— А Дмитрий-то Василич с новым своим реестром, видно, шутку над нами сыграть задумал. Едва ль он не знал, что приятели твои манерам не обучены — на то и мудрец, чтобы все ведать.

Иван уткнулся в миску, думая, смеяться ему иль гневаться. Где это видано этакие шутки над царевым сыном шутить, — да больно уж ловко расставил главный управитель ему капкан: и прицепиться не к чему. Усмехнулся Иван и только тут заметил, как щи наваристы — до дна выхлебал и добавка спросил.

В тронной зале царило праздничное многоцветье, весь мир облачился в длиннополые кафтаны из парчи да бархата, богатым шитьем изукрашенные, каменьями самоцветными усыпанные. Боярские шапки с меховою опушкой одна другой краше, правда, многие их уж поснимали — кабы в борще не искупать. Евреи с мусульманами обрядились в нарядные бурнусы, и даже коренастый, широкогрудый Мангую Темир расстарался — завязал волосы в четыре хвоста и рожу умыл по такому случаю. Но сколь ни мой, запах жира и конского пота из татарина ничем не вытравишь. А на себя напялил халат дорогого персидского шелку, явно не честными торгами добытого.

Чугуны со щами уступили место рыбе, курятине, дичи всех сортов, кровяной колбасе с тимьяном, гречневой каше с огурцами солеными и капустой, голубцам, говяжьим оковалкам со сметаною и хреном да нежнейшей свинине — празднику души для тех, кому Бог ее вкушать не запрещает.

Средь мусульман, как водится, разгорелся спор. Не из-за мяса (мясо-то все было кошерное), а из-за вин, что к нему подавали. Напитков царь Александр распорядился запасти на всякий вкус — тут тебе и пиво, и квас, и вино, и настой березовый, и меды, и, само собой, водка, и кумыс для татар, и более безобидные напитки — пахта, сбитень да новый чай с Востока. Спор вышел не от скудости выбора, а из-за толкования Корана — то ли высечен он на каменных скрижалях, как утверждали старики, то ли допускает в особых случаях некоторые отклонения, за что ратовали молодые. Одни уверяли, что пророк Магомет строго-настрого запретил всякое спиртное, другие же били себя в грудь, что запрет сей касаем только до виноградных напитков.

Иван прислушивался к спору с любопытством юноши, коему покамест довелось странствовать лишь по страницам книг. Мусульмане, прибывшие из разных частей Арабского халифата, все как один говорили по-русски, хоть и ломали его изрядно. Царевич понимал в их речах все — иль, по крайности, то, что расслышать мог, ведь и прочим гостям, заморившим червячка, враз пришла охота почесать языками. Расправившись с мясом, он тщательно вытер ложку, вилку и нож да убрал их в мешочек у пояса. После чего встал из-за стола. Многие последовали его примеру, дабы способней было вести беседы. Но ни один из приглашенных не набрался еще смелости к царевнам подступиться. Иван налил себе вина и сам пошел к сестрам, которые, сидя в уголку, судачили о лицах мужеска пола.

— Мне вот этот по нраву, — говорила Елена, игриво, будто под мухой, указуя ложкой на кого-то из гостей.

Иван знал наверное, что сестра хмельного в рот не берет и отроду нраву была сурового. Потому сразу проследил взглядом за ложкой и слегка нахмурился: молодец, удостоенный ее внимания, сидел в обществе местных гуляк, но бледный лик его царевичу был не знаком. Поймав взор царского сына, встал он и низко поклонился. Не сводя очей с незнакомца, Иван ответил тем же, за что и получил несколько тычков в бок от царевны Елены.

— Не пристало тебе на молодцов пялиться. Займись лучше девицами!

— Как найду себе предмет, так и займусь, — ответствовал он с усмешкою. — А кто ж это в черном-то?

— Почем я знаю? — зарделась Ленушка и стала шарить по столу в поисках реестра женихов.

Но пергамент уже держала в своих цепких пальчиках Катерина.

— Михаил Ворон, — прочла она, сдвинув брови. — Прибыл с двумя братьями-князьями... Титул-то указан, а про поместья ни словечка. Да и в книгах Стрельцина они вроде не прописаны.

Она бросила пергамент на стол, вперила в брата очи, точь-в-точь как у того, кто открыл пир. Старшая дочь царя, до сих пор ходившая в девках, недолюбливала подобные сборища и завела обычай слишком рано их покидать.

— Веселишься?

— А то как же! Отведай-ка рябчика с брусникою — во рту тает!

Три сестрицы разом на него глянули, и в очах у них появился знакомый блеск, напомнивший Ивану ледяную воду озера.

— Уже отведала. Мог бы и помягче быть. Вот завтра с поваров стружку-то сниму.

— Кнутом, я полагаю?

— По мере надобности. Дело-то нешутейное...

— Окромя тебя, никто не жаловался. (Надо бы все же поостеречься, иначе купанья в проруби не миновать!) Ладно, поговорим об ином... Ты выбор-то уж сделала?

Средняя, Лизавета, окинула взором Ивановых собутыльников и хмыкнула в кулак, что отнюдь не пристало царевне.

— Матушка говорит, будто ты их всех созвал. Верно ль? Иван натянуто улыбнулся.

— Вроде того... Ну так что, Катюша?

— А ничего!.. Был один, в серо-голубом кафтане... да что-то я его больше не вижу.

— А прочие, стало быть, не по нраву? Даже кривоногий Темир?

— Зато тебе, Ванюша, видать, по нраву зимнее купанье, — улыбнулась ему Елена такой сладчайшей улыбкой, будто стекла в варенье подмешала.

Иван сел на угол стола и хлебнул вина для храбрости, понимая, что это уж было последнее предупреждение.

Еленка обычно и не грозится: угрозы у Кати внушительней выходят — благо повыше она да покрепче, — а младшая без предупрежденья действует, потому Иван отодвинул подале от греха стоявшую пред ней на столе миску с творогом.

— Зря ты это, — заметила Лизанька. — Тебе на шапку аккурат украшений не хватает.

— Да сверху бы миндалем присыпать, — добавила Катерина, катая в ладонях заморские орешки. (Бог с ними, с украшеньями, подумал Иван, без глазу б не остаться!)

— Я так мыслю, что и у Сергей Степаныча надежды нет в нашу семью войти?

— Избави Бог! — воскликнула Лиза. — Но ты, поди, об его достоинствах больше нашего ведаешь.

— Ведаю, что скрывать. Да, боюсь, достоинства его не для девичьих ушей.

— Отчего ж не послушать, братец? — Катя высыпала орешки на стол и мечтательно подперла подбородок ладонями (девиц хлебом не корми — дай сплетнями насладиться). — Поведай нам, неученым, покуда не пришла тебе пора в озере купаться.

— Хвастать больно горазд! — выпалил Иван. Сестрицы захлопали глазищами.

— И только-то? — удивилась Катерина.

— Об чем хвастать? — полюбопытствовала Лизавета.

— Начал, так договаривай! — потребовала Елена.

— Об том, сколько выпить может.

— Нашел, об чем хвастать! — фыркнула Катя. — Может, нам с ним потягаться?

Иван краешком глаза увидал, как Сергей, Николай и Павел откупорили новую бутылку.

— Ну-ну! — понукала Лизавета. — Чай, об том, что, сколь ни выпьет, все на ногах держится?

— Не скажи. Иной раз и подносить ему случается.

— Что подносить? — насторожились сестры.

— А уж это что придется — таз али шапку двухаршинную. Да не единожды,неумолимо уточнил Иван и при виде их лиц широко ухмыльнулся. — Ну, пойду к гостям. Про Николая с Павлушей, уж не обессудьте, расскажу другим разом...

— Ты что это, сынок, вековухами сестриц сделать надумал?! Царь Александр в сердцах вышагивал от окна к трону. Сей путь проделал он уж раз триста, ожидаючи студеным утром Ивана-царевича. Царевич смолчал, ибо понял, что батюшка и не ждет от него ответа.

— Ведаешь ли, во что нам обошелся пир намедни, а?!

Так я тебе скажу: в пять пудов серебра — ты и сам столько не весишь!.. Промежду прочим, тех пяти пудов хватило б на приданое одной из твоих сестер, кабы не промотали впустую их! Благодарствую, Иван Александрыч! Низкий поклон тебе!

Царь явно не желал слушать возражений, но Иван все же решил попытать счастья:

— Государь... Батюшка...

Серебристая грива взметнулась вкруг царской главы.

— Покуда это дело миром не решится, запрещаю тебе величать меня батюшкой! Мы теперь не скоро забудем, как ты всех нас в дураках оставил!

У Ивана пересохло в глотке, слова не шли с языка. Как гласят летописи, царский гнев на сыновей в былые времена порой выходил из берегов и для последних хорошим не кончался, как ни каялись после отцы.

— Ваше Величество, пущай они приятели мои, но, Богом клянусь, ни одного из них не пожелали б вы в зятья.

— Да я, олух ты этакой, не о приятелях твоих пекусь, хоть и не возьму в толк, для чего их на пир позвали. Но прочие-то гости!.. Ведь это твои речи, охальник, настроили сестер на такой лад! Кажного князя, кажного боярина, прости Господи, языками изъязвили! Поди-ка сыщи мужьев таким строптивицам! Царь Александр побарабанил пальцами по высокой спинке трона, тяжело опустился на бархатные подушки и стал рассеянно поигрывать жезлом, отчего сын поневоле держался поодаль.

— Князь Олег Ярославич больно тучен! Князь Александр Ярославич больно щупл! Константин-богатырь больно высок, а Мстислав Михалыч ростом не вышел! Борису Ростиславичу бороду бы сбрить, хотя всякому ведомо, что не переживет он сего позору! У Рюрика Юрьевича, сына боярского, напротив, рожа больно гладка, а куда ж ему, бедному, деваться, коль он тебя на два годочка помоложе, вот бороды и не отрастил!

Слушая гневливые речи отца, Иван заливался жарким румянцем — впору залу отапливать Теперь уж не перечь царю, внушал он себе, не то потом во всю жизнь грехов не замолишь.

— Так сам выбери им женихов, — осторожно вымолвил он, не спуская глаз с царского жезла. — А заодно и мне невесту.

— Нарушить слово данное — таков твой совет!

— Коли нужда заставит...

Иван повторил любимую присказку отца, надеясь, что он ему на то не попеняет, однако же заскрежетал вдруг жезл об пол, а царевич мигом отскочил да бежать навострился.

— Так-то! — кивнул Александр Андреевич. — Оно, пожалуй, и дойдет до этого.

Но по лицу его было видать, что гроза миновала, осталось лишь легкое недовольство, хотя и его умные люди предпочитали стороной обходить. Царь откинулся на троне, разгладил усы большим и указательным пальцем, чтоб не висели, а закручивались серебристыми витками над верхней губою.

— Скажи-ка, Иван-царевич, не заприметил ли ты средь наших гостей кого достойного? Не из тех, что на царевен позарились, а из тех, что за ради дружбы к нам явились?

— Купцы жидовские, — ответил не раздумывая Иван, — да торговцы из халифата. А еще татары кривоногие в халатах, что с убиенных сняты. Да двое... нет, кажись, трое молодцов, незнакомых мне. Князьями нареклись, да только сам Стрельцин не ведает, в каких владеньях те князья обретаются. Ну и, ясное дело, князья великие, коим на наше царство...

— Остерегись, Иван! — Царь сурово глянул из-под мохнатых бровей и выбил частую дробь на подлокотнике престола. — Остерегись! Не время шутки шутить, клянусь Васильем Блаженным! А за приметливость хвалю. И верно, торговцы, да не из Хазарского халифату.

— Откуда же?

— Сам знаешь — из Киева да Новгорода. Аль из Новгорода да Киева. Прибыли поглядеть, как мы престолонаследие обеспечиваем да приданое копим. И на том тебе спасибо, что не донесут они великим князьям ничего утешительного!

— Ежели те соглядатаи все еще в стенах града, — процедил Иван, — так разыскать их, поснимать головы с плеч, просолить-прокоптить да и послать тем, кто приказал им тут вынюхивать. Обиды мы никому не хотим, но пущай знают, что за нами доглядывать не след.

От слов сих у царя едва язык не отнялся. И ведь не шутейно говорит молодец. То ль не по себе ему сделалось после отцовской выволочки, то ль еще какая заноза в сердце застряла — поди разбери нынешнюю молодежь! Надобно челяди наказать, чтоб глаз не спускала с царевича. И уродится же дитя с этакой буйной головушкой!

— Однажды по неразумию мы уж чуть было не сотворили подобное. Но пойми ты: великие князья того от нас и ждут. Давненько губы-то раскатали на Хорлов — не так, чтоб честным пирком да за свадебку, а силой покорить нас думают. Юрий да Михайловичи не промешкают снарядить против нас войско, ежели мы станем им посылать копченые головы их челядинцев. Ты, сынок, хорохорься, да знай: для вызова сила надобна, а у нас ее нету, даже заручись мы подспорьем Золотой Орды.

— А ты не желаешь с татарами якшаться?

— Упаси Бог! — скривился Царь. — Но князь Юрий и Борис с Павлом новгородские про то не ведают. С чего, думаешь, наслали они сюда своих соглядатаев?.. Чтобы про всякую мелочь им докладывали. И те им донесут: видали, дескать, на православном пиру хана Мангую Темира, и сидел он со мною за одним столом, аки союзник.

— Так это все Стрельцин удумал?

— Он. А что с того?

— Да так. Любопытствую, верно ль угадал. Узнаю повадку первого министра.

Царевич вспомнил не краткую свою беседу с Дмитрием Васильевичем. Какую же выгоду видит для себя Стрельцин в союзе с Золотой Ордой, может, он лишь для виду с Темиром дружбу решил свесть?

Великий пост выдержали, как подобает добрым христианам. Настал светлый праздник Пасхи. Куличей напекли с изюмом да орехами, из свежего масла овечек налепили, пасху на сливках заквасили да заложили в форму со святыми крестами по бокам.

Ну и за пирами, конечно, дело не стало, новые женихи понаехали. А толку-то не боле, чем в пиру на масленице. Много серебра перевел царь Александр, а дело не подвигается — и детей не обженил, и в долги влез.

На сей раз великие князья Киева и Новгорода сами явились — наушников посылать не стали. Да на месте и проведали, что от соседей да от хана подспорья Хорловскому царству нету никакого, так что ежели и встретят они отпор притязаньям своим, то лишь друг от друга. Вот тогда-то всему честному люду Хорлова стало ясней ясного: грозы надвигаются, только что неведомо, с какой стороны первого удара ожидать...

Но грозы не торопились, ежели не считать тех двух, что унесли с собою старших дочерей царя. Часы складывались в дни, дни — в недели. Вот уж и первый снежок укрыл пушистой пеленою цветы, травы и осеннюю листву. И побелел весь кремлевский сад.

Елена уж и не помнила, когда гуляла последний раз с сестрами в том саду и мечтала с ними вместе о дивном явленье суженого. Но иной раз долгими зимними вечерами, под уютный треск поленьев в русской печи, нет-нет да и затеплится в ее душе надежда. Потому ходила Ленушка всякий день прибранная, да разодетая, да нарумяненная, насколько позволяли заведенные царем строгие порядки.

Иван-царевич был доволен, что свадебная суета сия до поры до времени его стороной обошла. Но знал: едва сбудут с рук Елену, и до него черед дойдет. Оттого каждый миг старался так прожить, будто он последний в вольном его житье.

И он-таки наступил, правда, не днем, а к ночи ближе, когда взнузданный метелью ветер Сварога стонал под застрехами да силился сдуть позолоту с купольных луковок. Все царское семейство собралось в малой приемной зале, где стены для тепла были деревом обшиты и увешаны коврами, не упускавшими жар от большой печи. Царица с Еленою сидели за рукодельем под тихий наигрыш гусляров и сказ былинника о Добрыне Никитиче. Иван, к стыду своему, проиграл отцу в шахматы. Начал было вновь расставлять фигуры в надежде отыграться, как вдруг невесть откуда всю доску снегом замело.

Поглядел царь-батюшка на эту порошу, перевел взор на Ивана и ухмыльнулся в бороду (царевич решил поначалу, что в насмешку за то, как ловко в шахматы его обставил), а потом и вопрошает:

— Ленушка, ты как там нонче, пригожа ай нет? Ответом ему стали грохот упавшего столика для рукоделья да приглушенная брань, коей царевны успели обучиться с той поры, как появился у них младший брат.

А наверху, словно падающий снег, крыша разошлася и в проем на обындевевших крыльях спустился ворон, черный, как ночь за окном. Грянулся он об пол, полыхнуло пламя, опалив золотом распростертые черные крылья. Грянулся другой раз и третий, да так, что огонь до самой дыры в потолке взметнулся. Переведя дух, увидали все, как птица оборотилась пригожим молодцем. Одет он был в черные шелка да парчу, расшитую тончайшей серебряной нитью, отчего чернота еще черней казалась, а заместо меховой опушки у ворота да на рукавах красовались вороньи перья.

Сокол быстроглаз, Орел силен, а этот сразу видать — мудрец. Темные глаза на бледном лике обежали залу и остановились на Елене-царевне. Улыбнулся молодец, подбоченился. Засим последовали поклоны родне, Ивану последнему. Низко поклонился, но с достоинством, как одна особа благородных кровей кланяется другой.

— Будь здоров на многие лета, Иван-царевич. Бывал я у тебя гостем, а ныне сватом явился. Желаю посватать сестру твою, Елену-царевну.

— Бывай и ты здоров, Михаил Ворон. Из троих братьев я тебя одного запомнил. А что до просьбы твоей, — он сделал приличествующий кивок в сторону царя, — так вот он, наш батюшка, с ним и толкуй... Да и у сестры не грех спросить.

Хотя чего там спрашивать?.. Очи Елены убедили всех в том, что ее слово уж сказано. И Михаил обратился прямо к царю:

— Ваше Царское Величество, я — Михаил Чародеевич Ворон, князь Темного Леса. Прошу дозволенья взять в жены дочь вашу, ежели, конечно, я ей люб.

Царь Александр с улыбкою протянул ему руку.

— Ну что же, князь Темного Леса, я ее не неволю. Будьте счастливы, дети мои!

— Как счастливы братья твои с моими сестрами, — подхватил Иван и, желая опередить главного управителя, прибавил со вздохом: — Один я бобылем остался.

Князь Темного Леса лукаво глянул на него и хотел было что-то сказать, но дверь внезапно растворилась, и на пороге вырос взопревший, невзирая на зимнюю стужу, челядинец. Иван-царевич, будто в отместку, и ему не дал рта раскрыть.

— Двадцать пудов золотом, так?

— Так, Ваше Высочество, — с низким поклоном ответил тот.

И, как прежде, бесшумно сомкнулся потолок терема, а Иван, усмехаясь, начал стряхивать снег с шахматной доски.