Бостонцы

– Я никогда не думала, что ты это сделаешь, если не захочешь, – ответила на это Олив.

Верена не смогла на это возразить ничем, кроме блеска в глазах, который, впрочем, не смог, как и она сама, выдать, что на самом деле ей этого хотелось. Они немного поспорили, когда она дала понять, что жалеет его из-за пережитого фиаско, и Олив на это ответила, что он эгоистичный, тщеславный, избалованный и надутый тип, и это послужит ему уроком.

Олив решила, что им следует уехать в Европу этой весной. Год, проведённый в этой части света был бы очень полезен Верене и мог сослужить хорошую службу становлению её гения. Мисс Ченселлор нашла в себе силы признать, что в Старом Свете ещё сохранилось что-то хорошее и, более того, полезное для двух американок вроде неё и её подруги. Но это оправдание на самом деле не было искренним. Желание уехать было продиктовано в основном желанием увести свою спутницу подальше – подальше от навязчивых мужчин, пока она не утвердится окончательно в своих взглядах. Там, на чужом континенте, они станут намного ближе друг другу.

Ничто не омрачало хороших предзнаменований, которые сейчас окружали её и Верену Таррант. Они упорно учились. У них было огромное количество книг из Атенума и керосин для ночных бдений. Генри Бюррадж после того как Верена так мило и досадно отказала ему, уехал обратно в Нью-Йорк и больше не давал о себе знать. Они лишь слышали, что он нашёл укрытие под грозным крылом матери. Это Олив сочла крыло грозным, так как вполне представляла себе, как подействует на миссис Бюррадж весть о том, что её сыну отказала дочь гипнотизёра. Она должна была разозлиться не меньше, чем, если бы узнала, что его предложение было принято. Маттиас Пардон пока не начал мстить им посредством пера и прессы, но вполне возможно готовил громы и молнии. В любом случае, сейчас, в начале оперного сезона, он был больше занят интервью с ведущими оперными певцами и певицами, одну из которых описал в популярном журнале, как «милую маленькую женщину с детскими ямочками на щеках и игривыми жестами», – Олив была уверена, что только он мог написать подобное. Тарранты забыли о них с лёгкостью, которую приобрели благодаря доходам от их эксцентричной патронессы. Миссис Таррант сейчас наслаждалась услугами появившейся у неё «девушки», испытывая при этом гордость, что её дом много лет обходился без такого унизительного для обеих сторон элемента, как рабский наёмный труд. Она написала Олив, которой писала регулярно, хотя та ни разу ей не отвечала, что ей стыдно, что она пала так низко, но для её мятущейся души просто необходимо иметь возможность перекинуться словечком с кем-нибудь, пока Селаха нет дома. Верена, конечно, почувствовала перемену, которую ей попытались объяснить тем, что дела отца внезапно пошли в гору. Но она знала, что дела её отца могли пойти куда угодно, только не в гору, и в итоге догадалась об истинной причине. Впрочем, это нисколько не поколебало её спокойствия. Она считала допустимым, чтобы её родители получали разумное вознаграждение от её экстравагантной подруги, вместе с которой они собирались уничтожить женское бесправие, так же, как сама она пользовалась её необъяснимым гостеприимством. У Верены не было ни мирской гордости, ни традиций независимости, ни представлений о том, что сделано и что ещё предстоит сделать, однако одно в ней превращало эту естественную и милую неосведомлённость в достоинство – её глубоко укоренившаяся привычка никогда не требовать ничего для себя. У её подруги сложилось ощущение, что девушку невозможно обидеть, так как она настолько далека от привычных стандартов и свободна от привычки к самокопанию, что попросту не замечает ничего, что могло бы её задеть. Олив всегда считала гордость необходимой чертой характера, но отсутствие у Верены этого качества вовсе не делало её дух слабее. Она наводила блеск на домик в Кембридже, который всё ещё представлял собой подобие становища первых переселенцев, и Олив чувствовала, что пока она не пришла на помощь дочери этого дома, та была погружена в пучину страданий. Она готовила, и мыла, и подметала, и шила. Она работала усерднее, чем слуги мисс Ченселлор. Но всё это не оставило никакого следа ни на её личности, ни в её сознании. Всё чистое и прекрасное возрождалось в ней с невероятной быстротой, всё уродливое и скучное исчезало, едва коснувшись её. Но Олив была уверена, что, будучи такой, она заслуживает значительных компенсаций. В будущем она должна жить в роскоши, и мисс Ченселлор без труда убедила себя, что люди, занимающиеся интеллектуальным и высокоморальным трудом, к которым две молодые женщины с Чарльз стрит себя причисляли, заслуживают лучших материальных условий не только ради себя, но и ради всех страждущих женщин. Сама она была далека от сибаритства, и убедилась по долгу службы в Ассоциации благотворительных организаций, посещая улицы и трущобы Бостона, что не было такой мерзости, болезни и несчастья, которым она побоялась бы взглянуть в лицо. Но её собственный дом всегда был в идеальном порядке, она была патологической чистюлей и выдающейся деловой женщиной. Она сделала элегантность своей религией: дом, где царил абсолютный порядок, весь сиял и благоухал зимними розами. В такой приятной атмосфере Верена сама расцвела подобно цветку, если это вообще возможно для цветка в Бостоне. Олив всегда высоко ценила необычайную адаптивность своих соотечественниц, их способность моментально подстраиваться под любые перемены в окружающей обстановке. Но то, как подруга росла на глазах, оказавшись в окружении благ цивилизации, как она мгновенно впитала все тонкости и традиции, поразило даже её. Зимние дни в доме на Чарльз стрит проходили спокойно, и зимние ночи не прерывали этого спокойствия. У наших двух молодых женщин было множество обязанностей, но Олив никогда не одобряла обычая сновать из дома в дом. Большинство обсуждений на тему реформ и социальных проблем проходили под её крышей. Она принимала у себя коллег (она состояла в двадцати ассоциациях и комитетах) только в заранее условленные часы, которые должны были соблюдаться неукоснительно. Верена не принимала в этих процессах активного участия. Она присутствовала при них, улыбаясь, слушая, допуская изредка необычные, но не неуместные замечания, и в целом походила на красивую картинку, помещенную здесь для привлечения удачи. Её выход на сцену был ещё впереди, а пока им с мисс Ченселлор предстояла огромная работа по подготовке этого грандиозного прорыва.

Западные окна гостиной Олив смотрели на воду, отражавшую алые зимние закаты, низкий мост, ползущий на своих шатких опорах через реку Чарльз, пустынный пригородный горизонт, открытый и безлюдный по воле сурового времени года, жёсткую, холодную пустоту перспективы, дым, извергающийся из дымоходов и труб фабрик и магазинов Чарльзтауна, и указующий в небо перст молитвенного дома Новой Англии. Все эти неумолимо бесстыдные в своей нищете детали напоминали об олове, досках и мёрзлой земле, сараях и гниющих сваях, железнодорожных рельсах в грязных лужах и конках, следующих по этому скользкому полному опасностей пути. Верена считала этот вид прекрасным, и так и было, когда неприглядную картину заливал чистый холодный румянец заката. Неподвижный воздух звенел как хрусталь, небо сияло неповторимыми оттенками цвета, всё становилось ярче и красочнее перед тем, как окунуться в мягкие вечерние сумерки. В это время дня Олив с подругой обычно сидели у окна, наслаждаясь закатом, и глядя, как в небесах загораются точечки первых звёзд. Затем они отворачивались, рука в руке, с чувством, что зимняя ночь даже более жестока, чем тирания мужчин – отворачивались, чтобы задернуть шторы и зажечь огонь и приступить к чаю и разговорам о страданиях женщин, к которым Олив питала огромный интерес. И снежными ночами, когда Чарльз стрит накрывалась белым покрывалом, они изучали историю, стараясь отыскать доказательства того, что во все времена их пол находился в угнетённом положении, и что история человечества была бы не так ужасна, если бы женщин не так сильно притесняли. Верена была полна предположений, которые провоцировали у них дискуссии. Она чаще всего старалась обратить внимание на то, что многие женщины обладали большой властью, но не всегда распоряжались ею правильно, становясь жестокими королевами или расточительными любовницами королей. Все эти женщины и их проступки могли быть помещены между широко известными преступлениями Кровавой Мэри и частными интрижками Фаустины, жены добропорядочного Марка Аврелия. Если всё хорошее, что сделали мужчины в прошлом, было сделано под влиянием женщин, то вполне объяснимо, что именно мужчины могли быть причиной такого странного поведения облечённых властью представительниц противоположного пола. Олив видела, как мало книг прочла Верена, и как мало читали в доме Таррантов. Но сейчас девушка легко одолевала множество страниц, что ещё раз доказывало Олив, насколько одарённой оказалась её подруга. Она ничего не боялась, она умела множество разных вещей и в том числе умела учиться. Она быстро читала и безошибочно запоминала прочитанное: даже несколько дней спустя она могла повторить слово в слово пассаж, на который, казалось, едва взглянула при чтении.

Всё это, конечно, звучит довольно сухо, и я должен добавить, что наши подруги не были всё время заперты в кипящей работой гостиной мисс Ченселлор. Несмотря на желание Олив держать при себе свою бесценную подругу и учить её, несмотря на её регулярные напоминания Верене, что эта зима должна быть полностью посвящена учёбе и самодовольные недоучки и пошляки ничему её не научат, несмотря на заметные и непреодолимые различия в характерах двух молодых женщин, в их нынешней жизни, тем не менее, было немало личных визитов и целых нашествий визитёров. Несмотря на свою известную всем оригинальность и самостоятельность, мисс Ченселлор всё же была типичной жительницей Бостона, и как типичная жительница Бостона не могла не принадлежать к определённой касте. Следует, однако, сказать, что она принадлежала к ней, но не была её частью. Было достаточно того, что она периодически наносила визиты в чужие дома и принимала оккупантов в своём. Она верила, что всегда добавляла ложку гостеприимства в свой чайник и тем самым заставила множество избранных считать, что им всегда будут рады под её крышей в установленные часы. Она отдавала предпочтение людям, которых называла реальными, и реальность некоторых из них уже проверила только ей одной ведомыми методами. Это небольшое сообщество было довольно провинциальным и разношёрстным. В основном оно состояло из дам, которые в любое время суток пробегали мимо с книгами из Атенума нежно зажатыми в муфтах, или с крошечными букетиками красивых цветов, которые несли в качестве подарка друг другу. Верена, которая в отсутствие Олив обычно проводила время у окна, часто видела, как они проходят мимо дома на Чарльз стрит, всегда заметно напряжённые, как будто всё время боятся куда-то опоздать.

Очень часто, когда она описывала их матери, миссис Таррант не знала, кто они такие, иногда даже как будто и не хотела знать этого. Так как они не были кем-то значимым, было не важно, что они из себя представляют. Кем бы они ни были, с ними наверняка было что-то не так. Даже после всех рассуждений матери Верена едва ли представляла себе, кем эти женщины должны были быть. Лишь когда Верена рассказывала о концертах, которые Олив регулярно посещала со своей неразлучной подругой, её мать, казалось, чувствовала, что её дочь живёт в соответствии со стандартами, привитыми ей в их доме в Кембридже. Весь мир знает, что в Бостоне есть множество прекрасных возможностей услышать хорошую музыку, и мисс Ченселлор выбирала самое лучшее. Она посещала великолепные во всех отношениях выступления, в высоком и сумрачном знаменитом Мьюзик Холле, где не было той зимой лиц более воодушевлённых, чем у этих двух молодых женщин в тени балкона, для которых Бах и Бетховен как будто снова и снова вторили идее, которая всегда была в их сердцах. Симфонии и фуги возбуждали их революционные страсти и расширяли границы воображения, обычно загнанного в узкие рамки. Это поднимало их к неизмеримым высотам, и когда они сидели глядя на огромный изысканный мрачный орган, нависающий над бронзовой статуей Бетховена, они чувствовали, что это единственный храм, где приверженцы их веры могли молиться.

Однако музыка не была их главным развлечением, так как у них было два других, которым они рьяно предавались. Одно из них состояло просто в общении со старой мисс Бёрдси, с которой Олив виделась этой зимой намного чаще, чем когда-либо до этого. Было очевидно, что её долгой и прекрасной карьере приходит конец, что её серьёзная, неусыпная работа окончена, а её старомодное оружие сломано и бесполезно. Олив предпочла бы выставить его на обозрение как достойные реликвии упорной борьбы, и именно это она пыталась делать, когда просила бедную леди припомнить её сражения – отнюдь не славные и блестящие, но безвестные и беспримерно героические. Мисс Бёрдси знала, что её дело завершено. Она всё ещё могла притворяться, что занимается решением непопулярных проблем, могла перебирать бумаги в своём неизменном ранце и думать, что у неё назначены важные встречи, могла подписывать петиции, посещать конвенции, говорить доктору Пренс, что если она сумеет заставить её поспать, то увидит ещё множество её великих свершений. Но она была больна и утомленна и, что было совершенно нетипично для мисс Бёрдси, с большей радостью смотрела в прошлое, чем в будущее. Она позволяла своим друзьям из нового поколения баловать её. Иногда казалось, что она хочет лишь сидеть у огня в доме Олив и болтать о прошлом с чувством смутного удовольствия от того, что она защищена от промокших ног, от новых проектов, которые обсуждают на собраниях, от трамваев, которые всегда переполнены. И также с удовольствием, но не от того, что она служит примером для этих молодых людей, начавших жизнь в куда лучших условиях, чем она, но от понимания, что она является для них источником вдохновения, так как помогает найти путь для воплощения новых истин. Хотя бы рассказывая о том, какова была жизнь, когда она была молодой девушкой, дочерью очень талантливого учителя и жила в Коннектикуте. Для Олив её всегда окружал ореол мученичества, но и Верена теперь считала её впечатляющей своим человеколюбием личностью. Верене ещё с детства приходилось встречать мучеников, но ни у одного из них не было стольких воспоминаний, как у мисс Бёрдси, и никто из них не прибегал к противозаконным мерам. В период раннего аболиционизма она организовывала побеги, о которых рассказывала удивительно мало, лишь скромно признавая, что это было довольно мужественно с её стороны. Она объездила определенные части Юга, неся Библию рабам. И в ходе этих экспедиций многие из её спутников были облиты смолой и вывалены в перьях. Сама она однажды провела целый месяц в тюрьме штата Джорджия. Она проповедовала умеренность в ирландских кругах, где эта доктрина была мгновенно принята. Она вставала между жёнами и мужьями, озверевшими от алкоголя. Она подбирала на улице и приводила в свои убогие комнатки грязных детей, снимала с них жалкие одежды и смывала грязь с их бедных больных тел своими крошечными намыленными ручками. Для Олив и Верены она сама была олицетворением страдающего человечества. Жалость, которую они испытывали к ней, была жалостью ко всем страждущим. И больше всего мисс Ченселлор поражало, что эта маленькая старомодная миссионерка была последним звеном в традиции, и когда она уйдет, героическому веку Новой Англии, – веку простой жизни и высоких мыслей, чистых идеалов и важных свершений, моральных страданий и благородных экспериментов – этому веку тоже придёт конец. Олив несколько лет активно принимала участие в городских благотворительных миссиях. Она тоже подбирала грязных детишек и входила в комнаты убогих общежитий, где скандалы приводили соседей в трепет. Но она знала, что после этих трудов найдёт отдохновение в прекрасном доме, с гостиной, полной цветов, с огнём в камине, куда она подбрасывала сосновые шишки, чтобы они уютно потрескивали. И её ждёт импортный чайный сервиз, и пианино Chickering, и Deutsche Rundschau. В то время как мисс Бёрдси ждала лишь обшарпанная пустая комнатка, отвратительный ковёр в цветочек, как будто позаимствованный из кабинета дантиста, пустой очаг, вечерняя газета и доктор Пренс. Олив и Верена приняли участие в ещё одном собрании у мисс Бёрдси, которое заметно отличалось от описанного мною выше, так как на этот раз миссис Фарриндер не приехала осветить его лучами своего величия, а Верена произнесла речь без содействия своего отца. Она на этот раз была даже эффектнее, чем тогда, и Олив с удовольствием отметила, что она успела многому научиться за время своего пребывания на Чарльз стрит. Её импровизированное выступление было посвящено мисс Бёрдси. Она описала её трудовые подвиги, её сподвижников, те трудности, опасности и триумфы, которые ей довелось пережить, её гуманистическое влияние на столь многих людей, её безмятежную и достойную старость – выразив тем самым то, что все собравшиеся женщины думали о ней. Лицо Верены сияло восторгом и триумфом, пока она говорила, и у многих слушавших её в глазах стояли слёзы. Олив считала, что это было очень красиво и трогательно, а впечатление, произведённое на публику этим вечером, было даже сильнее, чем в первый раз. Мисс Бёрдси ходила вокруг в своих обезоруживающих очках, спрашивая у друзей, не правда ли это было просто великолепно? И вовсе не потому, что речь шла о ней, а лишь имея в виду восхитительный талант Верены. Олив подумала, что если бы они могли собрать деньги со слушавших это выступление, добрая леди была бы обеспечена до конца своих дней, но после вспомнила, что большинство её гостей были так же бедны, как и она.

Как я упомянул, у наших молодых подруг был источник для подпитки эмоций, не имеющий отношения к часам, которые они проводили с Бетховеном и Бахом, или слушая рассказы мисс Бёрдси. Этим источником было изучение истории угнетения женщин. Они обращались к этой теме постоянно и усердно, находя в ней важнейшие составляющие предстоящей работы. Олив так долго и серьёзно занималась этим предметом, что была, можно сказать, одержима им и считала, что об этом она знает всё. Она многое рассказывала Верене, точно и авторитетно, живописуя самые мрачные и чудовищные подробности. Мы знаем, что она совершенно не верила в своё красноречие, но она была очень красноречива, когда напоминала Верене, что чувствительность и слабость женщин никогда не служили им поддержкой, а лишь заставляли переживать страдания намного острее, чем на это способны мужчины с их грубостью. С начала времён их нежность, их самоотречение только помогали жестоким мужчинам мучить их. Все забитые жёны, страдающие матери, обесчещенные и покинутые девушки, которые только жили на земле, проходили бесконечной чередой перед её глазами и протягивали к ней свои руки. Она сидела с ними, слушала их слабые и тихие голоса, блуждала с ними по тёмным водам, которые должны были смыть с них страдания и стыд, она анализировала их беспримерную нежность, чувствительность и мягкость, ей были понятны, как она думала, все возможные тревоги, неопределённость и страхи, и, в конце концов, она пришла к выводу, что за всё в этом мире всегда платили женщины. Это они принимали на себя все чужие страдания, это они проливали слёзы и кровь, жертвуя собой и становясь жертвами террора. Она хотела признать, что женщины тоже могли быть плохими. Что в мире было много женщин лживых, аморальных, подлых. Но их ошибки не шли ни в какое сравнение с их страданиями, которыми они могли искупить свои грехи на вечность вперёд. Олив снова и снова изливала свои взгляды подруге, и в итоге ей удалось разжечь и в ней слабый огонёк. Верена не так сильно жаждала мести, как Олив, но, в конце концов, перед их отъездом в Европу, который я не могу описать на этих страницах, почти согласилась с ней, что после стольких веков несправедливостей – и после их возвращения из Европы, – должна прийти очередь мужчин заплатить за всё!

Атенум – одна из старейших библиотек США, основана в 1807 году в Бостоне.

Фаустина – жена императора Марка Аврелия, дочь императора Антонина Пия и Фаустины Старшей. Современники упрекали её в легкомысленном поведении.

Deutsche Rundschau – литературное и политическое периодическое издание, выпускаемое в Германии с 1874 года. Оказало сильное влияние на политику, литературу и культуру и признано самым успешным периодическим изданием Германии.

Книга вторая

Глава 21

Бэзил Рэнсом жил в Нью-Йорке, далеко на восток, в верхних пределах города, и занимал две небольшие обшарпанные комнаты в полуразрушенном особняке на углу Второй авеню. Сам угол представлял собой небольшой бакалейный магазин, близкое соседство с которым наносило фатальный ущерб претензиям на аристократизм как самого Рэнсома, так и его соседей. Дом имел красный ржавый фасад и выцветшие зелёные ставни, расшатанные рейки которых заметно различались между собой по цвету. В одном из нижних окон была вывешена засиженная мухами картонка с надписью «Питание включено», не очень аккуратно вырезанной из уже порядком поблёкшей цветной бумаги. Две стороны магазина были прикрыты огромным навесом, который отбрасывал тень на залитый жиром тротуар и держался на деревянных столбах. Под ним были живописно сложены на флагах разнообразные бочки и корзины. Зёв погреба гостеприимно распахивался под ногами тех, кто чересчур увлекался разглядыванием солений в витрине. Сильный запах копчёной рыбы составлял незабываемое сочетание с ароматом патоки; тротуар возле сточных канав был украшен грязными корзинами и завалами картофеля, моркови и лука. Небольшая яркая повозка, запряжённая лошадью, отъезжающая от этих валов по отвратительной дороге, испещрённой рытвинами и ямами глубиной в фут, полными вековой грязи, придавала всему пейзажу почти пасторальный оттенок. Подобные учреждения были известны жителям Нью-Йорка как Голландская бакалея. В её дверях прохлаждались краснолицые, желтоволосые продавцы в рубашках с закатанными рукавами.

Я говорю обо всём этом не потому, что оно имело какое-то влияние на жизнь или размышления Бэзила Рэнсома, а только ради знакомства с местным колоритом, ведь персонаж ничего не значит без окружающей обстановки, и наш молодой человек каждый день равнодушно проходил мимо всех этих кратко описанных мною объектов. Одна из его комнат была расположена над самым входом в здание. Такие крохотные спальни в Нью-Йорке обычно называют «спальня-холл». Расположенная перед ней гостиная была не намного больше, и вместе они являли собой типичные апартаменты целого ряда ужасных многоквартирных домов, построенных сорок лет назад и уже отслуживших своё. Они все были одинаково покрашены в красный цвет, и кирпичи были обведены белой краской. Их первые этажи были украшены балкончиками с маленькими жестяными крышами в разноцветную полоску и железными решётками, характерными для восточных городов, и придающих им вид клетки из которой можно незаметно подсматривать, что делается на улице. Если бы мне довелось там побывать, я бы описал интерьер жилища Бэзила Рэнсома, чтобы потешить любопытство некоторых лиц обоего пола, которые нашли бы это убежище весьма странным; или скромный table d'hôte за два с половиной доллара в неделю, который подавался в подвальном этаже с низким потолком, где всё казалось липким, двумя негритянками, болтающими между собой и посмеивающимися над шутками низким таинственным смехом. Но нам нужно обратить своё внимание на то, что всё это доказывает лишь то, что молодой миссисипец даже через полтора года после своего знаменательного визита в Бостон не преуспел в своей профессии.

Он был старательным и амбициозным, но так и не стал успешным. За несколько недель до того момента, когда мы встречаем его снова, он даже начал терять веру в своё земное предназначение. Его посещало чувство, что какой бы то ни было успех вовсе не был ему предначертан. Мог ли молодой голодный миссисипец без средств, без друзей, страстно желающий обрести змеиную мудрость, личный успех и национальное признание, добиться своего в Нью-Йорке? Он был на грани того, чтобы бросить всё и вернуться на землю своих предков, где, как он знал от матери, всё ещё мог рассчитывать на горячую кукурузную лепешку, чтобы поддерживать жизнь в теле. Он никогда особенно не верил в свою удачу, но последний год она выкидывала с ним такие шутки, которые удивили бы даже самую невозмутимую жертву злого рока. Он не только не обзавёлся связями, но и потерял большую часть того маленького бизнеса, который был для него объектом самоуспокоения ещё двенадцать месяцев назад. У него не было ничего, кроме мелких подработок, и он молился, чтобы их было больше чем одна. Все эти неприятности сослужили дурную службу его репутации, и он понимал, что этот нежный цветок может быть растоптан ещё будучи нераспустившимся бутоном. Он взял в партнёры человека, который, казалось, мог компенсировать его собственные недостатки – молодого мужчину с Род Айленда, который, по его собственным словам, знал местную кухню изнутри. Но этому господину самому не мешало бы измениться в лучшую сторону, и основной недостаток Рэнсома, заключавшийся в недостатке денег, так и не был исправлен, особенно после того, как его коллега перед своим внезапным отъездом в Европу снял со счёта фирмы все накопления. Рэнсом часами сидел в офисе, ожидая клиентов, которые либо не приходили вообще, либо, придя, не находили его персону достаточно обнадёживающей и уходили со словами, что им надо подумать, что делать дальше. Они думали подолгу и редко появлялись снова, так что, в конце концов, он задался вопросом, а нет ли у них предубеждения к южанам. Возможно, им не нравился его акцент. Если бы они могли подсказать ему, что делать, он бы последовал их совету. Но нью-йоркский выговор – не заразная болезнь, чтобы подцепить его на улице. Он думал, неужели дело в том, что он глуп и недостаточно квалифицирован и, наконец, признался себе, что ему просто не хватает опыта.

Это признание само по себе было признанием факта, что продолжать в том же духе абсолютно бесполезно. Он опасался, что слишком увлекается теорией, и посетители действительно нередко заставали его читающим томик де Токвиля. Он много думал о социальных и экономических проблемах, формах правления и человеческом счастье. Но его идеи скорее снискали бы ему счастье в Миссисипи, чем в Нью-Йорке, хотя сам он едва ли мог придумать страну, где они могли бы принести ему выгоду. В конце концов, ему пришло в голову, что его мнения достаточно интересны и злободневны, чтобы попробовать зарабатывать ими на жизнь. Он всегда мечтал о славе, о публичном признании его идей. Но в его кабинете публики бывало немного, и он спрашивал себя, нужен ли ему вообще офис и не стоит ли открыть приём в библиотеке Астор, где он любил проводить свободное время за книгой. Он писал время от времени записки и воззвания, которые могли бы привлечь интерес редакторов периодических изданий. Если клиенты не идут, то, возможно, придут читатели. И он с огромным старанием произвёл на свет полдюжины статей, в которых, как ему казалось, расставил точки над «i» во всех вопросах, в которых только хотел, и отправил свои произведения властителям всех еженедельных и ежемесячных изданий. Все они были с благодарностью отклонены, и он был уже готов поверить, что его акцент был так же заметен на бумаге, как и в устной речи, как получил другое объяснение от одного из наиболее откровенных журналистов, имевшего связи в газете борцов за права меньшинств. Этот джентльмен указал ему, что всем его идеям триста лет, и, без сомнения, любой журнал шестнадцатого века с удовольствием опубликовал бы их. Это пролило свет на его собственные подозрения, что он придерживается непопулярных взглядов. Несговорчивый редактор был прав насчёт того, что он не шагает в ногу со временем, но ошибся в датах. Он появился на несколько веков раньше, чем должен был, и оказался не слишком старомодным, а, напротив, чересчур передовым мыслителем. Такое признание не спасло его от попытки податься в политику, как будто не было другого способа стать представителем своего округа, чем выборы. Люди в Миссисипи могли не захотеть голосовать за него, но где ещё он нашёл бы двадцать долларов на его периодические отношения с женщинами, которые и без того были крайне редкими?

Я не буду пытаться описать все нездоровые взгляды Бэзила Рэнсома, ибо уверен, что читатель сам догадается о них по ходу повествования, поскольку они то и дело шаловливо и остроумно проглядывают в речах молодого человека. Справедливо будет отметить лишь, что они по природе своей были скорее стоическими, и что, вследствие определённых размышлений, в социальных и политических вопросах он был реакционером. Я полагаю, он был очень тщеславен, потому что ему очень нравилось осуждать своё поколение. Он считал его болтливым, ворчливым, истеричным, плаксивым, полным ложных идей и нездоровых экстравагантных привычек, и связывающим понятие расплаты только с магазином. Он восхищался последними идеями Томаса Карлейля и с подозрением относился к посягательствам современной демократии. Я точно не знаю, как эти странные ереси укоренились в нём. У него была длинная родословная, идущая от роялистов и рыцарей, и временами им как будто завладевал дух какого-то достойного, но не слишком интеллектуального предка, этакого широколицего и длинноволосого воина, с более примитивными представлениями о мужестве, чем требует современное общество, и куда менее вариативными представлениями о человеческом счастье. Он любил свой род, преклонялся перед праотцами и искренне жалел своих будущих потомков. Говоря так, я отчасти, предаю его, ведь он никогда не говорил об этих своих чувствах. Хотя он и считал своё поколение излишне болтливым, как я уже упоминал, сам он любил поговорить не меньше других. Но он умел придержать свой язык, если это было более эффектно, и обычно делал так, когда чего-то не понимал. Он провёл много вечеров в пивном баре, сдержанно покуривая трубку. Это продолжалось так долго, что стало показателем кризиса – полного и острого осмысления его жизненной ситуации. Это был самый дешёвый из известных ему способов провести вечер. В этом конкретном заведении Schoppen была действительно большой, а пиво очень хорошим. И так как хозяин и большинство посетителей были немцами, и их язык был незнаком ему, он не участвовал ни в каких разговорах. Он смотрел на дым трубки и думал, думал так усердно, что ему начало казаться, что он исчерпал все возможные мысли. Когда он, наконец, решал уйти, он направлялся вниз по Третьей авеню, пока не достигал своего скромного жилища. Совсем недавно там у него была возможность развеяться. Маленькая актриса варьете, которая жила в том же доме, и с которой у него установились самые близкие отношения, обычно в это время ужинала после представления в комнате рядом со столовой, и он частенько заходил туда поболтать с ней. Но, к его величайшему сожалению, она недавно вышла замуж, и муж увёз её в свадебное путешествие, которое одновременно было гастролями. Поэтому он с тяжелым чувством направился в свою комнатку, где на расшатанном письменном столе в гостиной нашёл записку от миссис Луны. Не буду пересказывать её подробно, так как не смогу передать всей её прелести. Она упрекала его в пренебрежении и хотела знать, что с ним случилось. Неужели он стал такой важной персоной, которую заботят лишь судьбы мира? Она обвинила его в том, что он изменился, и поинтересовалась причиной его холодности. Не будет ли он любезен, по крайней мере, сказать ей, когда и чем она так обидела его? Она всегда считала, что они симпатизируют друг другу – ведь он так живо говорил об идеях, которых она сама придерживалась. Она любила умных людей, но сейчас рядом с ней не было ни одного. Она очень надеялась, что он зайдёт навестить её – как он делал это шесть месяцев назад – следующим вечером. И как бы сильно она ни согрешила перед ним, и как бы он сам ни изменился, она по-прежнему была его любящей кузиной Аделиной.

– Какого чёрта ей от меня надо на этот раз? – с этим несколько грубым восклицанием он отбросил послание своей кузины Аделины. Этот жест должен был означать, что он решил не придавать ему значения, однако на исходе следующего дня, он предстал перед ней. Он знал, что она хочет всё того же, что и год назад – чтобы он приглядывал за её собственностью и учил её сына. Тогда он по доброте душевной согласился, тронутый таким доверием, но этот эксперимент вскоре провалился. Все дела миссис Луны были в руках поверенной, которая очень хорошо следила за ними, и Рэнсом вскоре понял, что будет скорее помехой. Легкомыслие, с которым она подвергала его насмешкам со стороны законных опекунов её состояния, открыло ему глаза на некоторые опасности родственных связей. Тем не менее, он сказал себе, что может подрабатывать, уделяя час или два каждый день обучению её маленького сына. Но это тоже оказалось иллюзией. Рэнсому пришлось выделить для этого вечернее время. Он заканчивал работу в пять часов и занимался своим юным подопечным до самого ужина. После нескольких недель он был бы счастлив получить отставку. То, что малыш Ньютон был необыкновенным ребёнком, постоянно подчёркивала его мать, но по наблюдениям Рэнсома, он отличался лишь необыкновенным отсутствием качеств, способных вызвать привязанность учителя к ученику. Он был действительно невыносимым ребёнком и питал к латыни буквально физическую враждебность, которая проявлялась в яростных конвульсиях. Во время этих вспышек ярости он со злостью пинал всё и всех – и бедного «Рэнни», и свою мать, и миссис Эндрюс с миссис Стоддарт, и выдающихся римских мужей и саму вселенную, которой, лёжа на спине посреди ковра, демонстрировал свои активно мелькающие маленькие каблучки. Миссис Луна имела обыкновение присутствовать на их занятиях, и когда они подходили, а это так или иначе случалось каждый раз, к только что описанной мною стадии, она заступалась за своё взвинченное сокровище, напоминая Рэнсому, что всё это следствие высокой чувствительности. Она просила дать ребёнку немного отдохнуть, а остаток времени проводила за разговором с его наставником. Очень скоро ему стало казаться, что он не отрабатывает своего жалования. Кроме того, его не привлекали денежные отношения с женщиной, которая даже не брала на себя труд скрывать от него, что ей нравится, что он от неё зависит. Он отказался от преподавания и вздохнул с облегчением от смутного ощущения, что ему удалось избежать опасности. Он не мог бы точно сказать, в чём она заключалась, и испытывал сентиментальное и провинциальное уважение к женщинам, которые не позволяли ему даже в мыслях дать конкретное определение этой опасности. Он предпочитал обращаться с женщинами со старомодной галантностью и предупредительностью. Он считал их нежными и наивными созданиями, которых Провидение определило под защиту сильного пола. У него не вызывала сомнения идея, что при всех недостатках джентльмены с Юга славились своими рыцарскими манерами. Он был из тех, кто до сих пор мог произнести эти слова с абсолютно серьёзным лицом.

Это чувство не мешало ему считать, что женщины существенно уступают мужчинам, и он находил утомительным то, что они отказывались признать, сколько мужчины для них сделали. У него были весьма определённые представления об их месте в природе, в обществе, которое избавляло их от необходимости приносить кому бы то ни было вассальную клятву. Эту цену с готовностью платили благородные мужчины. Он признавал их права, которые состояли в праве требовать щедрости и нежности от сильного пола. Выражение подобных чувств было выгодно для обоих полов, и испытывать их было проще к женщинам, которые были добры и благодарны. Можно сказать, у него была более возвышенная концепция толерантности, чем у тех, кто желал видеть женщин среди законодателей. Когда я сказал, что он ненавидел активных и спорящих женщин и считал, что их мягкость и покорность были для мужчин вдохновением и поводом проявить себя с лучшей стороны, я описал состояние ума, который многие читатели, без сомнения, сочтут крайне незрелым. Однако оно помешало Бэзилу Рэнсому расставить точки над «i», как говорят французы, когда он постепенно осознал, что миссис Луна влюблена в него. Этот процесс начался задолго до того как он начал испытывать опасения. Он сразу понял, что она чрезвычайно фамильярная маленькая женщина – она быстрее, чем все, кого он знал, вступила с ним в отношения настолько близкие, насколько это было позволительно. Но так как он не считал её ни очень молодой, ни очень привлекательной, то не мог объяснить себе, почему ей пришло в голову выйти замуж – он не сомневался, что она хотела именно выйти замуж, – за безвестного и бедного миссисипца, которому нужно было вдобавок содержать женщин из его собственной семьи. Он не догадывался, что соответствовал тайному идеалу миссис Луны, которой нравилось поместное дворянство, даже не имеющее поместья, и которая всегда обожала мужчин с Юга. Своего родственника она считала хорошим, мужественным, меланхоличным и бескорыстным человеком, который согласится с её взглядами на общественные события, проблемы поколения и вульгарность современности. По тому, как он говорил, она видела, что он консерватор, и это же слово было написано на её собственном гербе. Она придерживалась этих взглядов из-за склада характера и одновременно в качестве реакции на экстремальные взгляды сестры, которые той привили какие-то ужасные люди. На самом же деле, Олив была выдающейся и проницательной женщиной, а Аделина представляла собой клубок противоречий и худшим её качеством была способность ошибаться в лучшую сторону. Она рассказывала Рэнсому об ущербности республик и о тревоге на лицах людей, которых она встречала, будучи за границей, об ужасных манерах продавцов и обслуги в той стране, о надежде, что «старые добрые семьи» всё-таки выстоят. Но он никогда не думал, что обсуждение подобных тем, которое в её устах выходило очень комичным, имело целью привести его к алтарю. Меньше всего он мог предположить, что она будет равнодушна к его нехватке средств, на которую он неоднократно намекал ей. Этот факт являлся плохим доказательством деликатности, и, напротив, заставлял её с удовольствием думать о том, что Ньютон, получил свою скромную долю наследства с условиями, которые доказывали, насколько дальновидным и великодушным был мистер Луна, так как он не включил в завещание ничего неприемлемого для неё, вроде вечного траура. В общем, так как, как я уже сказал, Ньютон имеет финансовую независимость, которая соответствует его характеру, а её доходов более чем достаточно даже для двоих, она может позволить себе роскошь завести мужа, который будет жить за её счёт. Бэзил Рэнсом не мог понять всего этого, но он всё же понимал, что миссис Луна не просто так пишет ему чуть ли не ежедневно записочки, в которых предлагает проехаться в парк в неурочные часы, и когда он говорит, что должен заниматься своим бизнесом, отвечает:

– Ах, чума на этот ваш бизнес! Я устала от этого слова – в Америке только о нём и говорят. Есть возможности обойтись и без бизнеса, если только вы согласитесь их принять.

Он редко отвечал на её записки, и ему крайне не нравилось, что, несмотря на свою любовь к формальностям и порядку, она ломилась в окно, если перед ней закрывали дверь. Поэтому он постепенно свёл свои визиты на нет. Когда я думаю о его привычке быть крайне вежливым и предупредительным с женщинами, я понимаю, что только очень серьёзные причины могли заставить его так холодно обойтись со своей не в меру дружелюбной кузиной. Тем не менее, когда он получил её укоризненное письмо, то после некоторых размышлений, сказал себе, что, возможно, был несправедлив и даже жесток, и легко поддавшись угрызениям совести, решил вновь наладить отношения.

Schoppen – кружка (нем)

То́мас Ка́рлейль (также Ка́рлайл[1], англ. Thomas Carlyle, 1795—1881) — британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения, автор многотомных сочинений «Французская революция» (1837), «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841), «История жизни Фридриха II Прусского» (1858-65). Исповедовал романтический «культ героев» — исключительных личностей вроде Наполеона, которые своими делами исполняют божественное предначертание и двигают человечество вперёд, возвышаясь над толпой ограниченных обывателей. Известен также как один из блестящих стилистов викторианской эпохи.

Алекси́с де Токви́ль (фр. Alexis-Charles-Henri Clérel de Tocqueville; 29 июля 1805, Париж, — 16 апреля 1859, Канны) — французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции (1849). Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке» (2 тома, 1835, 1840), который называют «одновременно лучшей книгой о демократии и лучшей книгой об Америке».

table d'hôte – табльдот, комплексный набор блюд, предлагаемый за установленную сумму

Глава 22

Когда он сел рядом с миссис Луной, в её маленькой задней гостиной, под лампой, он почувствовал, что уже намного спокойней, чем раньше, относится к тому давлению, которое она невольно оказывала на него. Прошло уже несколько месяцев, а он так и не приблизился к тому успеху, на который так надеялся. И он понял, что хотя это вовсе не так возвышенно и мужественно, как ему представлялось, но в конечном итоге, ему, похоже, придётся отступить, признав своё поражение. Миссис Луна как будто почувствовала что-то. Впервые в жизни она придержала свой язык. Она не закатила ему сцену, не потребовала объяснений, она приняла его так, будто они расстались только вчера, с налётом загадочной меланхолии. Возможно, она решила, что не добьётся от него того, на что надеялась, но сочла, что попытка остаться друзьями лучше, чем одиночество. Было похоже, что она хочет, чтобы он оценил её старания. Она была покорна и полна сочувствия, она ждала его, отодвинула экран, заслонявший огонь в камине, заметила, что он выглядит очень уставшим, и позвонила, чтобы принесли чай. Она не расспрашивала его о делах, не спрашивала, каковы его успехи. Его поразила эта сдержанность. Как будто она догадалась, почуяла своим неуловимым женским чутьём, что в профессиональном плане ему нечем похвастаться. Его простодушие не позволило усомниться в том, что она изменилась в лучшую сторону. Они сидели при мягком свете лампы, огонь в камине уютно потрескивал, все окружающие предметы выдавали прикосновение заботливой женской руки и тонкий вкус, а комната была прекрасно обставлена и украшена. Миссис Луна пожаловалась на то, что очень нелегко устроиться в Америке, но Рэнсом помнил, что такое же впечатление создалось у него в доме её сестры в Бостоне, и подумал, что у этих леди привычка жить в комфорте является семейной чертой. Зимним вечером здесь было лучше, чем в Немецкой пивной, у миссис Луны был превосходный чай, и сама хозяйка дома была почти так же мила, как актриса варьете. К исходу часа он чувствовал себя не то чтобы почти готовым жениться, но уже почти женатым. Ему грезились часы досуга, который для него заключался в изложении на бумаге мыслей о различных вопросах, с убедительностью, достойной стать выдающимся примером Южного красноречия. Ему доставило удовольствие подумать о том, что, если бы редакторы отказались печатать чьи-то произведения, этот кто-то мог бы без труда опубликовать их за свой счёт.

В какой-то момент он почти поверил в это. Миссис Луна была занята вязанием. Она сидела напротив него, по другую сторону от камина. Её белые руки делали резкое движение каждый раз, когда она захватывала петлю крючком, и её кольца сияли и вспыхивали в свете очага. Она сидела, склонив голову немного набок, открывая полную шею и подбородок, и её опущенные глаза, придававшие ей скромный вид, были сосредоточены на работе. На некоторое время воцарилась тишина, и Аделина, которая определённо изменилась в лучшую сторону, казалось, тоже чувствовала очарование этой тишины и не желала её нарушать. Бэзил Рэнсом был озадачен, и в то же время понимал, что дело тут нечисто. Он думал, – не это ли возможность получить лучшее от жизни? Он уже почти видел себя, чувствовал себя сидящим в этом кресле вечерами в будущем и читающим какую-нибудь интересную книгу в мягком свете лампы – у миссис Луны был талант создавать приятное освещение. Разве он не сможет так поступить, несмотря на преобладающие в современном обществе взгляды, и, взвесив все плюсы и опасности, не обращать внимания на неизбежную критику? Разве это не долг человека – жить в наиболее комфортных условиях из всех доступных? И чем дольше длилась тишина, чем дольше он обдумывал свой долг, тем больше убеждал себя, что законы нравственности требуют, чтобы он женился на миссис Луне. Она вдруг оторвала взгляд от вязания, их глаза встретились, и она улыбнулась. Он был почти уверен, что она догадалась, о чём он размышлял. Эта мысль поразила его внезапно, и поэтому он немного встревожился, когда миссис Луна сказала, как всегда, дружелюбно:

– Для меня нет ничего лучше зимним вечером, чем уютный tête-à-tête при свете огня. Мы совсем как Дарби и Джоан. Как жаль, что чайник перестал петь!

Она произнесла эти слова с таким откровенным намёком, что он вздрогнул, – едва заметно, – но и этого было достаточно, чтобы развеять чары. И ему не осталось ничего, чем спросить в ответ, в этот самый момент, с холодным сдержанным любопытством, есть ли новости от её сестры, и как долго мисс Ченселлор собирается оставаться в Европе.

– О, вы и правда не высовывали носа из своей норы! – воскликнула миссис Луна. – Олив вернулась шесть недель назад. По-вашему, она могла бы долго там вытерпеть?

– Я точно не знаю. Я никогда там не был, – ответил Рэнсом.

– Да, этим вы мне и нравитесь, – ласково заметила миссис Луна.

– Я рад, что вам будет на кого опереться, когда меня с вами не будет, – продолжил Рэнсом. – Мне казалось, вы много думали о Европе.

– Так и есть, но ведь это не всё, – философски заметила миссис Луна. – Вам стоило бы съездить туда со мной, – заметила она внезапно.

– Любой бы уехал хоть на край света с такой неотразимой женщиной! – воскликнул Рэнсом, с интонацией, которую миссис Луна так не любила. Это была всего лишь вежливая фраза из арсенала южанина – даже его акцент становился сильнее, когда он говорил подобные вещи, – и она ни к чему его не обязывала. Она не раз думала, что было бы лучше, если бы он не был так же чудовищно вежлив, как англичане. Она ответила, что места её не интересуют, и её волнуют только новые начинания. Он не обратил на это никакого внимания и вернулся к обсуждению Олив, спросив, чем она там занималась, и многого ли она достигли.

– О, конечно, она всех очаровала, – сказала миссис Луна. – С её грацией, красотой и стилем, разве могло быть иначе?

– Но ей удалось найти сторонников, собрала ли она воинство, готовое выступить под её знамёнами?

– Я думаю, там она встретила немало сильных духом людей, немало старых дев, фанатиков и сварливых старух. Но я даже не представляю, чего она добилась – чего-то, что они называют «чудесами», я полагаю.

– Вы видели её, после того как она вернулась? – спросил Бэзил Рэнсом.

– Как я могла увидеть её? Я не жалуюсь на зрение, но всё же не могу видеть отсюда Бостон. – И затем, объясняя, что именно в Бостоне Олив сошла на берег, миссис Луна спросила, как он себе представляет Олив с её светскими привычками в компании представителей низших сословий. – Конечно, ей нравятся эти ужасные бостонские пароходы, почти так же, как нравятся простолюдины, рыжеволосые девчонки и нелепые доктрины.

Рэнсом помолчал немного и затем спросил:

– Вы имеете в виду ту довольно необычную молодую леди, которую я встретил в Бостоне год назад в октябре? Как же её звали? Мисс Таррант? Мисс Ченселлор всё так же хорошо к ней относится?

– Боже милостивый! Вы разве не знаете, что она взяла её с собой в Европу? Они поехали туда именно для того, чтобы взгляды девушки окончательно сформировались. Я разве не говорила вам прошлым летом? Вы тогда часто ко мне наведывались.

– О, да, я помню, – задумчиво проговорил Рэнсом. – И она привезла её обратно?

– Право, вы же не думаете, что она оставила её там! Олив уверена, что та рождена, чтобы изменить этот мир.

– Да, я помню, это вы мне тоже говорили. Теперь вспоминаю. И что, её взгляды теперь сформированы?

– Я их не видела, так что не могу вам сказать.

– И вы не собираетесь съездить, чтобы увидеть…

– Увидеть, сформировались ли взгляды мисс Таррант? – перебила его миссис Луна. – Я съезжу, если вы этого так хотите. Я помню, как вы восхищались ей, когда только познакомились. А вы это помните?

Рэнсом поколебался с ответом.

– Я не могу сказать. Это было слишком давно.

– Не сомневаюсь. Значит, вот как вы теперь относитесь к женщинам! Бедная мисс Таррант, если она думала, что произвела на вас впечатление!

– Она не будет думать о таких вещах, если формированием её взглядов занималась ваша сестра, – сказал Рэнсом. – Теперь я вспоминаю. Вы рассказывали мне, что они стали очень близки. И они собираются продолжать жить вместе до конца дней?

– Да, я думаю, – если только кому-то не придёт в голову жениться на Верене.

– Верена – это её имя? – спросил Рэнсом.

Миссис Луна оторвалась от вязания и посмотрела на него:

– Вот как! Вы и это забыли? Вы сами мне говорили, какое это красивое имя, тогда в Бостоне, когда мы прогуливались на холме.

Рэнсом заявил, что помнит ту прогулку, но абсолютно забыл, о чём он тогда говорил с ней. И она насмешливо предположила, что он сам не прочь жениться на Верене – так он в ней заинтересован. Рэнсом печально покачал головой и сказал, что боится, что сейчас он не в том положении, чтобы жениться. Миссис Луна тут же спросила, что он имеет в виду – уж не то ли, что он слишком беден?

– Нет, ничего подобного – я очень богат. У меня безумные доходы! – воскликнул молодой человек. И, заметив интонацию, с которой он это сказал и лёгкий румянец раздражения, проявившийся на его лице, миссис Луна мгновенно поняла, что перешла границу дозволенного. Она вспомнила, хотя ей следовало вспомнить об этом раньше, что он никогда не рассказывал ей о своих делах. Это было характерно для Южан, и он был столь же гордым, сколь бедным. Она догадалась, что Бэзил Рэнсом будет презирать себя, если признается женщине, что не может заработать на жизнь. Такие вопросы женщин не касаются: их дело – жить за счёт мужчин, заниматься домашними делами и быть очаровательными и благодарными. Для него такая беседа была почти неприличной. Миссис Луне стало ужасно жаль его, когда она поняла, что он сам отверг роскошь её сострадания, и лёгкий, но заметный вздох, слетевший с её губ, когда она вновь принялась за вязание, прозвучал на удивление беспомощно. Она сказала, что, конечно же, в курсе его великих талантов – он мог добиться всего, чего хотел. И Бэзил Рэнсом на мгновение подумал, что если бы она прямо попросила его на ней жениться, его южная гордость потребовала бы отказать ей. Если бы она должна была стать его женой, он вынужден был бы признаться, что слишком беден, чтобы вступать в брак, ибо в таком случае даже уроженец Юга должен отбросить условности. Но он не хотел ничего подобного и подумал, что лучшим продолжением разговора для него будет встать и уйти.

Однако спустя пять минут, он понял, что уйти он хочет ещё меньше, чем жениться на миссис Луне. Ему хотелось услышать больше о девушке, которая жила с Олив Ченселлор. Что-то пробудилось в нём – прежнее любопытство, полузабытое воспоминание – едва он услышал, что она вернулась в Америку. Он неправильно понял то, что сказала миссис Луна почти год назад, о поездке сестры в Европу. Он решил, что она уедет надолго, что мисс Ченселлор, вероятно, хочет увезти маленькую пророчицу подальше от её родителей, а возможно и от стрел Амура. Значит, без сомнений, они хотели изучить женский вопрос, используя все возможности, которые могла предложить Европа. Он не много знал о Европе, но был уверен, что там вполне хватает возможностей. Отъезд мисс Ченселлор и её молодой компаньонки уже вошёл у него в ранг привычных, но довольно забавных воспоминаний. Его жизнь, в общем, не была богата событиями, и тот короткий эпизод с визитом к странной, умной и своенравной кузине, и вечер у мисс Бёрдси, и проблеск света, повторившийся на следующий день, в лице странной, красивой, смешной рыжей молодой improvisatrice, разворачивался в его памяти подобно страницам интересной фантастической книги. Эти страницы поблекли, когда он узнал, что эти девушки уехали на неопределённое время в неизведанные земли. Это известие вывело их из его поля зрения, исказило перспективу, снизило их актуальность, так что в течение нескольких последних месяцев, он слишком сильно беспокоился о своём деле и был слишком слаб духом, и потому вовсе не думал о Верене Таррант.

Тот факт, что она вновь вернулась в Бостон, представлялся ему важным и приятным. Он понимал, что это странно с его стороны, и это понимание заставило его немного притвориться. Он не стал надевать свою шляпу, чтобы уйти, а продолжил сидеть на стуле, готовый быть учтивым с миссис Луной столько, сколько сможет. Он вспомнил, что всё ещё ни разу не спросил её о Ньютоне, который в этот час поддался единственному влиянию, способному укротить его, и спал сном младенца, пусть и не слишком невинного. Рэнсом исправил эту досадную оплошность вопросом, побудившим хозяйку дома разливаться соловьём на предложенную тему. С тех пор как Рэнсом оставил их, у мальчика было множество учителей, и нельзя сказать, что его образование никак не продвигалось. Миссис Луна с гордостью рассказывала, как учителя сменяли друг друга: если мальчик не мог расправиться с уроками, он расправлялся с учителями, и она была рада, что дала ему такую возможность. Рэнсом завершил этот дипломатический манёвр спустя десять минут, и вновь вернулся к молодым леди из Бостона. Он поинтересовался, почему, учитывая их агрессивную программу, ничего о них до сих пор не слышно и отголоски красноречия мисс Таррант пока не достигли его ушей? Неужели она ещё не выступала на публике? Или просто не собиралась искать сторонников в Нью-Йорке? Он надеялся, что это не означает, что она решила сдаться.

– Прошлым летом, на Женской Конвенции не было похоже, что она сдалась, – ответила миссис Луна. – Или об этом вы тоже забыли? Я не говорила вам, какую сенсацию она произвела там, и что я слышала об этом из Бостона? Вы хотите сказать, что я не давала вам тот номер «Транскрипт» с репортажем о её великой речи? Это было буквально перед тем как они отплыли в Европу: она уехала с почестями и в вспышках фейерверков.

Рэнсом запротестовал, что никогда до этого момента не слышал об этом, и после того как они сопоставили даты, обнаружилось, что это произошло как раз после его последнего визита к миссис Луне. Это, конечно же, дало ей повод сказать, что он обошёлся с ней даже хуже, чем она помнила. Она была уверена, что они разговаривали о внезапно свалившейся на Верену славе. Очевидно, она спутала его с кем-то. Это было вполне возможно, – он не строил иллюзий, будто занимает в её мыслях какое-то особое место, тем более, что она могла бы двадцать раз умереть, прежде чем он пришёл бы к ней сам. Рэнсом не поверил, что мисс Таррант стала знаменитой. Ведь если бы она стала знаменитой, о ней должны были написать нью-йоркские газеты. Он не встречал там её фотографий и не припоминает, чтобы сталкивался с каким-либо упоминанием о её подвигах на Женской Конвенции в прошлом июне. У нее, несомненно, была определённая репутация в родном городе, но это касается дела полуторагодовалой давности, и ведь уже тогда ожидалось, что она обретёт национальную славу. Он был готов поверить, что она вызвала некоторый подъём в Бостоне, но он бы не придавал этому большого значения, пока во всех магазинах не начали бы продажу её фотографии. Разумеется, такое дело требует времени, но он считал, что мисс Ченселлор собиралась продвигать её быстрее.

Если он начал возражать ради того, чтобы заставить миссис Луну рассказать больше, то результат превзошёл самые смелые его ожидания. Ему действительно не попадалась никакая информация о выступлениях Верены в прошлом июне: иногда газеты казались ему такими идиотскими, что он целыми неделями даже не смотрел на них. Он узнал от миссис Луны, что это вовсе не Олив прислала ей тот номер «Транскрипт» и письма, в которых содержался подробный отчёт об этой конвенции. Она была обязана этим некоему другу-мужчине, который описывал ей всё, что происходило в Бостоне, и даже что каждый из жителей ел на обед. Не то чтобы ей так уж хотелось всё это знать, просто тот джентльмен, о котором она говорила, не знал, что ещё придумать, чтобы ей понравиться. Бостонец не может себе представить, что кому-то не хочется знать подобные вещи, у них это что-то вроде заискивания, – во всяком случае, у этого бедняги. Олив никогда не вдавалась в подробности о Верене. Она считала сестру слишком легкомысленной и знала, что Аделина не поймёт, почему, выбирая себе сердечную подругу, она остановилась на представительнице самых низов общества. Верена была ловкой маленькой авантюристкой и не слишком выгодным приобретением. Но, без сомнения, она довольно красива, если кому-то нравятся волосы цвета кошенили. Что касается её родителей, то они просто ужасны. Это всё равно, как если бы миссис Луна стала близкой подругой дочери своей педикюрши. Поэтому Олив, обнаружив эту страшную правду, решила, что поступая так, делает добро для всего человечества. Хотя, несмотря на её желание поднять Верену из грязи в князи, о реальном классовом равенстве она думает с таким же презрением и омерзением, что и какая-нибудь старая герцогиня. Она должна признать, что ненавидит отца и мать Таррантов. Но, тем не менее, она разрешает Верене разъезжать туда-обратно между Чарльз стрит и той ужасной дырой, в которой они живут, и Аделина знала от джентльмена, который так всё скрупулёзно ей описывал, что Верена проведёт неделю-другую в Кембридже. Её мать, которая недавно болела, хотела, чтобы Верена оставалась там на ночь. Миссис Луна также знала от своего корреспондента, что у Верены было, – во всяком случае, прошлой зимой, – множество поклонников среди джентльменов. Она не могла сказать, как это соотносилось с её идеей о независимости женщин, но была уверена, что это одна из причин, по которым Олив увезла её за границу. Она боялась, что Верена сдастся какому-нибудь мужчине и хотела дать себе передышку. Конечно, такая капитуляция поставила бы в очень затруднительное положение молодую девушку, вещающую со сцены о том, что старые девы представляют собой высшую ступень эволюции. Аделина догадалась, что сейчас Олив полностью её контролирует, если только та не использует поездки в Кембридж как прикрытие для встреч с мужчинами. Эту хитрую маленькую кокетку права женщин волнуют так же, как Панамский канал. Единственное право, которого она добивается, заключается в том, чтобы взобраться повыше, чтобы мужчины могли смотреть на неё. Она останется с Олив, пока та служит её целям, поскольку Олив, как очень уважаемая женщина, может помочь ей выдвинуться и нейтрализовать её низкое происхождение, не говоря уже о том, чтобы оплачивать все её расходы и брать с собой в турне по Европе.

– Но попомните мои слова, – сказала миссис Луна, – она унизит Олив так, как ещё никто этого не делал. Она сбежит с каким-нибудь дрессировщиком. Выйдет замуж за циркача! – и миссис Луна добавила, что это послужит хорошим уроком для Олив, но она будет очень страдать, так что берегитесь истерик!

Бэзил Рэнсом испытывал своеобразные эмоции, пока хозяйка дома высказывала эти коварные, но убедительные домыслы. Он внимательно отнёсся к ним всем, так как в них заключалась очень интересная для него информация. Но в то же время он понимал, что миссис Луна понятия не имеет, о чём говорит. Он видел Верену Таррант всего дважды, но ни за что не поверил бы, что она авантюристка, – хотя, конечно, было очень вероятно, что, в конце концов, она унизит мисс Ченселлор. Он мрачно усмехнулся, представив себе эту картину. Ему была приятна мысль об этой своеобразной мести экстравагантной молодой женщине, которая пригласила его к себе лишь для того, чтобы дать пощёчину. Но у него было странное ощущение, что он что-то упустил из-за своего незнания о другом выступлении той девушки на Женской Конвенции. У него появилось смутное чувство, что его где-то надули. Впрочем, жаловаться было не на что, ведь он всё равно не смог бы приехать в Бостон, чтобы услышать её выступление. Но это показывало, что он даже частично и опосредованно не принял участия в событии, которое было так тесно связано с ней. Почему он должен был принять участие, и разве не было естественно, что всё, связанное с нею, совершенно его не касалось? Этот вопрос пришёл ему в голову уже по дороге домой. Но пока этот момент был впереди, и он ощущал, что страдает от того, что не знал, что она снова относительно близка к нему, – всё ещё где-то за горизонтом, но уже хотя бы не на другой половине земного шара, – и он до сих пор этого не почувствовал. Это чувство личной потери, как я назвал его, заставило его почувствовать, что ему предстоит что-то исправить. Он вряд ли мог бы точно сказать, как он собирается это сделать, но эта мысль заставила его изменить план действий, который он принял пятнадцать минут назад. Пока он думал об этом в молчании, миссис Луна одарила его ещё одной загадочной улыбкой. Это заставило его вскочить на ноги. Картина перед его мысленным взором внезапно прояснилась: стало очевидно, что он вовсе не обязан жениться на миссис Луне, чтобы получить средства для продолжения своих изысканий. И он одёрнул себя, как если бы уже собирался это сделать.

– Вы же не уходите так скоро? Я ещё не рассказала даже половины из того, что хотела! – воскликнула она.

Он взглянул на часы, увидел, что ещё рано, прошёлся по комнате и сел на другое место. Всё это время она следила за ним глазами, пытаясь понять, что с ним происходит. Рэнсом предусмотрительно не стал спрашивать, что ещё она собиралась ему рассказать, и, возможно, для того, чтобы избавить себя от этих подробностей, вдруг принялся говорить сам, свободно и быстро, с заметно изменившейся интонацией. Он пробыл у неё ещё полчаса и был очень галантен. Теперь, когда он так переменился, миссис Луна подумала, что он очень обаятельный мужчина. Он говорил без умолку, пока, наконец, не взял шляпу, всерьёз решив откланяться. Он рассказывал о ситуации на Юге, его социальных особенностях, о разорениях, вызванных войной, о ветшающем дворянстве, о «пожирателях огня», странных, дряхлых и нищих, но непримиримых, о пафосе и комичности всего этого. Эти рассказы заставляли её то смеяться, то плакать, и в итоге она решила, что задавшись целью, он как никто другой может обеспечить даме приятный вечер. Лишь много позже она спросила себя, почему он никогда до сих пор не задавался такой целью. Ей нравилась его старомодная галантность. Её пристрастия кардинально отличались от пристрастий сестры, которую интересовал лишь низший класс и его попытки подняться. Аделина же питала слабость к падшей аристократии, которая, казалось, приходила в сильный упадок повсеместно. Разве не был Бэзил Рэнсом её представителем? Не был ли он кем-то вроде французского gentilhomme de province после Революции? Или старого монархического émigré из Лангедока? Словом, обедневшим патрицием, чье положение было достойным и трогательным, и которому можно было оказать лишь ту помощь, которая не задевала его чувствительную гордость?

– Пройдёт ещё десять лет, прежде чем вы снова придёте? – спросила она, когда Бэзил Рэнсом пожелал ей доброй ночи. – Вы должны дать мне знать, так как я собираюсь перед вашим следующим визитом успеть съездить в Европу и вернуться обратно хотя бы за день до него.

Вместо ответа на эту колкость, Рэнсом сказал:

– Вы не собираетесь в ближайшее время в Бостон? Не планируете нанести сестре ещё один визит?

Миссис Луна воззрилась на него:

– Вам-то какое до этого дело? Простите мою глупость, – добавила она, – Конечно, вы хотите, чтобы я убралась подальше. Спасибо вам большое!

– Я вовсе не хочу, чтобы вы убирались. Но я хочу услышать новости о мисс Олив.

– С чего бы это? Вы же знаете, что она вас терпеть не может! – и прежде чем Рэнсом смог ответить перебила себя: – Я практически уверена, что, говоря о мисс Олив, вы имеете в виду мисс Верену! – в её глазах мелькнул упрёк, когда она говорила об этом порочном намерении. Затем она воскликнула: – Бэзил Рэнсом, неужели вы влюблены в это создание?

Он крайне натурально рассмеялся, и добавил, чтобы испытать миссис Луну и одновременно объясняя реальное положение дел:

– Как это возможно? Ведь я видел её всего два раза за всю свою жизнь.

– Если бы вы видели её больше, мне бы не о чем было волноваться! Но это ваше странное желание отправить меня в Бостон! – продолжила она. – Меня не радует перспектива снова остановиться у Олив. К тому же, эта девчонка занимает весь дом. Лучше поезжайте туда сами.

– Я бы с радостью так и сделал, – сказал Рэнсом.

– Может быть, вы хотите, чтобы я предложила Верене провести месяц у меня – это бы помогло привлечь вас в мой дом, – чересчур провокационно заметила Аделина.

Рэнсом едва не ответил, что это было бы лучше всего, но вовремя одёрнул себя. Он ещё никогда, даже в шутку, не позволял себе так грубо и невежливо разговаривать с дамой. Над женщинами он всегда подшучивал, используя только преувеличенную вежливость.

– Я прошу вас поверить, что нет ничего такого, что я бы сделал для какой-либо женщины в этом мире, и не сделал бы для вас, – сказал он, в последний раз целуя пухлую руку миссис Луны.

– Я запомню это и напомню вам при случае! – крикнула она ему вслед.

Но даже этот бурный обмен клятвами не заставил его усомниться в том, что он очень легко отделался. Он медленно шёл в ярком свете зимней луны по Пятой Авеню, на которую свернул с перекрёстка у дома миссис Луны. Он останавливался на каждом углу, предаваясь медитации и время от времени тихонько вздыхал. Это было неосознанное и непроизвольное выражение облегчения, как будто он попал под трамвай, но остался невредимым. Он не задумывался над тем, что его спасло. Что бы это ни было, оно пробудило его, и теперь ему было стыдно за свой пессимизм. К тому времени, когда он достиг своего жилища, его амбиции и планы возродились. Он вспомнил, что всегда считал себя способным на многое, и пока не случилось ничего такого, что должно было заставить его сомневаться в этом. В любом случае, он ещё достаточно молод для второй попытки. Этим вечером он отправился в постель, насвистывая.

tête-à-tête – разговор с глазу на глаз

Дарби и Джоан – ставшее крылатым выражение, обозначающее скромную семейную пару, живущую в полном согласии друг с другом. Впервые упоминаются в стихотворении Генри С. Вудфолла, напечатанном в 1735 году.

Improvisatrice – женщина-импровизатор

Пожиратели огня – (Fire-Eaters) группа радикально настроенных сторонников рабовладельческого строя на Юге, которые, в частности, настояли на отделении южных штатов в отдельное государство, известное как Конфедеративные штаты Америки.

gentilhomme de province – дворянин из провинции

émigré - эмигрант

Глава 23

Три недели спустя он стоял перед домом Олив Ченселлор, оглядываясь по сторонам и колеблясь. Он сказал миссис Луне, что для него будет большой радостью вновь посетить Бостон. Я бы сказал, что счастливый случай благоволил ему, но мне кажется, не стоит называть случай счастливым, если его пришлось ждать так долго. Так или иначе, тёмные времена близились к закату, и всего через несколько дней после того грустного вечера, который, как я описывал, Рэнсом провёл в своём немецком пивном баре перед единственной быстро опустевшей кружкой, думая о своём ничтожном будущем, он обнаружил, что мир по-прежнему нуждается в нём. «Компания», как он называл это, хотя, по-моему, это громко сказано, которой он помог заключить сделку в Бостоне много месяцев назад, и которая тогда оценила, хотя и довольно скупо, его услуги – между ним и клиентом были некоторые трения, – увидев, очевидно, что может получить больше прибыли, чем он ожидал, вновь открыла дело и теперь просила Рэнсома опять прибыть в город его сестры. Это дело потребовало больше времени, чем раньше, и в течение трёх дней он уделял ему всё своё внимание. На четвёртый день он обнаружил, что вынужден ещё задержаться, так как не были готовы некоторые важные документы. Он решил отнестись к этой задержке как к празднику и задумался, чем можно заняться в Бостоне, чтобы придать утру праздничное настроение. Утро было идеальным для того, чтобы предаваться любым мечтам, чем он и занимался, слоняясь по улицам. Он остановился перед Мьюзик Холлом и перед Тремонт Темпл, глядя на афиши в дверях: может быть, маленькая подруга мисс Ченселлор как раз сейчас будет выступать с обращением к согражданам? Но её имя отсутствовало. В городе он не знал никого, кроме Олив Ченселлор, так что вопросов, кому нанести визит, не было. Он твёрдо решил, что никогда и близко к ней не подойдёт. Она, без сомнения, выдающийся человек, но она обошлась с ним слишком грубо, чтобы сохранять с ней отношения. Вежливость и даже более широкое понятие «рыцарство» не могло потребовать более того, что он уже сделал. Он уехал тогда, так и не сказав ей, что она мегера, и это было достаточно рыцарским поступком. Конечно, была ещё Верена Таррант. Он не видел причин лукавить, когда говорил о ней сам с собой, и потому позволил себе думать, что ему бы очень хотелось увидеть её ещё раз. Вполне возможно, она покажется ему на этот раз совсем другой. Впечатление, которое она произвела на него, было следствием обстоятельств и его тогдашнего настроения. В любом случае, то очарование, которым она обладала тогда, могло быть уже вытравлено её возросшей популярностью и активным влиянием его родственницы. Привлекательность, может быть, и исчезла, говорил он себе, но воспоминание о ней всё ещё живо. Тем печальнее, что он не мог повстречаться с Вереной (про себя он всегда звал её по имени) и при этом не встретить Олив, а встреча с Олив была так нежелательна, что он едва ли смог бы пересилить себя. У Рэнсома было ещё одно соображение, которое могло прийти в голову только мужчине: он верил, что мисс Ченселлор за те несколько часов поняла, насколько эта попытка познакомиться с ним была не в её характере, и это вылилось в такую абсурдную неприязнь к нему, что ей было бы крайне неприятно вновь увидеть его на пороге своего дома. Он и сам должен был чувствовать, насколько неделикатно было принимать её приглашение, хотя они не были знакомы лично, и нанести ей визит, который вряд ли даже по прошествии времени можно счесть менее оскорбительным. Она не подала ни малейшего знака сожаления или раскаяния, которые обычно характерны для женщин – например, послав ему записку через свою сестру, или даже книгу, фотографию, Рождественскую открытку или газету по почте. Он чувствовал, что не может просто взять и позвонить ей в дверь. Он не знал, насколько уместной сочтёт она его долговязую миссисипскую персону, и это желание пощадить нежные чувства молодой леди, которую он вовсе не считал нежной, как нельзя лучше характеризовало его. Будучи всегда готовым легко прощать женщин, в данном конкретном случае он был уверен, что половая принадлежность требует пересмотра.

Тем не менее, он стоял на одном месте на Чарльз стрит уже полчаса. Он подумал, что если он не может обратиться к Верене, и при этом избежать общения с Олив, ему следует обойти это условие, обратившись к миссис Таррант. Правда, это не её мать пригласила его, а сама девушка. И он был уверен, как любой настоящий американец, что мать всегда менее доступна и сильнее ограждена от социальных предрассудков, чем дочь. Но он был на стадии, когда позволительно немного пересмотреть свои взгляды и пустился в путь в направлении, где, как он знал, находится Кембридж, помня, что именно этот район фигурировал в приглашении мисс Таррант, и что миссис Луна полностью подтвердила это. Разве она не сказала, что Верена часто наведывается туда на несколько дней, когда её мать бывает больна и ей требуется забота? Неудивительно, если она в это время – было около часа дня – как раз предпримет одну из таких экспедиций. И вполне возможно, что он может встретить её в Кембридже. Попытаться, во всяком случае, стоило. Более того, Кембридж был достоин посещения, и это был не самый плохой способ провести этот праздничный день. Ему пришло в голову, что Кембридж, должно быть, очень большой, а у него нет конкретного адреса. Эта мысль застала его в момент, когда он проходил мимо дома Олив, который находился как раз по дороге к этому загадочному району. Отчасти по этой причине он и остановился там. На секунду он задался вопросом, почему бы ему не позвонить в дверь и не получить нужную информацию у прислуги, которая вполне способна ему её дать. И едва он отверг этот метод как сомнительный, как услышал, что внутренняя дверь открылась. Звук донесся через небольшое окошко, какими были оснащены все парадные домов на Чарльз стрит, в которых небольшой лестничный пролёт скрывался за внешней дверью, верхняя половина которой, как правило, была стеклянной. Пройдёт минута прежде чем он увидит, кто выйдет из дома, и в эту минуту у него было время на то, чтобы развернуться и затем оглянуться снова, чтобы посмотреть, которая из двух узниц явится перед ним, хотя он мог ожидать, что они выйдут вдвоём или это будут вовсе не они.

Человек, совершавший исход из дома направлял свои стопы крайне медленно, как будто давая ему время на побег. И затем стеклянные двери разверзлись и открыли его взору маленькую старушку. Рэнсом был разочарован: настолько такое явление не отвечало его целям. Но в следующую минуту он воспрянул духом, так как понял, что уже видел эту леди ранее. Она остановилась на тротуаре и бездумно огляделась вокруг, как человек, который ждёт омнибус или трамвай. У неё был мрачноватый и слегка потерянный вид, как будто она носила свою одежду многие годы, но так и не смогла как следует изучить её повадки. Большое великодушное лицо в клетке стёкол огромных очков, которые, казалось, закрывали его полностью, и толстый потрёпанный ранец, висящий сбоку так низко, будто она уже изрядно устала его нести. Рэнсом успел узнать её – он был уверен, что в Бостоне нет второй такой женщины как мисс Бёрдси. Её вечеринка, её персона, восторженные отзывы мисс Ченселлор о ней очень прочно засели в его голове. И пока он стоял там, в глубокой настороженности, она подошла к нему, как будто они только вчера познакомились. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы сообразить, что она может сказать ему, где сейчас находится Верена Таррант, и где живут её родители, если в том возникнет нужда. Её глаза остановились на нём и, когда она увидела, что он смотрит на неё, то не стала следовать обычному церемониалу (она давно уже порвала с подобными условностями) и отводить взгляд. По её мнению, он в данный момент представлял собой наделенного разумом молодого горожанина, который наслаждался реализацией своих прав, одно из которых заключалось в праве поглазеть. Скромность мисс Бёрдси никогда не подвергалась сомнению, но мир был полон множества новых и свежих идей, мотивов и истин, которые могли придать смысл даже разглядыванию её персоны. Рэнсом подошёл к ней и, подняв шляпу, с улыбкой проговорил:

– Позвольте мне остановить для вас этот транспорт, мисс Бёрдси?

Она лишь неопределенно посмотрела на него, не позволяя себе думать, что дело в её славе. Она ковыляла по улицам Бостона пятьдесят лет, но никогда ещё не получала столько знаков внимания от темноглазых молодых людей. Она бесстрастно взглянула на большой ярко раскрашенный фургончик, звенящий по дороге к ним с Кембридж роуд.

– Ну, я не против сесть в него, если он довезет меня домой, – ответила она. – Он едет в Саус Энд?