Костры миров (сборник)

– Майор Мюллер прав. Б этой стране, прежде всего следует уничтожать знахарей и кузнецов!

– А если бабинга ничего не подсыпал в мясо? – спросил я. – Мы ведь едим из одного котла. Если бабинга что-то подсыпал, почему это на всех подействовало по-разному? У меня, например, болит голова, а Буассар ослеп…

Я не стал продолжать.

Я не знал, как сказалось отравление на Ящике и капрале. Но, видимо, какого оно на них сказалось, иначе они заставили бы меня договорить.

Взяв несколько банок пива, я вернулся к французу.

– Усташ! – схватил он меня за руку. – А моя слепота, она может сойти за полную потерю зрения? Я могу потребовать по Договору все сто процентов?

– Наверное, – сказал я, и Буассара это несколько успокоило.

По крайней мере до вечера француз протянул без особых ухудшений.

Зато я, очнувшись после тяжелого послеобеденного сна, задохнулся.

Запахи!

Я приподнялся на локте, боясь резких движений, но головной боли не было, как не было вообще никаких плохих ощущений. Я даже испугался – так хорошо может себя чувствовать, наверное, только мертвец. Только вид француза, даже во сне дергающего головой, отрезвил меня.

И я сразу и по-настоящему ощутил запахи.

Ничего такого прежде я не испытывал.

Деревья и кусты, трава и камни, металл, брезент, оружие, пустые банки из-под пива – все обрело неожиданную способность источать запахи. Мир просто исходил запахами. Жадно поводя ноздрями, я вбирал в себя тропическое неистовство – влажную духоту, душную сырость, пряность невидимых орхидей и сотен других, мне неизвестных растений; заплесневелые и чистые ароматы, и ароматы прекрасные и отвратительные.

Конечно, такую чувствительность нельзя было назвать нормальной.

Но, даже думая так, я не переставал жадно узнавать, ловить все новые и новые запахи и ароматы. Несмотря на их чудовищное разнообразие, я легко отделял один от другого, угадывал, ловил легчайшие полутона, сразу узнавая – относится данный запах к какому-то живому существу или он, скажем, исходит от оброненного кем-то патрона?

Еще я заметил, что вижу над предметами таинственное свечение.

Например, над белыми цветами орхидей это свечение было голубоватым, а желтая нежная травка, обычно такая незаметная, испускала пепельный свет.

Я будто попал в другой – неистовый, странный мир, пугающий, но не отталкивающий.

– Иди к нам, Усташ!

Капрал и Ящик сидели рядом у костерка, метрах в пяти от джипа.

Запах брезента, углей, потной одежды густо мешался с ароматами орхидей, мятой травы, бензина.

– Взгляни на оборотня, Усташ.

Не знаю, что и как они видели, – я, например, увидел ураган вспышек.

Оборотень пылал, как обломок радуги.

Он сверкал, как мощная маячная мигалка в ночи, как звезда в пустом небе.

Тысячи и тысячи светлячков, привлеченные его пожаром, толклись над ним в светящемся хороводе, как крошечные планетки вокруг сияющего светила. И я, бывший усташ Радован Милич, профессиональный рейнджер, замер, как гимназистка, вдруг вспомнившая давно исчезнувший в прошлом выпускной бал.

Светлячки толклись над пылающим оборотнем.

Я почему-то подумал: а может, это создание вовсе не с Земли? Может, этот оборотень упал к нам с неба? Может, его занесло к нам из других пространств? Может, и он видит нас в нежных красках и запахах?

Капрал у костра шевельнулся.

Будто испугавшись, запахи на мгновение погасли, но тут же вспыхнули с новой силой. Среди них появилось много новых, незнакомых, каких я прежде не слышал. Были среди них и враждебные, их я сразу отторгал. Были и такие, что пугали меня, но главное, я это понял, весь этот праздничный разлив запахов был напрямую связан с состоянием оборотня.

– Ты когда-нибудь слышал о чем-то таком, Усташ? – потрясенно спросил капрал.

Он сидел прямо в траве, поджав под себя скрещенные ноги, сложив руки на груди. Я отчетливо различил на левом запястье следы тщательно сведенной татуировки.

– Ты говоришь о запахах?

– О каких запахах, Усташ? Звуки!

В голосе капрала прозвучало такое торжество, что сперва я решил – капрал пьян. Как я ни напрягал слух, я ничего не слышал, кроме бесконечного, скучного, как прибой, звона цикад.

Я так и сказал:

– Цикады.

– Заткнись, Усташ! – возмутился капрал. – Эти цикады только мешают. Ты вслушайся! Вот… – Он странно наклонил голову и, выпятив узкие губы, полузакрыл глаза. – Ты слышишь?.. Это какая-то мелкая птичка… Совсем крохотная… Села на ветку… Она роется клювом в перьях… Она невозможно громко роется клювом в перьях, Усташ!.. Черт! – выругался он, затыкая уши пальцами. – Опять летучая мышь!

– Не стоит поминать черта, капрал.

Это произнес Ящик.

По-французски!

В лилово-багряных отсветах костра я увидел впалые щеки Ящика и по запаху его тела, по тяжелому нездоровому запаху понял – Ящик болен, хотя и скрывает это. И еще я понял по запаху – Ящик, несомненно, старше нас, по крайней мере, он не моложе капрала.

– Я из Нанта, – ответил на мой безмолвный вопрос Ящик.

Я кивнул.

Я видел, что он француз. И видел, что он не врет.

Плевать.

Теперь я на полную мощь включил свою способность повелевать запахами. Что-то необыкновенное, тонкое, давно утерянное мучительно овладевало мною. Я сосредоточился, я почти вспомнил – что, но капрал все разрушил.

– Не шуми, Усташ, – прохрипел он. – Ты все заглушаешь. Ты мешаешь мне.

– Но я молчу, – возразил я.

– Ты сам по себе шумный. У тебя мысли шумные. Ты шумишь гораздо сильнее оборотня, а уж оборотень-то гудит, как трансформатор под напряжением.

– Капрал прав, – кивнул Ящик.

Он кивнул раньше, чем я успел задать вопрос. Кажется, он заранее знал все, о чем я хочу его спросить.

– Не знаю, как это получается, – неопределенно пожал он плечами, обтянутыми пятнистой рубашкой. – Просто я чувствую какие-то еще не высказанные вслух слова. Я не читаю мыслей, Усташ. Просто я знаю, что именно надо сказать в тот или в иной момент… – И спросил: – А у тебя?

– У меня запахи.

– Не удивляйся… Не надо ничему удивляться… Может, ты не знаешь, но цикады в траве находят друг друга по запаху. А лососи родную реку находят тоже по запаху. За тысячи миль, находясь в океане. А угри, пересекая Атлантику, ищут водоросли саргассы по запаху…

– Откуда ты все это знаешь?

– Когда-то я преподавал в лицее географию.

– Ты был учителем?

– Ну, все мы кем-то когда-то были… Разве нет?..

Я промолчал.

Человек, сросшийся с пулеметом, и география в лицее.

Но почему нет?

«Что с нами?» – подумал Ящик.

И поймал себя на том, что впервые за много лет подумал – с нами.

Впервые за много лет.

С того утонувшего в далеком прошлом пятьдесят третьего года, когда меня отправили защищать французскую колонию Вьетнам.

Отправили во Вьетнам, защищать страну от туземцев, не умеющих и не хотящих жить правильно.

Какую-то двусмысленность в этом я уже тогда ощущал, хотя, черт знает, может, это я сейчас так думаю. Тогда я только с изумлением наблюдал за беженцами. Тысячи и тысячи колясок и велосипедов запрудили дороги, мешая генералу Наварру, командовавшему колониальными частями, свести на равнине Бакбо рассеянные по стране войска.

К счастью, меня откомандировали в Верхний Лаос.

Или к несчастью.

Ведь именно там я, Анри Леперье, стал Ящиком, попав по приказу в число конкретных исполнителей акции «Гретхен».

Кстати, почему «Гретхен»?

Почему не «Мари», почему не «Сьюзен»?

Был просторный школьный двор, окруженный колючкой.

По одну сторону двора заставили лечь женщин, по другую – мужчин.

Я думал, женщин мы сразу отпустим, их, наверное, и хотели отпустить, но когда заработали огнеметы, женщины сами стали бросаться в огонь. Они даже не кричали. Они просто бежали в огонь, в котором, вопя, катались их мужья, и сгорали сами. Именно в тот день кто-то впервые назвал меня Ящиком. Почему? Не помню. Война слона и кузнечика сломала меня. Что бы там ни писали в газетах, мы все-таки были не слоном, вовсе нет, мы были только кузнечиками. Даже генерал Наварр.

И все же по-настоящему Ящиком я стал позднее.

Может, в тот день, когда меня прикомандировали к американской спецчасти, охранявшей в Лаосе склад йодистого серебра. Невзрачный, вполне безобидный на вид порошок носил великолепное название – оружие Зевса. Лейтенант Кроу доходчиво объяснил: достаточно кристалликам йодистого серебра попасть в самую безобидную тучу, чтобы вызвать настоящий потоп.

И потоп случился.

Я имею в виду день, когда была проведена операция «Поп – I».

Говорят, там смыло все.

Показывая мне фотографии голых заиленных склонов, которые еще недавно были покрыты вечными джунглями, лейтенант Кроу удовлетворенно объяснил: это только начало. У нас есть вещества, способные вызвать кислотный потоп, объяснил он. Не просто потоп, а – кислотный! В течение часа такой потоп выведет из строя всю технику – локаторы, радиоустановки, орудия, самолеты, танки. Мы откроем в небе такую дыру, что сам Ной ужаснется разверзшимся хлябям, удовлетворенно объяснил лейтенант Кроу. Мы находимся в преддверии геофизических войн, Анри, похвастался он. Скоро мы научимся нагревать и охлаждать целые континенты, повышать уровень искусственной, нами же наведенной радиации, наконец, потрясать враждебные нам страны искусственными землетрясениями.

Он был оптимист, этот лейтенант Кроу.

И, как многих других, похожих на него оптимистов, его убили вьетнамцы в тихом местечке Лай в одну беззвездную ночь, никак не желавшую разразиться долгожданным кислотным дождем.

А я…

Я выжил…

«Что с нами? – снова подумал Ящик. – Разве мне кто-то говорил, что я никому не нужен? Разве я был первым, призванным убивать? Почему что-то сломалось именно во мне, а не в ком-то другом? В конце концов, разве я видел более страшные вещи, чем голландец, или Буассар, или Усташ? Почему я начал спасать себя? Почему я начал спасать только себя? И какой смысл в том, что я уже много лет прячусь от самого себя?»

Ящик перевел дыхание.

С того места, где он сидел, ему хорошо было видно мерцание оборотня, лежащего под джипом.

От оборотня несло силой и напряжением.

Он освещал весь мир – с его запахами, с его сияниями, с ночной мглой.

Ради чего я себя спасаю? Почему мое сознание так явно начинает пробуксовывать, когда я начинаю думать не о себе, а о нас?..

Опять до меня донесся счастливый забытый запах, и я опять не успел его вспомнить.

Ящик сказал негромко:

– Завтра я ухожу.

– Как уходишь? Куда?

– В Уганду.

Я взглянул на Ящика и пожалел его.

Наверное, он собирался бросить Иностранный легион и превратиться в обыкновенного человека. Наверное, он думал, что превратиться из киллера в преподавателя географии так же легко, как из преподавателя географии превратиться в киллера. Как будто киллер действительно может стать тихим преподавателем или сторожем при лицее. Знаменитый стрелок, снискавший известность в самых кровавых точках, он хотел затеряться в какой-то вшивой Уганде. Да там все жите-пи попадают с деревьев, узнав о решении Ящика.