Паноптикум

После этого никто Человека-волка не упоминал, а вместо него появился новый экспонат, молодой человек по имени Хорас. Его старший брат привозил его к нам по утрам из Саннисайда в Куинсе, а вечером увозил. У Хораса была только половина челюсти, он не мог говорить и ничего не слышал, но его научили рычать наподобие Человека-волка. Отец назвал его Мальчиком из джунглей и опять пригласил художника нарисовать рекламный плакат. Хорас во всем ему подчинялся и не жаловался. Читать он, насколько мне известно, не умел.

ОДНАЖДЫ УТРОМ вскоре после изгнания мистера Морриса мы с Морин, сидя на террасе с задней стороны дома, чистили картошку к тушеному мясу, и мне вспомнился рассказ Эдгара По «Сердце-обличитель», который читал нам мистер Моррис. В рассказе говорится об убийце, который не мог избавиться от чувства вины. Мне в то время было тринадцать лет, и меня занимал вопрос, почему некоторые испытывают это чувство, а другие мучают своих ближних, нисколько не раскаиваясь. Герой рассказа По уверен, что слышит, как сердце его жертвы бьется у него под полом, но на самом деле это пульсирует его вина. Мне подумалось, что, может быть, поступки людей никогда не проходят им даром, и высказала Морин свое соображение: если Человек-волк прославится в каком-нибудь другом месте, то, может быть, мой отец пожалеет, что прогнал его, и наймет его снова, и все опять будет хорошо.

– Вряд ли, – отозвалась Морин холодно. – Твой отец никогда ни о чем не жалеет.

– Но когда-нибудь он должен же поступать, как все хорошие люди. Иначе он не полюбил бы мою маму и не женился на ней.

Морин посмотрела на меня с жалостью. Она, понятно, считала меня наивной и, наверное, была права. Меня воспитывали в стороне от широкого мира, и отрывочные сведения о нем, которые у меня были, не складывались в целостную картину.

– Любовь – самое странное, что есть на свете, – поучительно произнесла Морин. Голос ее был добрым, но в нем звучало и предупреждение. Иногда она носила с собой «Джейн Эйр» мистера Морриса – книга была карманного размера. Не знаю уж, то ли она так любила сам роман, то ли ей были дороги воспоминания о человеке, подарившем его.

– Ты любила мистера Морриса? – спросила я. Это было дерзко с моей стороны – прежде всего потому, что отец запретил мне упоминать это имя. Но я задала этот вопрос, так как искренне желала Морин счастья, и она, очевидно, поняла это по моему лицу и не рассердилась.

– Он читал мне, когда я приходила к нему, и я с удовольствеим его слушала. Могу еще сказать, что в темноте он вел себя, как любой другой мужчина, – нет, лучше, гораздо лучше, чем кто-либо из мужчин, бывавших у нас здесь.

ОДНАЖДЫ вечером я читала в библиотеке отца, что делала обычно, когда его не было дома, и я могла взять любую книгу с полки. Мне захотелось спать, и я пошла в свою спальню, но по дороге заглянула на кухню, чтобы проверить, заперта ли задняя дверь. Проходя мимо лестницы в подвальное помещение, я заметила внизу свет. Оказалось, что дверь в рабочую комнату отца раскрыта. Меня обуяло любопытство, и я, ни о чем не думая, спустилась в подвал. Профессор всегда запирал эту дверь на двойной засов, но на этот раз, видимо, забыл это сделать. Он никогда не говорил мне, куда он идет и когда вернется, но часто задерживался до полуночи и дольше. Мне пришла в голову мысль, что это, может быть, не просто забывчивость отца, но знак свыше, указание, что я должна зайти в комнату.

Отец занимался здесь своими анатомическими экспериментами с телами людей, имевших физические дефекты, которых он находил в моргах, больницах и притонах возле доков. В это время его ни в коем случае нельзя было беспокоить, даже если он пропускал обед. Иногда нанятый им возница оттаскивал вниз какой-нибудь тюк, после чего они с отцом препирались приглушенными голосами из-за цены. Порой их голоса поднимались до крика, и я не знала, за кого из них бояться больше – за отца или возницу.

Я распахнула дверь комнаты пошире, вглядываясь в полумрак внутри. Там мерцали банки с экспонатами, в неподвижном воздухе висела пыль. Из коридора мне были видны также стоящие на полках контейнеры с солями и формальдегидом. Был там среди прочего и череп леопарда, который отец снабдил третьим рядом зубов, чтобы придать ему необычный и устрашающий вид. В банке с хлорной известью хранились ногти, выращенные предварительно до длины в десять футов, рядом стоял ящик с птицами, пойманными в Новой Гвинее. Отец усиливал яркость их оперения с помощью красной или оранжевой краски. На белом мраморном столике был разложен набор ножей и хирургических инструментов. Отец не просто отыскивал необычные творения природы, но помогал ей создавать их, становясь мастером по изготовлению чудес.

Хотя в целом меня можно было назвать примерной девочкой, я с трудом сдерживала врожденное любопытство, как ни старалась. Возможно, мечтания Человека-волка о кругосветных путешествиях пробудили таившуюся во мне бунтарскую душу. Что-то явно подстегивало во мне непокорность, и с каждым днем она усиливалась. Я решительно проскользнула в мастерскую и закрыла за собой дверь – как будто нырнула в морские волны. Всего один шаг – и я уже внутри. В помещении стоял запах смолы и ладана, и оно казалось очень тесным из-за того, что единственное окно было забито досками, и свет снаружи не проникал, не считая отдельных особо настойчивых лучей бледного лунного света, пробивавшихся сквозь щели. Уже много лет в комнате не убирали – Морин было запрещено появляться здесь со шваброй или тряпкой. Повсюду валялись бумаги, письма и разные рисунки и схемы. Я подошла к письменному столу. На книге для записей были разложены, наподобие кусочков головоломки, кости скелета младенца. Он был таким крошечным, что позвоночник в собранном виде поместился бы на моей ладони. Я редко замерзала, но в этой комнате я почувствовала холод.

Однажды я спросила Реймонда Морриса, почему, по его мнению, Бог создал его таким необычным. Он рассмеялся и ответил, что вряд ли Бог участвует во всех ошибках, совершаемых людьми. Когда он, мистер Моррис, глядит на себя в зеркало, то думает, что за его создание несет ответственность исключительно дьявол, а Бога, возможно, вообще не существует. Я была потрясена и не могла согласиться с ним. Я полагала, что именно Бог наделил мистера Морриса умом и добротой. Я была уверена, что без Бога ничто не совершается на земле – просто «пути Господни неисповедимы». Но я не сказала ему этого, потому что была еще маленькой и считала, что не имею права высказывать свое мнение.

Не знаю, что побудило меня открыть верхний ящик письменного стола – то ли Божий промысел, то ли присущее мне любопытство. Там были документы, контракты, листки с колонками цифр, а также фотографии сексуального характера, которые я не посмела рассматривать. Бросив на них беглый взгляд, я отложила их в сторону. Больше всего меня заинтересовал блокнот в кожаном переплете, изготовленный в Марокко и служивший рабочим дневником отца. Я вытащила его из ящика, хотя сердце мое при этом колотилось.

Это был сугубо личный документ, кое-где отец даже пользовался шифром, заменяя буквы цифрами или рисунками. Однако кое-что я смогла прочитать. Почерк у отца был изящным и цветистым, буквы – большими и красивыми. На первых страницах дневника он вспоминал то время, когда еще молодым человеком был одним из известнейших фокусников во Франции. Мне попались также газетные вырезки со статьями о нем и его фотографиями. Я и не подозревала, что он был так знаменит.

Отец подробно описал свои фокусы с картами и хитрости освещения, зачастую сопровождая записи подробными рисунками. Я прочла и о его самом знаменитом фокусе, настолько поразительном, что зрители уподобляли его чудесам святых. На сцену вывозили платформу на деревянных колесах, на которой был установлен пароходный кофр, а в нем лежала женщина. Голова женщины и ее ноги высовывались наружу с торцов кофра. На глазах у изумленной публики отец брал саблю и разрубал кофр вместе с женщиной пополам. Люди в шоке сползали на край стульев, не в силах ни произнести хоть слово, ни оторвать глаз от этого зрелища.

Женщина, писал отец, вопила при этом очень правдоподобно, а когда ящик открывали, она выпрыгивала из него – точнее, выпрыгивала ее верхняя половина, которая, однако, очень проворно передвигалась по сцене на одних руках. Зрители смотрели на это, разинув рты. Они не знали, что женщина, ассистентка отца, была одним из «живых чудес» и родилась без ног. Сабля была тупой и не могла бы ничего разрубить, если бы кофр не был подпилен заранее. Ноги же были вылеплены скульптором и выкрашены в естественный цвет. К ним был прикреплен специальный корсет, и когда женщину снова клали в кофр, корсет присоединялся к ней, так что она могла ходить по сцене якобы на ногах.

Но затем эта полуженщина обвинила отца во всех смертных грехах, и ему пришлось покинуть Францию. В пожелтевшей газетной вырезке, вложенной в дневник, приводились высказанные ею в суде жалобы, что он совратил ее и жестоко с ней обращался. Он обещал жениться на ней, но вместо этого бил ее и заставлял выступать в его номере. Перечислялась масса отвратительных вещей, которые отец проделывал с ней. Я не стала все это читать, так как подумала, что это было бы неприлично с моей стороны, однако заметила, что отец, по словам женщины, обращался с ней как с какой-нибудь проституткой. Отец все это отрицал. Он говорил, что он профессор, занимается наукой и обращается со своими ассистентами уважительно. Тем не менее в дневнике он нарисовал прямо-таки чудовищные карикатуры на нее. Скорпионы и лягушки выпрыгивали из ее рта и интимных мест, изображенных во всех деталях.

Все это произошло за десять лет до моего рождения. Хотя мой французский был далек от совершенства, я поняла из заметки, что суд вынес постановление арестовать отца по обвинению в мошенничестве и дурном обращении. Была назначена дата судебного разбирательства, ассистентка должна была дать обличающие отца показания. Дело получило широкий резонанс, и ожидалось, что соберется толпа тысяч в десять, если не больше. Но отец был достойным представителем профессии фокусника и исчез, не дожидаясь ареста и суда. Как сообщалось в газете, все, что обнаружила полиция, – это ключи от его квартиры, плащ и туфли.

Отец был своеобразным человеком во всех отношениях и упоминал в дневнике такие детали, которые другой бы и не заметил, – не только час, когда он сел на поезд до портового города Марселя, откуда он собирался отплыть в Америку, но и то, чем он закусывал в поезде: острый сыр, оливки, белое вино. Записал он и название судна, на котором отправился в Нью-Йорк в один из солнечных майских дней: «Аллеманда»[18]. Я читала и о койках в каютах, и о нехватке свежих овощей, и о высоте океанских волн. Он всегда говорил мне, что влюбился в маму еще в детстве, что ее звали Мария Луиза и что они покинули Францию вместе. Однако в дневнике он ее ни разу не упоминал, зато писал о том, что ему пришлось спать, накрывшись пальто вместо одеяла. Тем не менее плавание произвело на него большое впечатление. Звезды светили над океаном необыкновенно ярко и чуть ли не гипнотизировали его, в волнах он видел таких фантастических существ, что чувствовал, будто его жизнь начинается заново. Эти морские впечатления, а также, возможно, нелады с законом побудили его дать зарок распроститься с магией и посвятить себя науке.

Он всегда говорил, что мама плакала, увидев силуэт Манхэттена. Она влюбилась в этот город с первого взгляда, подобно тому, как отец влюбился в нее, когда она была еще школьницей в черном платье, белых перчатках и черных туфлях без каблуков, а ее светлые волосы были заплетены в косу, ниспадавшую вдоль спины. Он часто жаловался мне на недовольство его служащих, видящих в нем только сурового, несговорчивого хозяина с тяжелым характером и чрезмерным самомнением. Но что бы они ни думали, добавлял отец, он был человеком, преданным своему делу, которому можно доверять, а это, как я со временем пойму, такое же чудо, как звезды на небе.

Внезапно я услышала наверху шаги – это была, несомненно, походка отца, вошедшего в кухню вымыть руки перед обедом. Морин приготовила тушеную треску, а на десерт яблоки с имбирем и сливками и оставила все это для него на столе. Мне пришло в голову, что после обеда отец, возможно, захочет описать его в дневнике, который я держала в руках. Мне ничего не оставалось, как закрыть дневник и положить его в ящик, оставив точно в таком же положении, в каком он был. Затем я вышла, закрыв дверь на оба замка, и тихо, как мышь, пробралась наверх незамеченной – как мышь, которая знает, где находится мышеловка с кусочком сыра. Ни тогда, ни позже я не призналась отцу, что заходила в его мастерскую, и никогда не заговаривала с ним о дневнике.

Но мне открылась часть правды о моих родителях.

Когда отец приехал в этот город, он был один.

Март 1911

В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ МАРТА ветреная погода сменилась мягкой, но, несмотря на весну, настроение у Профессора было даже более скверное, чем раньше. Пепел и копоть носились в воздухе над Ист-Ривер, осаждались в бруклинских садах и огородах, дотлевая среди лука и зеленого горошка ярко-желтыми огоньками. Внимание жителей было приковано к пожару на фабрике «Трайэнгл», самой крупной катастрофе на производстве за всю историю Нью-Йорка. Все сочувствовали пострадавшим, мир, в котором они жили, стал казаться крайне ненадежным местом. Население было ошеломлено тем, какие опасности таятся в повседневной жизни. Газеты постоянно сообщали о брожении умов в среде рабочих. По всему городу проходили демонстрации протеста людей, потерявших своих близких. Хотя день удлинялся, создавалось впечатление, что город погружен во тьму, и даже с восходом солнца небо сохраняло холодный мрачный оттенок.

Бруклинский Музей редкостей и чудес был закрыт и погружен в атмосферу уныния, планы Профессора рушились. Он никак не мог подыскать существо, которое можно было бы выдать за Загадку Гудзона. Скоро публика забудет об этом таинственном явлении на реке, а над теми, кто клялся, что видел в воде монстра, будут смеяться. Читателей «Сан», «Таймс» и «Трибьюн» интересовали политические новости, а не сверхъестественные существа. Между рабочими и владельцами предприятий велась подспудная война. Губернатор Дикс, хотя и был, подобно лидерам Таммани, членом Демократической партии, призвал провести расследование их деятельности, нацеленной на обогащение за счет трудящихся.

Все, что могли сделать начальник полицейского департамента Уолдо и начальник пожарной охраны Крокер, – поддерживать непрочный мир, способный взорваться в любой момент. Ни о чем, кроме пожара, люди не могли говорить. Единственным монстром, занимавшим их умы, был сам город, раздираемый враждой. Разгневанные рабочие собирались на митинги, на улицах вспыхивали кровавые стычки. Мостовые около центра катастрофы чистили и мыли с мылом, но смыть красные пятна до конца не удавалось, а в щелях между камнями то и дело попадались осколки костей.

Началось расследование катастрофы, но хозяева фабрики, которые бежали, бросив погибающих на произвол судьбы, не были арестованы. Занавес, отделяющий тех, кто мог спастись по крышам, от тех, кто такой возможности не имел, был отдернут, раскрыв маскировавшееся до этого неравноправие. Люди были возмущены тем, что жизнью одних дорожили, в то время других совершенно не принимали в расчет. Около здания «Метрополитен-Опера» на Тридцать четвертой улице состоялся многотысячный митинг рабочих швейной промышленности. Женщины одна за другой выступали с трибуны, требуя улучшения условий существования половины горожан, работавшей на другую половину, которая была защищена от бурь и потрясений и безучастно взирала из своих окон на бедствия тех, кто их одевал.

Возможно, разумнее было бы отказаться от замысла сотворить монстра, но Профессор был упрям и полагал, что в трудные времена людям, как никогда, необходимо отвлечься от злоключений повседневной жизни. Иначе почему реконструкция парка Дримленд идет такими темпами, хотя затраты на нее уже составили почти миллион долларов? Здания, ранее белоснежные, перекрашивались в кричащие цвета, строился убийственный аттракцион под названием «Врата ада», где посетителям предоставлялась уникальная возможность пронестись в лодке сквозь темный туннель по бурному потоку с порогами и водоворотами, вымокнуть до нитки и едва не умереть от страха. Величайший дрессировщик всех времен и народов, однорукий капитан Джек Бонавита, готовил представление со своими львами, а полковник Джозеф Феррари[19], другой гениальный укротитель, собрал труппу из леопардов, пум, медведей и гиен.

Любимец всего Кони-Айленда, слон по кличке Крошка Хип, который так привязался к своему дрессировщику, что спал в одном помещении с ним, должен был возглавлять парад, совершаемый каждое утро вокруг всего парка. Коралия, разинув рот, смотрела сквозь забор на сооружающийся на пирсе Дримленда грандиозный танцзал с видом на море, который будет освещаться тысячей розовых и зеленых лампочек. Она представляла себе, как танцует в объятиях того молодого человека из леса, и он шепчет ей: «Весь мир наш, стоит только захотеть».

В газетах было опубликовано сообщение, что аттракционы Дримленда опираются на научные достижения, ибо ничего не может быть чудеснее, чем будущее, построенное человеком по законам науки. В 1904 году было создано поселение Лилипутия, где три сотни людей крошечного роста жили в обособленном мирке со своим собственным парламентом и своей пожарной командой, а публика имела возможность наблюдать их жизнь. Появились представители различных народов, поражавшие нью-йоркцев своей экзотичностью, – алжирские всадники, воины из Сомали, женщины банту, носившие тяжелые медные кольца на шее и в губе и таким образом удлинявшие их. Устраивались представления с участием необычных личностей – по мнению Профессора, просто уродцев: девушки-медведицы Урсы, альбиноса Роб Роя, человека-саламандры Шрифа, который ловил мух, выбрасывая длинный язык. Существовало в Дримленде и отделение для крошечных новорожденных детей, собиравшихся со всего штата, за ними присматривали медсестры в белоснежных халатах. Каждый младенец помещался в изобретенный недавно специальный бокс, так называемый инкубатор, которыми еще не успели обзавестись даже родильные дома.

Этот научный уклон раздражал Профессора, считавшего науку своей прерогативой. Сам он был не в состоянии устраивать столь грандиозные представления. К тому же ходили слухи, что в Дримленде, в двух шагах от профессорского музея, будет демонстрироваться Человек-волк – аттракцион, созданный не кем иным, как Сарди. Бывший отверженный, которого избивали и держали в тюремной камере, теперь будет выступать под именем Профессора Морриса. В смокинге и в очках он будет курить трубку и читать Шекспира и великого американского поэта Уитмена своим необыкновенным голосом, настолько же ангельским, насколько зверской была его внешность.

– Как ты думаешь, неужели он действительно будет работать на врагов отца? – спросила как-то Коралия у Морин, когда они пололи сорняки в огороде. Ей хотелось бы, чтобы мистер Моррис путешествовал и повидал все чудеса на свете – и Париж, и Каир, и водопад Виктория.

Каждую весну Коралия и Морин убирали грязь и наводили порядок в саду и огороде, надев передники и сапоги. Кони-Айленд служил некогда пастбищем для скота, весной его затапливало, и потому здесь был построен прочный железный пирс и сооружались приподнятые над землей дощатые тротуары. В этом году женщины сгребали уголь и золу, и их глаза невольно наполнялись слезами, ибо это было не что иное, как останки погибших, принесенные водами Ист-Ривер. К июню сад зарастет травой и цветами, появятся всякие огородные растения – розмарин, щавель, петрушка, горчица, которая якобы разгоняет мрак, и корень марены, который используют для приготовления краски. Вырастет также чеснок, в очищенном виде кажущийся обожженным, и помидоры с темно-красными сердцевинами, это будет следствием разложения органических остатков, принесенных с пожарища.

Но Коралия и Морин не обсуждали эту трагедию. Они избегали неприятных тем и потому редко вспоминали мистера Морриса. Другим служащим музея тоже, по-видимому, было рекомендовано не рассуждать о его судьбе, потому что всякий раз, когда Коралия пыталась заговорить с ними о Моррисе, они отмалчивались и отводили глаза. С тех пор как профессор Сарди его прогнал, прошло уже несколько лет. Услышав имя мистера Морриса, Морин на миг замерла, а затем снова принялась выдергивать сорняки и колючки.

– Откуда я знаю, что он делает и что собирается делать? – пробурчала она. – Я работаю служанкой, а не телепатом.

Однако смущенная улыбка искривила ее губы, обычно плотно сжатые. Коралия всегда подозревала, что Морин знает гораздо больше, чем решается говорить.

– Ну хорошо, не хочешь выдавать свои секреты – не надо.

У Коралии тоже был свой секрет – ночные заплывы по Гудзону, которые Морин не одобрила бы ни при каких обстоятельствах. А что касается Реймонда Морриса, Коралия сожалела о том, что он их покинул, и принимала его судьбу близко к сердцу. На глаза ее навернулись слезы, и она отвернулась от Морин, прокладывая бороздки для посадки горошка. Солнце в тот день светило ярко, разгоняя наконец мглу, нависшую над Бруклином после пожара на «Трайэнгл».

Морин подошла к ней, и Коралия притворилась, что щурится от солнечного света.

– От тебя у меня нет секретов, – сказала Морин, обняв девушку за талию. – Но поверь мне, для нас обеих будет лучше, если мы будем держать свои мысли при себе.

ПРОФЕССОР САРДИ с каждым днем все отчаяннее пытался найти новое чудо, которое затмило бы развлечения, готовившиеся в парке Дримленд. Коралия должна была совершить последний и решающий заплыв. Она никогда не боялась воды, но на этот раз ее охватила тревога. Вот уже несколько ночей подряд ей снился сон, что она находится в воде очень долго и у нее вырастают жабры и плавники. Это был очень болезненный процесс, а когда она пыталась выбраться на берег, то не могла ходить по траве и снова соскальзывала в воду, задыхаясь и не понимая, каким существом она стала.

– Имеет ли смысл вызывать всеобщий ажиотаж по поводу того, что еще не существует? – решилась она спросить у отца, пока они ожидали экипаж. Она потрогала кожу на шее. Сон представлялся ей настолько реальным, что ей казалось, будто у нее действительно образовались жабры и она превращается в то существо, каким притворялась.

Профессор высмеял ее опасения, сказав, что настоящий артист может представить зрителям обыкновенную каймановую черепаху и убедить их, что это неведомое морское чудище, если опишет историю ее поимки в ярких красках и с интригующими деталями. Чем более кровавой будет история, тем лучше, сказал он, вручив Коралии тот самый ножик, которым она когда-то резала свои руки.

– Этот нож заменит тебе когти. Воспользуйся им, если какой-нибудь рыбак опустит руку в воду. Пусть воды реки окрасятся кровью – тогда загадка Гудзона вновь появится на первых страницах газет, несмотря на все политические баталии.

Уже наступала ночь, когда возница перевез их через Бруклинский мост. Но город сиял, особенно Бродвей, где электрические фонари разом вспыхнули бриллиантовой цепочкой в сгущавшихся сумерках. Недавно прошел дождь, в небе над Нью-Джерси виднелась лишь узкая розовая полоска. Они ехали в северо-западном направлении, и Коралии вспомнился молодой человек, встретившийся ей в лесу. При этом воспоминании в ней опять вспыхнуло необъяснимое желание. Как раз в этот день она обратилась к Морин с вопросом, как можно избавиться от влечения к этому человеку.

– Ты спала с ним? – с тревогой спросила Морин.

– Разумеется, нет! Просто я слышу, как он обращается ко мне, когда никого нет рядом. – Коралия не призналась, что сердце ее в эти моменты готово выпрыгнуть из груди.

– Чтобы забыть мужчину, произнеси его имя задом наперед три раза. Если это не поможет, напиши его имя на бумаге, сожги ее и закопай в саду.

– Неужели это что-нибудь даст? – засмеялась Коралия.

– Мы всегда сжигаем то, что нам вредит, – наставляла ее Морин. – Сожги этого типа, тогда его власть над тобой, может быть, ослабнет.

– А у Реймонда Морриса была власть над тобой?

– Это было нечто совсем иное, – ответила Морин необычным для нее абсолютно спокойным тоном. – Ты еще молода, Кора. Если ты увидишь этого парня еще раз, зажмурь глаза. Не знаю, что еще тебе посоветовать.

– А потом?

– Помолись, чтобы он исчез. Свои чувства ты изменить не можешь, такого колдовства не существует. Главное, не теряй головы. Рассмотри его как следует, пойми, что он собой представляет.

Проезжая в экипаже по темным улицам, Коралия попыталась применить рекомендованную Морин процедуру на практике. Она закрыла глаза и стала думать об их саде – о фасоли, которую она посадит, о том, будет ли достаточно солнца, когда начнут созревать помидоры. Но это не помогало. Стоило открыть глаза, как опять из головы не шел тот человек из леса. Он был вроде лихорадки: Коралия чувствовала его всем своим существом. Она находилась в каком-то полубессознательном состоянии, как бывало в детстве, когда она заболевала, и Морин опасалась, что она подхватила испанку.

– Так что ты скажешь полицейским, если они тебя задержат? – спросил Профессор, когда они приблизились к намеченному пункту. Коралии пришлось взять себя в руки и собраться с мыслями. Они репетировали ее ответ несколько раз. Профессор не верил в случайности и везение, он верил лишь в умение быть полностью подготовленным. Он считал это умение большим достоинством.

– Я решила переплыть Гудзон, чтобы проверить, насколько хорошо я плаваю, – механичеки отчеканила Коралия заученный текст. Она чувствовала себя, как марионетка на ниточках, вот только сердце ее при этом билось слишком сильно, а мысли уносились слишком далеко. Если это и есть то, что называют любовью, значит, она абсолютно неуправляема и выбивает человека из колеи.

Профессор удовлетворенно кивнул.

Он выбрал полнолуние как наилучшее условие, обеспечивающее успех его плану, хотя вода была высокая. В это время года мутный весенний поток несет корни, ветви и стволы упавших деревьев, а также всевозможные продукты человеческого труда, которые зимой вмерзают в лед выше по течению, а с таянием льда вырываются на свободу. Пока профессор доставал маску монстра, Коралия вышла на поросший травой берег и сняла пальто и туфли. Холод набросился на нее, нанося булавочные уколы. Она потянулась, как делала всегда перед длительным заплывом, и выполнила несколько упражнений дыхательной гимнастики. Возница, отпустивший лошадь щипать траву, стоял в нескольких шагах от Коралии. Кинув взгляд в его сторону, она увидела, что он пристально смотрит в лес. Проследив за его взглядом, она заметила на ближайших деревьях целую стаю черных дроздов, не менее сотни птиц. Она подумала, не является ли это предзнаменованием, и если да, то каким – добрым или дурным?

– Сколько их! – произнесла она завороженно, забыв, что ей запрещено болтать с наемным работником. – Интересно, они разговаривают друг с другом по-настоящему, как мужчины и женщины, или просто каждая кричит свое?

Наемный работник застегнул куртку, словно это делало их беседу более легализованной.

– Мужчины и женщины редко разговаривают друг с другом по-настоящему, хотя чешут языком то и дело.

Профессор не видел их и не мог слышать, так что Коралия продолжила:

– Люди могли бы говорить свободно, если бы не боялись чужого мнения.

– Тогда позвольте и мне высказаться свободно, – отозвался возница. Его лицо и шея были покрыты шрамами от ран, заштопанных хирургом кое-как, что явно не делало чести его профессии. – Мне кажется, вам сегодня не стоит плавать.

Коралия не чувствовала никакого смущения, разговаривая с этим человеком, хотя Морин сообщила ей, что некогда он возглавлял одну из самых жестоких банд Нижнего Манхэттена, не пасовавшую перед такими итальянскими гигантами, как Коза Ностра и Черная рука. Они настолько прочно укоренились там, что Принс-стрит называли улицей Черной руки. В молодости возница причинил немало горя другим и себе, затем отсидел приличный срок в тюрьме и после этого угомонился.

– Дрозды чувствуют опасность, – продолжал бывший бандит. – Вы никогда не увидите их в грозу. Они улетают подальше задолго до того, как на землю упадет первая капля. – Он высвистел трель, и одна из птиц подлетела к ним и уселась на ветку ближайшего платана.

– Они понимают вас! – восхитилась Коралия.

Возница признался, что почти всю жизнь держал у себя дома птиц – в основном длиннохвостых и южноамериканских попугаев, а также своих любимых голубей.

– Птица никогда не соврет, а человек редко скажет вам правду. Я знаю это по собственному опыту, и никто меня не переубедит. Скажу вам честно, как птичка. Река слишком беспокойна, мисс. Течение бурное и опасное. В таких условиях даже опытный моряк может утонуть. Я ни за что не отправил бы свою дочь в такой заплыв, если бы мне посчастливилось иметь дочь.

Профессор приближался к ним, и Коралия с возницей отошли друг от друга подальше, однако недостаточно быстро. Сарди заметил, что они разговаривали, и, бросив сердитый взгляд на возницу, отозвал Коралию в сторону.

– Разве я не запретил тебе разговаривать с ним? Он преступник, Кора. Я даю ему шанс исправиться, но с ним надо быть начеку. Он убил больше людей, чем ты встретишь за всю свою жизнь.

Коралия взглянула на возницу, который, держа лошадь под уздцы, нашептывал ей что-то на ухо, и почувствовала, что к мнению этого человека стоит прислушаться.

– Папа, течение сегодня очень бурное. Может быть, перенесем заплыв на другой раз?

– Это он тебе внушил? Вот болван! Он же не имеет понятия, что ты собой представляешь, как ты натренирована. Я нисколько не сомневаюсь, что все пройдет хорошо. Это твое прощание с Гудзоном. После него, клянусь тебе, я найду существо, подходящее для легенды, которую ты создаешь. – Профессор расцеловал ее в обе щеки. – Ты что, трусиха, и я зря потратил на тебя столько времени?

Видя, что у нее нет выбора, Коралия побрела в воду. Когда вода дошла ей до пояса, она нырнула, наслаждаясь тишиной реки, нарушавшейся лишь плеском воды вокруг. Ее подхватило быстрое южное течение, и она с удовольствием отдалась ему, двигаясь почти без усилий. Вскоре она заметила рыбачью лодку. Луна зашла за тучи, и она незаметно подобралась к лодке. Двое рыбаков, сидевших в ней, говорили о своих женах и о том, что хорошо бы принести домой рыбы побольше. Коралия подумала, что, наверное, хорошо иметь мужа, который говорит о тебе с такой нежностью.

Она совсем забыла, что она дикое существо и должна окрасить воду кровью. Она плыла словно во сне, погрузившись в размышления. От воды клочьями поднимался туман. Появился косяк крупных осетров, которые, как известно, умеют кусаться, однако они спокойно плыли рядом с Коралией, не обращая на нее внимания. Возможно, они приняли ее за какой-то особый вид рыбы. Затем, вопреки предупреждениям Морин, Коралия представила себе молодого человека из леса. Она могла бы плыть так очень долго, если бы не наткнулась на какое-то препятствие, сразу вернувшее ее к реальности.

Препятствие не могло быть бревном, потому что было хотя и большим, величиной почти с Коралию, но гибким, луна окрашивала его в бледно-голубой цвет. Она подумала, что это, может быть, осетр. Они с осетром попали в самую гущу водорослей. Коралия уже миновала Палисады, знакомые ей по предыдущему заплыву, и находилась в опасном месте, где северное течение встречается с южным, и Гарлем бурлит водоворотами. К тому же длинные водоросли, поднимавшиеся с глубины в несколько сотен футов, цеплялись за нее, и она наглоталась воды. Рыба по соседству с ней, по-видимому, устала бороться с водорослями и была недвижна. Коралия ухватилась за нее, стараясь оттолкнуться и отплыть от центра водоворота. Но под рукой она, против ожидания, ощутила не холодную скользкую чешую, а промокшую шерстяную ткань. Она с ужасом поняла, что держится за пальто молодой женщины. Тело ее плыло лицом вниз, руки и ноги запутались в водорослях, длинные светлые волосы распластались по поверхности воды.

Коралия в ужасе выхватила нож из кармана и стала яростно кромсать переплетенные водоросли. Сначала она выпуталась из их объятий сама, а затем освободила и другую девушку, но тут почувствовала, что они обе уходят под воду. В какой-то момент лишь длинные волосы девушки оставались на поверхности. Бесчувственное тело тянуло Коралию за собой в глубь водоворота. Она стала яростно грести против течения, не отпуская тело девушки, и в конце концов ей удалось доплыть до прибрежных зарослей. С трудом переводя хриплое дыхание, она последним усилием продралась вместе со своим грузом сквозь высокую траву и заросли молочая – весьма полезного растения, чьи корни использовались индейцами ленапе для лечения лихорадки, – но сейчас оно лишь расцарапало Коралии руки. Выбравшись на берег, она без сил рухнула рядом с недвижным телом. Ее трясло, легкие саднило от перенапряжения, и вместе с тем она никогда не чувствовала себя такой живой и свободной. Над ними простиралась бесконечная глубина неба, усеянного яркими звездами.

– Мы спасены, – сказала Коралия.

Лежащая рядом женщина ничего не ответила. Возможно, она ударилась обо что-то головой или захлебнулась. Коралия осознала всю величину выпавшей на нее ответственности за чужую жизнь.

– Ау! – крикнула она в сторону леса. – Эй, кто-нибудь!

Она надеялась, вдруг тот молодой человек окажется поблизости и услышит ее, но до нее донеслось лишь эхо ее собственного голоса, да в кустах терновника захлопали крыльями птицы, разбуженные ее криком. Птицы вспорхнули из кустов, как облако дыма, и исчезли в сине-черном небе.

Девушка, которую она вытащила из воды, была одного возраста с Коралией или чуть моложе. Вглядываясь в темноте в ее лицо, Коралия поняла, что она очень красива, а на груди ее с испугом заметила расползающееся кровавое пятно. Но тут же поняла, что это не рана на теле девушки, а ее собственная кровь. Очевидно, она порезала запястье об острый камень или свой нож, когда выбиралась на берег.

Коралия встала на колени рядом с девушкой. Все, что она слышала, было ее собственное прерывистое дыхание. Внутри у нее все трепетало, ее раздирали чувства, которые она не могла унять. Она приложила ухо к пальто. Когда-то оно было небесно-голубым, но в промокшем виде приобрело чернильный цвет. Коралия не представляла, как должно звучать чужое сердце, в ушах у нее раздавался лишь оглушительный стук собственного. Она знала только, что у живого человека кожа не должна быть синей, а руки и ноги должны сгибаться. Голова девушки свесилась набок, как у тряпичной куклы. Коралия попыталась взять ее за руку, но пальцы были крепко сжаты в кулак. Приложив свой палец ко рту девушки, она убедилась, что та не дышит. Посиневшие губы были плотно сжаты.

Коралия рывком вскочила на ноги. Она физически ощущала смерть девушки, в горле у нее застрял комок. Она пошла берегом реки, потом побежала. В лесной чаще мелькали круглые фонарики – желтые птички, порхавшие во мраке. Коралия миновала какого-то рыбака в лодке – он заметил ее и окликнул, но она, не останавливаясь, продолжала продираться сквозь кусты ежевики. Она чувствовала себя отрезанной от живого окружающего мира и ни с кем не могла общаться. Однако ее сердце, колотившееся о ребра, говорило ей, что она еще жива.

Наконец она увидела в темноте экипаж. Рана на ее руке была глубока и продолжала кровоточить, окрашивая ее белую блузку в красный цвет. Отец, очевидно, принял ее за какого-то монстра и при виде ее попятился. Коралия стояла, дрожа и качаясь как пьяная, лицо ее было смертельно-бледным, не считая пятен зеленой краски, нанесенной перед заплывом.

Возница подошел к ней с одеялом.

– Да, это не лучшая ночь на реке, мисс. Я вас предупреждал.

Приблизился и отец. Он не мог думать ни о чем, кроме своего плана.

– Тебя не выследили?

Коралия лишь покачала головой. Она пыталась ответить, но вместо слов горло ее издавало только какое-то кваканье, словно она оставила голос в реке или же заразилась молчанием от девушки в голубом пальто, и оно пропитало все ее существо. Лицо ее было искажено гримасой от холода.

Профессор решил, что Коралия молчит из упрямства, и взял ее за руку, желая выяснить, что ее расстроило.

– Коралия, это не шутки. Не зли меня, скажи откровенно.

Коралия вспыхнула.