Хроника раскрытия одного преступления

— Такое преступление никто не совершает, если знает, что о нем станет быстро известно. Это уже логика.

— Но скрыться… я же принял решение…

— Так для чего тогда вы приготовили заранее орудия убийства? Вилы покупали?

— Ну, это так, на всякий случай инструмент мы заготовили.

— Когда Мезис сел в машину, у него было что-нибудь с собой прихвачено?

— Да, у него в сумке был ломик, а еще были… там если кровь… тряпки.

— Вилы он тоже взял?

— Вилы… у меня были.

— Ясно. В чем вы себя еще не признаете виновным?

— Инкассатора убивать мы не собирались. Вернее, я не собирался убивать. Это он так предложил, а я говорю: это не годится.

— Выходит, инициатором такого плана — убить шофера и инкассатора — был Мезис?

— Ну, просто разговор, это не план был, потому что я сказал, что это никак не годится, никак не пойдет…

— Каким же образом вы надеялись завладеть деньгами?

— Ну оглушить немножко инкассатора я лично думал…

— Хорошо, оставим это. На несколько вопросов я ответа так и не получил. Во-первых, почему у вас родилась мысль совершить преступление?

— В связи с моими личными неприятностями… женитьба, можно сказать, неудачная… то есть не то чтобы неудачная, но не такая, как надо бы… Ну, потом заходили там дружки. Гляжу, на углах стоят, сшибают копейки. Думал, не дай бог, и меня такая участь ждет… Ну вот, если с юмором подойти, решил миллион, как говорится, отхватить. И отхватил…

— Хотели иметь много денег?

— Нет, не хотел я много денег. Деньги вообще не радовали. Не только не радовали, вообще не знал, что с ними делать даже… Я хотел чего-то нормального. Хотел мать забрать. Мама должна была на пенсию пойти, и я так собирался к этому времени начать жить нормально… Уехал бы куда-нибудь в глушь… в какой-нибудь бедный колхоз. Работал бы хоть конюхом, писал бы книжки для детей.

Тут даже нашему невозмутимому Раупсу явно сделалось муторно.

— С картинками? — едко произнес он. — Так и в протокол занести? Что убили ради мамы… И желая в дальнейшем писать детские книжки?

Нет, не открывался Красовский! Остался за семью замками со всей своей судьбой и психологией. И Раупс не виноват: поди-ка добейся правдивости от подследственного, который принципиально «не видит», когда его уличают, и без устали плетет самые гнусные нелепости!

Тусклое лицо, бормочущий голосок. Если отвлечься от содержания и определить интонацию, то ближе всего его речь походила на тягучий, нудный разговор о плохой погоде. Непробиваемое лицемерие. Маска. Внешняя оболочка. Защитная окраска. Вроде бы правильно, так оно и называется. И однако что-то здесь не то, определенно не то! Что же должна маскировать эта маска и что такое сокровенное и тайное призвана она защитить от взора следователя?

Ну, к примеру, хотел денег. Это ж очевидно. Да и велика важность, раз все равно грозит высшая мера. Признайся он сейчас еще в пяти убийствах — будет ему та же высшая мера! Не две, не три — одна и та же. К чему, спрашивается, столько усилий?

И начали мы подумывать: а есть ли что-нибудь там, под внешней оболочкой? Вдруг да вообще пусто?! По укоренившейся привычке мы непременно ищем человека. Хоть остатки человека, хоть какую-никакую растленную, но душу. Но в конце концов у всякого правила бывают исключения. Не ищем ли мы нечто отсутствующее?

Решили принять как гипотезу: взамен души у Красовского нуль — и, исходя из этого, отбирать и монтировать материал. Если ошибемся, впереди еще суд окончательная проверка всему…

Разительно несхожи были Мезис и Красовский на следствии. Красовский практически не изменился, не стронулся с позиции, занятой после задержания. Те же самые повадки, постная мина, понурая поза, напускное смирение с оттенком детскости: не судите строго, вы дяди взрослые, а я мал, несмышлен, не мудрено, что ошибся. Ему было около тридцати.

Мезис претерпел коренную ломку. Он вошел в кабинет Раупса каменным истуканом, и даже правдивость его производила отталкивающее впечатление, потому что правда была чудовищна, а рассказывал он ее с ледяным равнодушием.

Но от допроса к допросу совершались сдвиги. С лица Мезиса исчезла алкогольная одутловатость, оно постепенно пробуждалось, появилась мимика, отражавшая проблески сознания и эмоций. Прежде гладкая и монотонная речь его начала спотыкаться на подробностях. Не из желания утаить. Следя за ним на экране, вы физически ощущали, как он заново (и по-новому) переживает эти подробности — и утрачивает равнодушие. И обретает способность чувствовать, страдать, раскаиваться. В нем просыпался человек. Теперь его правдивость невольно подкупала, и тон Раупса делался иным не только «ради кино»…

— Красовский утверждает, что у него не было намерения убить Карпова и что это сделали вы по своей инициативе. Так ли это?

Мезис недоверчиво вскинул глаза.

— Нет. Это не так…

Повисла пауза. Мезис переваривал услышанное и недоуменно:

— Зачем же тогда вилами… — и опять пауза, и те страшные мгновения словно вновь протекли здесь, в кабинете следователя. — Зачем вилами колоть его в грудь… несколько раз?

— А кто колол?

— Николай колол. И я колол.

— Значит, заранее у вас была договоренность убить шофера такси?

— Ну конечно. А то, что Красовский говорит, что мы не собирались его убивать, — это ложь.

— Как вы думаете, почему он так ведет себя, почему сваливает на вас вину?

— Почему?.. Не знаю… я удивляюсь этому… Может быть, потому, что ничего не получилось?..

— Вы дружили с Красовским?

— Да, — помолчал и уточнил, — то есть мне казалось.

По лицу Раупса скользнула тень сожаления.

— Он был для вас авторитетом?

Конечно был, еще бы! Лет на пять старше и несравненно хитроумнее, Красовский бесспорно подчинил Мезиса своему влиянию и увлек перспективой сказочного богатства.

— Вы доверяли суждениям Красовского? — повторил Раупс, видоизменив формулировку.

Так естественно было ухватиться за возможность хоть чем-то оправдать себя: да, поддался влиянию Красовского, он втянул, соблазнил. И это не противоречило бы истине. Но Мезис уловил скрытый смысл вопроса и не принял «подсказки» следователя.

— Винить некого. Только себя, — ответил он после тяжкого раздумья.

Судьба Мезиса до ужаса проста и примитивна. Мы и рады бы проанализировать его психологию, определить этапы деградации личности, но в этом просто нужды нет — весь путь Владимира Мезиса к преступлению чуть ли не целиком укладывается в один глагол «Пил». Непрерывно пил с детства и до того дня, как взял в руки вилы.

По-настоящему он протрезвел только за решеткой. И тут в голове его медленно заворочались мысли. О жизни. О смерти. О том, что он человек. И о том, почему поступил бесчеловечно…

И вот с одной стороны был Инар Карпов. Его дети, жена, мать. Трагедия. С другой — Владимир Мезис. Тоже трагедия. Конечно, трагедии несравнимые, несопоставимые, спору нет. И все-таки!.. Сколько бы мы ни твердили себе, что Мезис злодей, убийца, все равно его было жаль. Возможно, кого-то это удивит, даже разгневает. Но кто-то и поймет нас, прочтя выдержки из последних допросов Мезиса и Красовского.

— Как вы полагаете, почему Красовский выбрал в сообщники именно вас?

— Ну… все-таки он у нас бывал… Видимо, доверял мне…

— Красовский, почему вы выбрали в соучастники Мезиса?

— Я хотел один на это дело решиться… Как раз уже решил… Собственно говоря, не решился, а так у меня мысли крутились. Потом смотрю, он что-то так, не работает, от милиции скрывается. В смысле, не скрывается, но так… Да просто я его мало знал и, как говорится, знал, что он на все способен, что ли, или как бы выразиться…

— Мало знали, но знали, что на все способен… Откуда у вас такая жестокость, с которой вы убивали Карпова?

Вопрос не задевает Красовского даже «по касательной».

— Ну… это все стихийно, случайно получилось. Вот. И невольно. Так я это подразумевал. Так…

— Объясните, Мезис, откуда у вас та жестокость, с которой вы убивали Карпова?

Мезис молчит. Долго молчит, весь ушел в себя. И вдруг, подняв глаза, как открытие:

— Все-таки не так просто убить человека… Как я себя знаю, я жестокостью никогда не отличался. Я отличаюсь жестокостью, только когда в пьяном состоянии. Но и тут до такой степени никогда… — Сухое подавленное рыдание. Тут, видно, капля за каплей, конечно, и набралось… Не могу объяснить… Эти пьянки. Да, наверно, пьянки.

— Что вы можете сказать о Красовском?

— Интересный человек был…

— Почему вы говорите «был»?

Что тут ответишь? «Потому что его скоро расстреляют, и меня тоже»? Язык не поворачивается. Мезис говорит другое, на горькой и звонкой ноте:

— Я тоже, может, был интересный человек!..

— Как вы можете охарактеризовать Мезиса?

Бегающие глазки Красовского останавливаются, он смотрит в сторону (не ведал, что прямо в объектив), и взгляд приобретает высокомерное выражение.

— Как охарактеризовать? Что для дома, для родины, как говорится, для людей полезного, мне кажется, он ничего не приносил и не принес бы. Так кажется. Это я всю жизнь работал фактически…

— Красовский говорит, что вы не могли для людей и для родины ничего дать и не дали.

Мезис напрягается, словно превозмогая боль. Согласиться, что ты с рождения, изначально не был способен ни на что доброе?

— То, что я не дал, — да… Но почему я не мог дать?!

— Как вы относитесь к тому, что совершили, Красовский?

— Что это же никуда не годится, ясное дело. Это самое, что ни есть… особенно в наше время.

(После допросов Красовский придирчиво слушал запись своих показаний. Было видно: иногда доволен собой, иногда — нет. Прослушав «никуда не годится… особенно в наше время», одобрительно кивнул: «формулировка» понравилась.)

— Как вы относитесь к тому, что совершили, Мезис?

Мезис берет со стола коробок спичек, секунды две смотрит на этикетку, повернутую вверх ногами.

— Днем я еще как-то держусь, — тихо говорит он. — Потому что в камере мы сидим вчетвером. Там то шахматы, то шашки, домино, книги. Туда-сюда, как-то отвлечься можно… Но ночью… Мне ребята все время утром говорят: опять кричишь!

— Почему же вы пошли на это преступление?

— Если бы я на один день протрезвел, я бы ни за что не пошел!

Теперь и Раупс молчит. Только пальцы Мезиса медленно вертят спичечный коробок, и бряканье пересыпаемых спичек кажется неестественно громким.

— Желаете что-либо сказать в оправдание себе?

— Что мне говорить, когда человека убили.

— Не один же убивали.

Не спасательный круг предложен — тонкий прутик, но, по пословице, утопающий должен хвататься и за соломинку. Мезис не хватается.

— А может, я убил, может, мой удар был смертельный?.. Да, это может быть.

— Конечно, жить хочется… — Брякают, брякают спички. Но вот и они стихли. Гнетущая тишина. Потом судорожный вздох: — Но человека все-таки убили. Отвечать нужно! — И коробок падает на стол.

Рука Раупса выключает магнитофон. Все. Самый последний допрос окончен.

Сказано немного (если перевести на количество фраз), но разговор томительно длинный; по одному рождаются слова, и каждое стоит раздумий и мучений.

Так жестоко и объективно осудить себя мало кто способен. Преступник, даже кающийся, всегда ищет оправданий и стремится вызывать сочувствие у других. Это психологически понятно и закономерно: как жить, испытывая к себе отвращение и ненависть? Единственное спасение — переложить на кого-то хоть долю ответственности за содеянное, найти какой-никакой довод в свою защиту!

Жалеть себя и стараться за что-нибудь спрятаться от окружающих, от собственной совести — поголовное свойство нарушивших закон и наказанных. Мезис в этом отношении являет собой редчайшее исключение.

«Я тоже, может, был интересный человек!» Нет, не был. Но мог быть. Мог. Тем горше, что этого не произошло, что человек не состоялся…

Второй раз мы приехали в Ригу в начале лета. Город зеленел и цвел всяким свободным от асфальта клочком земли, пахли клеем свежие афиши: «Выставка янтаря»… На послезавтра был назначен суд над Мезисом и Красовским.

Киногруппа готовилась к съемкам. Зал Верховного Суда республики продолговатое помещение, в одном торце которого располагались двери, а в другом огромное, во всю стену окно — был удобен для операторов.

Девять дней длился процесс, и девять дней тихо жужжали камеры и магнитофоны. Самый зоркий наблюдатель не сумел бы заметить и упомнить всего, что запечатлели они на пленку. Живые, неповторимые голоса людей, взволнованный ропот или затаенное дыхание зала, мгновенно отзывавшегося на происходящее в суде, и удивительный по разнообразию и выразительности калейдоскоп лиц. Родные и друзья Инара Карпова, инкассатор, пострадавший возле «Турайды», мать Красовского, его подружки Зубари и Яковлева, вереница свидетелей, бесстрастный прокурор, родственники Мезиса, жена Красовского… и двое на скамье подсудимых, ожидавшие возмездия.

А если бы они предвидели, что оно неизбежно? Если бы могли заглянуть вперед и увидеть себя вот такими, сидящими за невысоким барьером, который отделяет от мира безнадежной глухой стеной? Попали бы они тогда на эту скамью?

Конечно же, нет!

Доставленный инспектором Крамаренко в штаб Красовский, еще не зная об аресте Мезиса, обронил характерную фразу: «Милиции просто повезло». Подобно большинству преступников, он считал, что ловят других — не его. Стоит только хорошенько все обмозговать и исполнить железной рукой, без нервов, — считай, удача в кармане.

Что ж, он проявил и изобретательность, и хитрость, и даже когда Мезис спасовал и развалил тщательно продуманный план, у Красовского хватило злой решимости и хладнокровия действовать до конца в одиночку. И все же он пойман.

Давайте проделаем мысленный эксперимент. Допустим, Крамаренко «просто повезло», когда он заметил и — даже вопреки сомнению шофера — опознал убийцу. Допустим, Слока ведать не ведал, что к Ирене Зубари захаживает Красовский, и не спугнул бы его своим неожиданным появлением. И с языка Красовского не сорвались бы слова о знакомой женщине из магазина. Или женщина эта не повела бы себя так искренне и порядочно. А еще раньше приятель не крикнул бы Красовскому при инкассаторах: «Здорово, Коля!»

Пусть так. Оставим только место происшествия, приметы и тех свидетелей, которых уже не сочтешь случайными.