании. Но в отличие от «Псалмов», теперь уже речь не идет о поисках совершенства где-то за пределами реального мира. Суть многих лирических стихов тех лет можно свести к следующему: смысл жизни — в ней самой, жизнь сама — величественная цель.

Подчиняясь ее законам, человек, подобно всему сущему, выполняет свою высшую миссию. Мы добиваемся внутреннего совершенства и отдаемся служению человечеству не путем умерщвления плоти, а, наоборот, всей полнотою жизни, ее защитой и умножением.

Сборники «Вечерние стихи» и «Хоры» насыщены простой радостью, искренней взволнованностью и нежностью, любовью к природе, ко всему живому, населяющему сады и поля. Стихи эти раскованы, естественны, изобилуют веселыми красками. Приобщаясь и душе ребенка, лирически воскрешая детство человечества, свежее мировосприятие существа, впервые поднявшегося на ноги и увидевшего землю, подобную раю, поэт рисует как чудо то, что он видит в природе. Он любуется зрелищем тысяч пчел, летающих в саду среди цветов, зданиями, искусно воздвигнутыми этими умелыми труженицами, пчелиным роем, налетевшим на еду «маленькой царевны» — дочери поэта:

Чтоб понравиться, надела Царевна сарафанчик белый; Пыльцой цветочною она Взамен духов опылена, И аромат душистый сена Висит над троном неизменно… (Перевод Эм. Александровой)

Поэт восхищается, как редкостным событием, появлением в саду стрекозы, которую он воспринимает, словно обитателя другой планеты, и разговаривает со стрекозой, как ребенок, забрасывая ее вопросами.

Свидетельством того, что духовный взгляд поэта обратился к реальной жизни, к людям, является сборник стихов «Цветы плесени» (1931). Он внес в румынскую поэзию не только новую, причудливую форму, но и новое содержание. Что такое «Цветы плесени», к какому поэтическому жанру их можно отнести? Ни к одному. Некоторые стихи этого сборника повествовательны, другие описательны, третьи звучат как воспоминания или интимные признания. Здесь переплетаются до полного слияния лирика и эпос, драма и сатира, взаимно обогащаясь, порождая неповторимый поэтический синтез, не зарегистрированный ни в одном поэтическом кодексе. Вот как переданы автором его мучительные поиски:

Писал я ногтем на пустой стене. Во тьме кромешной, В мертвой тишине Ломала штукатурка ноготь мой, И помощи не ждал я никакой… Когда апостолы Лука и Марк писали, Им бык и лев в работе помогали. С высоких гор спустился вниз орел, В нем Иоанн помощника обрел… ……………………………… Дождь на дворе стучал, И правая рука болела нестерпимо. Неутомимо, Кроша со стен измызганных куски, Я ногтем стал писать другой руки.

После нескольких десятилетий исследования сокровенных тайн языка, испытания силы слова, лепки стиха Аргези стал их полновластным мастером, у него нет ни единого слова, ни одной строки, которая не была бы предельно естественной. Поэт слагает стихи свободно, без видимых усилий, как будто просто разговаривает. Не подчиненные канонам традиционной метрики, его стихи иногда оставляют впечатление нарочитой неумелости, по существу же они являются изысканным плодом поэтического мастерства. Свободный, гибкий стих представляет поэту максимальные возможности для рассказа, прославления, укоров, воспроизведения диалогов, ссылок на факты повседневной действительности, для использования арготизмов и возвышенных метафор в рамках одного и того же произведения. Почерпнув материал на самом дне жизни старой Румынии, автор «Цветов плесени» создал стихи, в которых не оставалось и грана прозы, все преобразовалось в лирическое золото; грязь, вознесенная силой разума и таланта до высот человеческой поэзии, заискрилась, как звезда.

Несмотря на новое содержание и особую художественную структуру, этот сборник органически смыкается с предыдущими и последующими произведениями поэта. В «Цветах плесени» гротеск исключает смех, он вызывает в читателе ужас, как некоторые творения Виктора Гюго и Шарля Бодлера или картины земного ада, запечатленные в гравюрах Франсиско Гойи. Признавая в павших существах ущербное, частичное отражение человечества, поэт раскрывает в страданиях тех, кого общество отвергло, многие из личных переживаний и метаний. Искалеченные, еле бредущие, звеня кандалами, узники в конечном итоге близки авторскому «я». Мысль, заключенная в «Цветах плесени», такова: источники энергии находятся не в высшем свете, а внизу, на дне общества. Из темных, презренных глубин придет возрождение, нравственное и физическое оздоровление, подобно тому как соки, поднимающиеся в колосья пшеницы, рождаются в черных глыбах, вывернутых плугом из подземного мрака. На угнетенных и бесправных зиждется надежда Аргези на обновление и преобразование мира.

Любовь к человеку труда характеризует все творчество поэта, независимо от того, когда оно было создано, — в наши дни или до освобождения Румынии. Писатель всегда восторгался усилиями человека приумножить красоту мира, он прославлял труд, видя в нем средство возвышения мыслящего существа, восхищался пахарем и ремесленником, прогрессом современной техники. В человеке труда поэт видит созидателя, двигающего жизнь вперед. Сборник «Нужные слова» поэт открыл стихотворением «Завещание», в котором благодарит своих предков — крестьян. Им он обязан всем, и их «извечную боль, глухую и горькую», он передает в стихах. Это их деяния обусловили расцвет цивилизации и культуры:

Ведь для того чтоб нам сменить впервые Плуг на перо, усилья вековые Дед-пахарь делал, выходил на вспашку И понукал седых волов упряжку.

Даже язык, на котором мы пишем, — творение народа:

Я, вслушавшись, как гонит дед скотину, Взял нужные слова, чтоб петь их сыну…

Проникшись этой истиной, Аргези сформулировал, в чем состоит долг каждого поэта по отношению к тем, из чьих рядов он вышел. Писатель должен быть созидателем «невиданных ценностей и красот», призванных дать народному языку максимальную яркость, выразить подлинные чувства всех в прошлом угнетенных и обездоленных, возместив им таким образом за вековые унижения. Это требование, стоящее перед всеми поэтами, Аргези выполнил с непревзойденным мастерством. Ни один другой румынский поэт не воспел труд пахаря в стихах, столь эмоциональных.

В то же время Тудор Аргези был певцом народных мятежей и бунтов. Цикл «Летописи», созданный им в страшные годы фашизма, передает плач его родины, гневно и смело клеймит гитлеровских оккупантов и их приспешников. В эти годы у поэта созрело решение создать поэтическую летопись крестьянского восстания 1907 года. Мысль отобразить грозный взрыв крестьянского гнева занимала его и раньше. Тому свидетельство — многие произведения тридцатых годов, в которых мы встречаем ссылки на эти кровавые события. Но свое крупнейшее произведение о крестьянском восстании — сборник «1907 год» Аргези выпустил в 1955 году.

Воскрешая исторические события, создавая образы крестьян, помещиков, политиканов, военных, поэт выносит свой приговор: восстание явилось неизбежным следствием «глухого и горького» страдания народного. Он осуждает дикие по своей жестокости репрессии властей и открывает перспективу будущих исторических преобразований, залог которых — народная революция.

Однажды в полночь к небу взметнется пламя снова, И загремит в усадьбах гром девятьсот седьмого. Обдуманный, жестокий, на прежний не похож, Тот год, быть может, будет последним для вельмож. (Перевод Н. Энтелиса и Т. Вайнберга)

Полностью приняв новую Румынию, Тудор Аргези поставил на службу идеалам нашего времени свою гражданскую совесть, свой разум и чувства. Об этом убедительно свидетельствуют произведения, вышедшие в годы строительства социализма. В первую очередь следует отметить обширный лирический цикл, составляющий философскую поэму «Песнь человеку» (1956) — своеобразный гимн духовному раскрепощению человека. Поэма воссоздает основные этапы бурного развития человечества, начиная со становления человека и кончая нашей эпохой, когда он штурмует небеса. В поэме воплотилась мысль о том, что любое, пусть даже самое незначительное, существо, которым все пренебрегают, представляет ценность и значение. Когда читаем «Песнь человеку», перед глазами возникает величественная картина победы, одержанной хрупким смертным над колоссальными силами земли и космоса. Поэма опровергает философию тщеты жизни и беспомощности бренного существа, философию, провозглашающую «cinis et umbra sumus», то есть «мы прах и тлен», противостоя тем самым всем старым космогониям, включая библейскую Книгу Бытия. Представляя себе теперь по-иному, чем раньше, взаимоотношения человека и неопознанного, проверяя свои представления данными науки, Аргези уже не старается распознать в бесконечной смене самых разнообразных форм материи присутствие божества, понимаемого им как недоступный идеал совершенства. Ему очевидно, что возвышение мыслящего существа возможно только после освобождения его от любого рабства — материального и духовного.

«Песнь человеку» — поэма о единоборстве человека с богом и о победе человека. Если бог сотворил все живое, включая человека, покорным незыблемым законам, осужденным вечно им следовать, то как же мог человек, существо беззащитное, вооруженное хуже всех других существ, преодолеть подстерегающие его на каждом шагу стихийные бедствия, как сумел он, такой маленький и беспомощный, утвердить свою власть над землей? Идиллическим библейским картинам, повествующим о том, что бог поселил первых людей в феерических кущах рая, где им ничего не приходилось делать, только срывать с деревьев сладкие плоды, поэт противопоставляет суровую действительность, мучительно трудное отторжение человека от «горячего праха и булыжника», его подъем на более высокую ступень жизни. Рай не был подарен человеку милосердным и ласковым отцом небесным, человек сам его завоевал в тысячелетней кровавой борьбе с тем, «кто сотворил мир». Человек побеждает, потому что он владеет оружием, не предвиденным «создателем»:

Иегова или дьявол, весь мир создавший разом, Не знал, что вдруг возникнет ему враждебный разум.

Человек — свое собственное творение. Подчиняя природу, человек постепенно выковывает в себе свойства, которые тысячелетиями считались атрибутами бога. Освободившись от влияния идеалистических концепций, некогда побуждавших его искать идеал совершенства в потусторонних сферах, Аргези провозгласил идеалом человечества самого человека. Из всех подвигов людей превыше всего он ставил подвиг Прометея, его бунт против бога. В «Песне человеку» бог олицетворяет инерцию законов, еще неизвестных и потому тиранических. Прометеевское отрицание бога звучит в поэме основным условием самоутверждения человека.

Ведь ты прорвался к звездам всему наперерез И там звезду решился похитить у небес. Рука твоя, коснувшись запретного предела, Схватив огонь небесный, мгновенно обгорела. Но сумрак озаряет теперь звезды сверканье: Победою увенчан ты в первом же восстанье.

«Песнь человеку» — это гимн во славу человека. В нем передано радостное ощущение внутренней свободы (обусловленной социальным раскрепощением), чувство раскованности и одновременно сознание своей мощи. Человек, не обманывая себя больше выдумками о сверхъестественных силах, сознавая, что он сам творец, становится подлинным хозяином своей судьбы.

От «Псалмов» до «Песни человеку» Аргези прошел путь от мучительно тщетных исканий до осуществления заветных чаяний. И «Песнь человеку», и «1907 год», и многие стихи из других сборников поэта, вышедших после освобождения страны, — «Пестрые стихи» (1957), «Листья» (1961), «Новые поэмы» (1963), «Размеры» (1964), «Слога» (1965), «Ритмы» (1966), «Ночь» (1967), — прославляют непрерывное движение, неуклонный рост человечества.

Выразитель радости жизни, умноженной разумом, Аргези в своем творчестве отводит значительное место любовной лирике, ибо любовь, по его же словам, «выражает всю полноту жизни». Многие стихи последних сборников воскрешают образ любимой. Воспоминания занимали и в ранних стихах поэта большое место, но никогда эти воспоминания о безвозвратно ушедших временах, вновь ожившие сегодня, не были проникнуты таким грустным очарованием, как в его последних стихах. Нежная дымка обволакивает образы, ушедшие в прошлое. Они туманны, смутны, расплывчаты, душа их чувствует, но ничто не в силах их воссоздать. Образ любимой, постоянно живущий в памяти, — неуловимая «фата моргана», мираж, «убегающий, как по волнам».

Лишенный возможности воскресить реальный облик далекой возлюбленной, поэт очарован волшебством женственности, воспринятой, как у Данте, в плане духовном, идеальном, символическом. Расплывчатая, смутно различимая тень не витает, однако, где-то в небесах. Она растворена в оживших чувствах поэта, познавшего, благодаря ее присутствию, вторую молодость. В других стихах, подпадая под власть сожалений и разочарований, поэт с мучительной тоской воссоздает в своей душе далекое время абсолютной душевной чистоты и невинных радостей. Картина беззаботной, искренней, подлинно райской жизни сливается в сознании поэта с идеалом искусства, берущего свои истоки в ясном, как детство, сердце.

В лирике последних лет большое место занимают также вопросы творчества, поэтическая исповедь.

Воспевая литературный труд, поэт заодно воспевает человека, так как в творчестве преодолеваются и слабости человека, неизбежно связанные с его заземленностью.

Несмотря на необыкновенно широкий диапазон душевных состояний, стихи, вошедшие в последние книги поэта, объединены общим лирическим настроением, единой внутренней тональностью. В них, как и в послевоенной прозе писателя, ощущается непоколебимая вера в раскрепощенную силу человека, в победу человеческих идеалов, живет радость жизни, любовь к людям, к природе.

Подвизаясь в литературе в течение более семидесяти лет, Тудор Аргези и в последние годы не растратил своей энергии. Он продолжал писать вплоть до самой смерти, наступившей 14 июля 1967 года, активно участвуя в то же время в политической и культурной жизни страны. Двадцатилетним юношей он писал:

О, дай мне власть над вечностью-рекой — Я утоплю в ней мир порочный, тусклый, Чтоб добрый, светлый мир другой Потоком хлынул в это русло! (Перевод В. Корчагина)

Этой своей задаче — сменить больной мир здоровым и ясным — Аргези остался верен до конца.

ДУМИТРУ МИКУ

ЛИРИКА

ЗАВЕЩАНИЕ

© Перевод Н. Павлович

Тебе наследство, сын мой, — только имя На этой книге с песнями моими, А книга — лишь ступень вечерней тени, Идущей от далеких поколений. От предков до тебя по темным ямам Пришлось ползти моим отдам упрямым, А сильному и молодому сыну Легко теперь подняться на вершину. С глубокой верой, с трепетом сыновним Ты книгу положи под изголовьем, Как перволетопись рабов, — с костями Такими ж, как мои, под кожухами. Ведь для того чтоб нам сменить впервые Плуг на перо, усилья вековые Дед-пахарь делал, выходил на вспашку И понукал седых волов упряжку. Я, вслушавшись, как гонит дед скотину, Взял нужные слова, чтоб петь их сыну Над колыбелью; долгие недели Я их вынашивал, чтоб в сердце пели И превратились в грезы и в иконы, Из тряпок сделал почки и короны, И превратил я в мед свой яд разящий,— От превращенья стал он только слаще. Сучил я тихо нити оскорблений, Рождая звук проклятий и молений, Взяв пепел мертвецов, я сделал бога, И, каменный, стоит он у порога. Я долг свой выполняю на вершине… Рубеж. Два мира перед ним в долине. Всю боль глухую, горечь нашей муки Вложил я в скрипку. Пусть под эти звуки, Как под ножом козел, хозяин бьется! Пусть кровью наше горе отольется! И создал я из гноя и блевоты Невиданные ценности, красоты. Бичи, что мы терпели, стали словом, Спасеньем, постепенным и суровым, Ростка живого общих преступлений. То ветки право, вышедшей из тени На свет лесной поляны и на воле Родившей плод извечной нашей боли. Полеживая на софе лениво, Грустна царевна в книге и красива; Слова что бронза и слова что пламя, Слова — железо, сжатое клещами, Здесь, спаянные тайно, в брак вступают. Раб создал книгу — господа читают, Не узнавая в глубине напева Моих отцов зиждительного гнева.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ МИЦУРЕ

© Перевод Э. Александрова

Боже, в царстве тридевятом Сделай для моей девчушки Домик из цветов и мяты, Вот такой, с кошачье ушко. Озерко, чтоб под оконцем Спичку-лодочку качало, Чтобы звезды, чтобы солнце Синева его вмещала. Пусть Мицурину избушку Окружает лес полыни. Дай в подружки ей лягушку, Мотылька из летней сини. Подари ей кисть и краски И бумаги белой тоже — Пусть малюет без опаски Вкривь и вкось во славу божью! А как будет все готово, Въедет папа в домик новый.

ПЛУГ

© Перевод Н. Стефанович

Кто изобрел тебя, мой плуг, Чтоб возрождать бесплодные долины, Чтоб жизнь проникла в недра мертвой глины И чтобы расцветало все вокруг? Чьи руки землю бороздят? Кто первый на рассвете вышел в поле, Межами разделив его раздолье? Кто угадал, что хлеб насущный свят? Кто под дождем, топча густую грязь, Во мгле холодной разрезал впервые Равнины дорого́й пласты сырые, Надеясь, проклиная и молясь? Ждет урожая бедный человек. Он пашет, жнет, в бразды бросает семя… Он в радость обратил и это бремя И потому прославился навек!

ВЕЧЕР

© Перевод Э. Александрова

Шестиногой бородавкой, Осторожен и упруг, В пыльный угол свой над лавкой Возвращается паук. Мал, а тоже ведь забота: Умудрись не спутать ног! Здесь, за кринкой большеротой, На гвозде — его домок. Подружиться нам непросто: Для него я — праздный звук. Отчего велик я ростом? И зачем так мал паук?

ПЕЧАЛИ

© Перевод И. Гурова

Печален дьякон Иакинт. Сквозь переходов лабиринт Он вором, татем во Христе Бредет за братией в хвосте. Он плотью согрешил, поправ Монастыря святой устав. Он чувствует, крестясь все чаще, Что стал он падалью смердящей. Хоть смотрят, как всегда смотрели, Со стен больные акварели, Ему теперь святые лики Твердят, что грешник он великий. Ведь иноки монастыря, Усердьем ревностным горя, Семь дней святых страстей Христовых Терзали плоть в трудах суровых. А он всю ночь провел в веселье, Скрыв девушку живую в келье: Грудь — как упругие тюльпаны, А бедра — лютня из Тосканы. Всевидящий и грозный бог Их на рассвете подстерег И с неба, бросив сотни дел, Сквозь щелку на нее глядел.

ПСАЛОМ («Моя вина, верней, моя беда…»)

© Перевод Э. Александрова

Моя вина, верней, моя беда, Что рвался я к запретному всегда, Тянулся алчно к недоступным благам. Прикрытый черной полночью, как флагом, В мечтах, во сне, со сжатым кулаком Входил я в город, крадучись, тайком, И грабил там с жестоким наслажденьем. По молчаливым мраморным ступеням Упруго и легко скользил мой шаг, А полночь, раздувая звездный флаг, Разбойные деянья прикрывала И усыпляла стражу, что стояла, На копья опираясь, за углом… Когда ж с добычей мчался я верхом, То похищал в придачу торопливо И женщину с каштановою гривой, Таящую под шорохом шелков Тугие ежевичины сосков. Нет, никогда, — теперь ли, в детстве ль                                                        праздном,— Доступное не жгло меня соблазном. Мой вкус, мой ум, весь мой духовный склад Их пропитал насквозь бунтарства яд. На скалах сплю я, льдом обогреваюсь, В слепую темень факелом врываюсь, Оковы рву, тревожа лязгом ночь, И ржавые замки сшибаю прочь. На высоте, беря за сопкой сопку, Ищу отвесней склон, труднее тропку И на пути к опасной крутизне Тащу с собой всю гору на спине. Но настоящий грех мой, всемогущий, Куда непоправимей предыдущих! В жестокой страсти — все ниспровергать — Я руку на тебя дерзнул поднять. Задумав разорить твою обитель, Чуть было власть твою я не похитил,— И вдруг, уже стрелой тебе грозя, Услышал, как сказал ты мне: «Нельзя!»

MORGENSTIMMUNG[1]

© Перевод Э. Александрова

Вкралась песней в меня ты однажды, когда Сердце наглухо запертым зимних окном Распахнулось от ветра и хлынул туда Теплый голос твой вслед за ликующим днем, Запустение смыв без следа. В дом вошел этот голос, заполнив любой уголок, В каждом ящике, в каждом чулане звуча. Заскрипели засовы. Вот сорван последний крючок, Вот последний замок отворен без ключа,— И стоит монастырь мой — открытый ветрам коробок. Может быть, не стряслось бы такого,—                                                                       как знать? — Если б палец твой, клавиш касаясь в тиши, Не попробовал вешних дроздов отыскать И, тревожа заглохшие струны души, Не заставил их вновь зазвучать. И тогда с диким грохотом в замкнутый круг бытия Ворвалась благотворная буря, а с ней заодно Небеса, и леса, и озера, где рыбы полно,— И увидел, растерянный, я, Как былинкой подкошенной рушится крепость моя. Отчего ты запела? Отчего я тебя услыхал? Неразрывно слились мы с тобой в вышине, Как два облака белых над серыми гребнями скал. Шел я сверху к тебе, ты с земли поднималась ко мне, Ты из жизни пришла, я из мертвых тогда воскресал.

РИСУНОК НА ШИРМЕ

© Перевод Э. Александрова

Разрезая тишину, Листья красные взметая, Петухи и попугаи Мчатся стаей в вышину. Бьет воды холодный кнут Прямо в солнце из фонтана, Золотистые фазаны Распластались там и тут. В синеве, из края в край, Облака плывут спокойно, И земля под хвоей знойной Млеет, словно каравай. Вместе с осенью хмельной Пляшет в нас шальное пламя. Губы милой черенками Льнут к душе моей больной. И, усевшись на скамью, В тени прошлого влюбленный, Пан наигрывает сонно Песню лживую свою.

ПСАЛОМ («Как страшно одинок я, боже мой…»)

© Перевод Э. Александрова

Как страшно одинок я, боже мой,— Блуждающее дерево в пустыне, С колючей, непокладистой листвой, С плодами горше терна и полыни! Как тяготит безмолвье! Хоть бы звук! Хотя бы птица на стезе безлюдной Защебетала, засновала вдруг В тени моей безрадостной и скудной! Обрывки ласки: песенки дрозда, Гам воробьиной стаи на рассвете… О, если б слышать их хоть иногда, Как слышат все, живущие на свете! Увы, мой сок с нектаром несравним, А завязь не имеет аромата, И гусеницы мягкие, как дым, В извилины коры моей не вмяты. Гигантский канделябр, соцветья звезд Затепливший для твоего застолья, Стою я здесь, как пограничный пост, Служу тебе, о господи, доколе? Иль, думаешь, довольно мне того, Что я цвету безгрешными огнями, Под гнетом приказанья твоего Вгрызаясь в недра цепкими корнями? Тружусь и маюсь, кинутый тобой, Кровоточа, от мук изнемогая… Когда ж хоть знак подашь ты, боже мой, Когда пришлешь посланника из рая, Чтоб, крылья окуная в лунный свет. Мне преподал он добрый твой совет?

КАРАНДАШНЫЙ НАБРОСОК («Люблю твое лицо…»)

© Перевод Э. Александрова

Люблю твое лицо, Глубоких глаз озера,— Там дремлет деревцо И розовеют горы. Люблю твой нежный рот — Ловлю в его улыбке Струенье тихих вод, Где серебрятся рыбки. Люблю копну волос — В ней утра блеск румяный И трепетность стрекоз На отмели песчаной. Всю, всю тебя, мой ад, Мой рай, моя отрада,— Люблю, хоть не велят, Люблю, хоть и не надо!

ПОЛНОЧЬ

© Перевод Э. Александрова

В лунный свет сады оделись. На церковном шпиле встретясь, Звездочка и юный месяц Друг на друга загляделись. А на небе звезд без счета — Умных, ласковых, веселых,— Словно бесконечный полог Звездной гладью вышил кто-то. Сплошь, от края и до края, Как трава в степи весенней, В россыпь звездного цветенья Разодета высь ночная. И пока земля под нею Меж курятников стареет, Звездный купол гордо реет, Ночь от ночи молодея.

ПЕСНЯ («Я тщетно защищался и выбрался из боя…»)

© Перевод Н. Стефанович

Я тщетно защищался и выбрался из боя. Изломано, разбито мое копье стальное. Меж нами — земли, воды, и нет числа преградам, Но мы повсюду вместе, и ты со мною рядом. И по любым дорогам, всегда, во все края — Ты следуешь за мною, о спутница моя! Когда же мне напиться в пути не удается — Ты черпаешь мне воду ладонью из колодца. Или, раскрыв одежды, мечтаешь, может быть, Меня не из колодца, а грудью напоить. К источнику склоняешь ты голову свою, Чтоб вместе пить со мною искристую струю. Повсюду пребываешь подобно легкой тени, Тебя лучи разносят и запахи растений. Полны твоим молчаньем все шорохи, все звуки, Они — в молитвах, в бурях, в словах любви и муки. Меж нашими скорбями потеряна граница. Ты в том, что умирает, и в том, что вновь родится. Далекой оставаясь, ты — рядом, ты — со мной… О вечная невеста, тебе не стать женой!

ИЗОБИЛИЕ

© Перевод Н. Павлович

Он начатую борозду повел До неба самого от очага в деревне; Когда посмотришь, кажется, что вол Его из камня, он — из бронзы древней. Пшеница, кукуруза, рожь, ячмень — Зерна не потеряют урожая, И лемех плуга блещет целый день, На поворотах солнце отражая. Сталь землю подымает с глубины, Распаханной с надеждою и злобой, Пока осколка с темной вышины Не сбросит в поле месяц гололобый. А черный тополь, к небу устремлен, Вечерние растягивает сети, И нити, будто с горних веретен, По небу протянулись в алом свете. Молчание, как будто начат год. Ты к прошлому не обратишься взглядом. Тень бога меж волов твоих идет, И видишь ты, что он с тобою рядом.

EX LIBRIS[2]

© Перевод Н. Стефанович

Хвала тебе — твой замысел хорош И выражен красиво и чеканно. О книга, ты — цветок благоуханный, В руках моих, как ландыш, ты цветешь. Ты — словно скрипка: все неотвратимей Зовет куда-то тонкая струна. Не истина ли здесь воплощена, Начертанная буквами святыми? Вот человек берет простую грязь, В нее вдохнув мечты и ароматы,— И наконец из дымки розоватой Нисходит к людям призрак, воплотясь. Но бесполезно чудотворство это, И жертву он напрасную принес: Ни на одни мучительный вопрос Ты, книга, не даешь ответа.

ПСАЛОМ («О нет, я не прошу тебя помочь…»)

© Перевод Э. Александрова

О нет, я не прошу тебя помочь В моем страданье сумрачном, как ночь! Затем, затем лишь я тебя тревожу, Чтоб чаще вразумлял меня ты, боже! С тех пор как Новый создан был завет, Не преступал ты мира слез и бед — А дни летят, столетья канут в вечность Здесь, под тобой, под бездной этой млечной… Когда волхвы пошли на свет звезды. Не обделил их мудрым словом ты. Когда Иосиф начал путь неблизкий, Нашел ты и его в заветном списке И ангела просил к нему сойти, Чтоб старцу быть наставником в пути. В те давние века вассалы бога О нас еще заботились немного,— Так почему же ныне, всеблагой, Пренебрегаешь ты моей мольбой?

ПСАЛОМ («Я, словно дичь, тебя подстерегаю…»)

© Перевод Н. Подгоричани

Я, словно дичь, тебя подстерегаю, Хочу поймать и взвесить на весах. Убить тебя? Или склониться в прах? Я в думах о тебе изнемогаю. Ты сокол мой! Прекрасней нет мечты. Тебя ищу я тщетно и упорно — Ведь, не проверив, не могу позорно Тебя на землю свергнуть с высоты. Для напряженной мысли нет покоя — Ты дух всесильный или жалкий прах? Мелькаешь, словно тень, в моих глазах — Так видит звезды бык на водопое. Моих исканий тщетных не учесть… К решительному приступая бою, Хочу я быть поверженным тобою, Чтобы, нащупав, завопить: «Он есть!»

АРХЕОЛОГИЯ

© Перевод Н. Стефанович

Моя душа хранит с минувшим связь, Я вижу прошлое за слоем пыли… Во мне веков останки опочили, Меня об этом не спросясь. Так, некогда поверженные ниц, В слепой земле, беспамятством объятой, Лежат вповалку груды древних статуй, И дремлет множество гробниц. Там эпитафий гул разноязыкий И надписей давно затихший зов. Там время отделилось от часов, Как легкий запах — от гвоздики. Но чей-то голос, немоту сломив, Врывается в наш говор повседневный, И этот голос, медленный и древний, Опять во мне сегодня жив. Внезапно наступает пробужденье, С далеких тайн срывается покров. И вижу я основы всех веков И бодрствую на крайней их ступени.

В ТИСКАХ ТОСКИ

© Перевод Н. Стефанович

Постарел ты, паренек, От стихов, от страстных строк. Монотонно ночью лунной Для тебя бряцают струны. В мире казни и кресты, Но жемчужной нитью ты Вышиваешь на шелку О дроздах свою тоску… Раны сердца серебря, Ты вздыхаешь: «Ох, заря!..» Стал твой разум рубежом Между богом и ослом. Я сражен, отравлен ею, Надрываюсь и глупею, Я сгораю, а она, Словно призрак, холодна. Это маленькое тело Мною властно завладело. От терзаний и тревог Я смертельно занемог. Как, тоскуя и любя, Я теперь приду в себя? О, хотя бы раз еще К ней прижаться горячо! Пусть солжет мне: «Я твоя!» — Извиваясь, как змея… Тяжко мне, и оттого-то Я стихи пишу без счета. Ты, перо, про боль души Кровью сердца напиши. Вдруг прочтет она — как знать? — И придет опять…

МОНАСТЫРЬ

© Перевод Э. Александрова

День уснул на ветках сизых. Снега белого белей, Прикорнули на карнизах Вереницы голубей. Дремлют, схожи с веерами, Крылья сложенные их. Ошалевший в птичьем гаме, Праздник троицы затих. С онемевших колоколен, Вслед за гибелью зари, Тычась в россыпь звездной соли, Поднялись нетопыри. Месяц ткет неторопливо Лунных птиц на простыне, И глаза твои, как сливы, Влажным блеском светят мне. Меж растений в пестрых вазах Бьют часы — волшебный бой! Словно горсточку алмазов Раскололи над тобой. Вот он час ночной, крылатый! После будничного дня Счастье свет голубоватый Проливает на меня.

КАРАНДАШНЫЙ НАБРОСОК («Ступив на мостик шаткий…»)

© Перевод Э. Александрова

Ступив на мостик шаткий, Лукавых дум полна, Широкой юбки складки Приподняла она. И ручеек ресницы Потупил сам не свой Пред спелой, как пшеница, Девичьей наготой. Домой спешит красотка, А мост над ручейком Качается, как лодка, Скрипит под каблучком. Уймись, мосток нескладный, Стань лебедем под ней, Легко бесценный клад мой Неси через ручей. Я на берег зеленый Любимую сведу… В тоске неутоленной Ее, как хлеба, жду. Стою в бузинной чаще И вижу сквозь кусты: Голубизне, висящей На кончике звезды, Шлет поцелуй подружка, Сокровище мое… О гнезда и ракушки, Молитесь за нее!

ОБИДА

© Перевод И. Миримский