Спроси заклинателей духов

— А-а… — догадался я. — Наягнек, наверное, тебя благословил, а Коравье ревновать стал… дело ясное.

— Не знаю, — признался Керго.

— А кто из вас сильней — ты, Коравье или Наягнек?

— Наягнек — Великий… Зачем спрашиваешь? Я не спрашиваю, зачем ты пришел?

Я смущаюсь и молчу.

— Ты ищешь Эмуль. Ее нет, она на побережье… Скоро придет… оттуда, — он показал рукой на восток. — Туда ушла на вельботе… Скоро вельботы придут. Каждый год ты приходишь, зачем? — лукаво улыбается старик. — Дом твой далеко, а ты приходишь?

— Мы тут работаем неподалеку.

— В прошлом году не работали и в позапрошлом не работали, а ты приходил.

— Не работали, — соглашаюсь я. — Передай Эми, что я приходил.

— Она и так узнает.

— Откуда?

— Имаклик скажет, — кивнул он в сторону старухи. — Женщины…

— Понятно. Пусть скажет. Я к ней приходил, к Эми.

— Ты не увезешь Эмуль?

— Нет… одна жена у меня была, — смеюсь я.

— Ну и что… Вам же можно… много, — намекает он на мое татарское происхождение.

— А вам? — намекаю ему на его прошлое.

Легкая улыбка вспыхнула вдруг на его лице и затерялась в морщинах.

— Не увози, — серьезно сказал старик.

— Знаю… нельзя ей в городе.

— У тебя другие дела… — внимательно посмотрел он на меня. — Не она, у тебя другие дела.

Я опять поразился его всевидению.

— Да, — согласился я. — Мне идти дальше, только я не знаю, как лучше.

— Хорошо, ты не забываешь друзей… Ты Юрия ищешь? Да?

— Да…

— Ему плохо… найди его…

— Ты поможешь, Керго?

Он молча кивнул:

— Когда пойдешь?

— Сегодня. Чай вот попью — и тогда.

Я никому не говорил, что ищу Юрия. Керго просто понял меня. Месяц тому в поселке, куда я на три дня вырвался за продуктами для нашего полевого отряда, встретились мне рыбаки из совхоза. Они все и рассказали.

Юра Ровтын — моторист совхоза — возвращался из поселка вместе с двумя товарищами на лодке-дюральке. Залив был спокоен. Небольшое волнение застало их уже у самого дома. Здесь лодка и перевернулась. Никто из троих плавать не умел. Удалось спастись одному Юрию, и то чудом. Его и считали виновным — и потому, что сидел за рулем, и потому, что спасся. Не мог он вынести молчаливого осуждения односельчан, не мог вынести собственной причастности к смерти своих товарищей — ушел из села на побережье — изгоем живет на скалах, говорят, промышляет моржей.

Жена его Мэри разделила позор и горе, ушла из села, не сказав куда никому, даже мужу. Когда Юрия простят, она вернется. Только надо сначала найти Юрия и надо, чтобы его простили.

Сколько с Юрой на его вездеходе мы колесили по тундре! И весной, когда завозили продукты оленеводам на отелочную кампанию, и зимой, когда помогли пастухам в перекочевках, и осенью, когда ездили по бригадам и собирали детей в интернат перед началом учебного года. Мы с ним старые товарищи, разве можно его бросать… Когда я болел, приходил он ко мне в больницу, легкую кухлянку из неблюя подарил, чтобы я не простужался больше в тундре. Ах, Юрий, Юрий! Не верю я, что пьяные они возвращались из поселка — Юрий совсем не пил… Разве что иногда, совсем немного, и то почему-то любил шампанское, чего мы никак не понимали…

— Надо идти по камням… на мыс Эрри, — говорит после чая Керго.

— Там не пройти… надо морем…

— У тебя лодки нет… — отвечает старик. — Лезь на скалы. Иди по самому верху… Гляди вниз… может, найдешь… он там, я знаю… больше ему негде жить… на мыс Эрри иди…

— Попробую…

— В камнях ночевать можно, — советует Керго. Я понимаю, это совет на тот случай, если я до ночи не отыщу Юрия.

Пропало солнце, и вдруг пошел тяжелый мокрый медленный снег. На Чукотке снег выпадает всегда сразу, неожиданно. Этот августовский еще растает, будет много теплых дней, но сейчас от океана потянуло холодом, хотя и было безветренно. Керго пощупал мою куртку, я его понял.

— Не надо, она теплая, спасибо.

Старик не стал приносить другую и продолжал сидеть у костра. Мы налили по кружке чаю. Вышла Имаклик, махнула рукой, звала в дом.

— Хорошая женщина, — улыбнулся старик, — всегда молчит.

— А если собираются женщины?

— О! — засмеялся старик.

Все ясно.

Шел снег, и я рассказывал о Жукове.

Старик слушал внимательно, он принял беду моего друга как мою.

— Что делать? — спросил я Керго.

Он молчит.

— У вас большая работа… женщина мешает… Юрий тоже один…

И опять замолчал надолго.

Безбрежный черный океан тихо плескался у костра. Мы молча смотрели на горизонт, туда, откуда плыли тяжелые белые льды.

И понял я нехитрую философию заклинателя духов, простую, как все сложное в жизни. Надо делать до конца главное дело, не размениваясь на суету, подстерегающую нас каждодневно. «Великий охотник не должен быть одновременно…» — вспомнился мне Наягнек… Неужели мы ничего не можем делать по-настоящему? Неужели все вполовину, все на эрзацах? По-настоящему любить, по-настоящему ненавидеть, по-настоящему пить мы тоже не умеем? Устали? Или по-настоящему не хотели? Отвыкли или боимся транжирить остатки души? А вдруг транжирить-то нечего? Вдруг там давно пусто, серединка-наполовинку, на счету ничего нет и кредит взять негде? Может, отсюда все беды?

— Кончишь работу — приезжай, — напутствовал Керго.

— Хорошо…

— Юре скажи, пусть возвращается… люди просят… моржи уйдут — пусть возвращается…

— Скажу.

4

Иду высоко над морем, осторожно прыгая с валуна на валун, цепляясь руками за камни — все кругом в мокром снегу. С высоты видно, как в прозрачной воде играют лахтаки. Их много, и они резвятся в воде, сверкая белыми животами. Идти трудно, берег сложен из огромных, величиной с дом, гранитных глыб, весь берег — сплошные гранитные развалы, иногда между камней приходится ползти. Перчатки промокли.

К вечеру снег прекратился, но подул ветер. Значит, я уже повернул за оконечность мыса. Где-то тут конец пути, где-то тут должна быть палатка, надо только забраться повыше, чтобы лучше был обзор. Несколько раз кричу — да кто при таком ветре и шуме моря услышит?

Решаю спуститься к морю: недалеко лежбище моржей, маленькое лежбище — голов на сто, они всегда сюда приходят, значит, и Юра должен быть неподалеку. Но спускаться еще труднее, чем идти, а я в пути целый день, без чая — только галеты с сахаром и снегом.

С каждым метром спуска меняется обзор, и вскоре я замечаю тоненький дымок небольшого костра.

Вообразите себе, что вы находитесь у подножья сопки, только вся сопка не монолит, а состоит из многотонных обломков и валунов. Все это висит у вас над головой, а вы стоите на относительно плоском камне площадью в два квадратных метра. Здесь можно поставить примус. На соседний камень можно положить припасы и канистру с пресной водой. Жить же — негде. Тогда вы лезете метров на двадцать наверх и ставите боком брезентовый тент, заменяющий палатку. Почему боком? Потому что ровного пространства нет и вы выбираете такое место, чтобы потолком и одной из стен импровизированного жилья тоже служили камни. Жить в таком положении мудрено, но можно. Единственное ровное место — кусочек галечного пляжа в несколько шагов длиной — занимает дюралевая лодка.

— Зато здесь охота хорошая, — говорит Юрий, — и отличное место для наблюдений. Вон там, в стороне, моржи вылезают на камни. — Юрий достает кухлянку и меховые брюки, чтобы я переоделся. А мою мокрую амуницию мы сушим на костре из остатков толстой доски, зажженных с помощью паяльной лампы.

Вареную моржатину мы едим с чесноком и запиваем горячим чаем.

— Вчера и сегодня не охотился, не подплывают моржи. Завтра приплывут. А на лежбище охотиться нельзя, испугаются они. Там стрелять нельзя, надо копье. А копья у меня нет.

— Тут и камни чесноком пропахли, какие уж моржи!

— От простуды ем, — объясняет Юра. — Полезно. — А сам улыбается. Он рад встрече. Он в водонепроницаемой куртке, откинул капюшон, голова не покрыта. Уходя в горы, наверное, постригся наголо. Сейчас весь его ежик на голове будто обсыпан снегом.

— Совсем ты седой стал, — говорю Юре.

— Да и у тебя тоже оленьей шерсти прибавилось, — замечает он.

— Годы идут… чего уж там…

Мы вспоминаем все события, важные для нас с последней встречи. Неторопливо обмениваемся новостями. И я рассказываю о своих делах, — значит, о Жукове тоже.

— Убитый морж не всплывает, — задумчиво говорит он.

— Надо гарпунить, чтобы держался на пых-пыхах, — вставляю я.

— Угу, — улыбается он.

— И битую посуду не надо склеивать, да?

Я понимаю, на все случаи жизни нет рецептов. Но ведь вот Юру обидели — и он ушел. А мог и не уходить. Он испивает чашу до дна. А Жукову оскорбления мало, ему еще нужны унижения. Никто этого понять не может, ни я, ни Керго, ни Юра Ровтын.

И Юра говорит о том, что вот надо бы отряду сначала работу закончить, потом Жукову самому легче будет решать. Наверное, он прав. Нельзя оставлять работу и товарищей ради своих дел. Все просто.

— Мне завтра надо быть в поселке.

— Я отвезу тебя на лодке на ту сторону залива, оттуда дойдешь быстрее.

— Хорошо.

Юра топором расщепляет доску, подкладывает дрова в костер, не экономит топливо.

— У меня там еще доска есть, толстая.

— Где мясо хранишь?

— В камнях, — показывает он. — Там еще лед. Хорошая яма.

— Вельботы придут и заберут, — говорю я.

Он молчит. Он не знает, когда придут вельботы. И придут ли.

— Кончишь охоту, возвращайся… Керго сказал, люди просят… Моржи уйдут, и возвращайся.

Он молчит, но в глазах его затаенный интерес и тревога.

— Мэри будет уже там, дома, — понимаю я его молчаливый вопрос. — Керго послал Эмуль за Мэри. Эми вернется вместе с Мэри. Никто не виноват, все знают. Люди просят, сказал Керго.

Горе одних стало бедой других и заботой всех.

— Утром будет погода, — вздыхает Юрий. — Я отвезу тебя на ту сторону.

Подниматься к тенту неохота, и мы кемарим у костра до утреннего солнца.

5

Дело шло к вечеру, в доме царило веселье и шум. Оба Саши раздобыли в райгру на время гитару и теперь орали невообразимыми голосами, но лихо, местную песню весьма оптимистического свойства:

Подожжет синица море И на сопке свистнет краб, — Вот тогда на наше горе Из райгру разгонят баб!

Жуков слушал и скептически улыбался, глядя на подвыпивших ребят. Он рад был моему скорому возвращению.

Она вошла тихо, неслышно, никто и не заметил, никто и не услыхал, когда она стучала.

— Эми! — первым бросился я к ней, сразу давая понять ребятам, чтобы не было никаких бестактностей, чтобы они следили за собой, чтобы хоть репертуарчик свой сменили наконец.