Новоселье

Пойти, посмотреть, подумал вдруг Моралевич. Погода хорошая, воздух свежий. Почему не подышать для внутренней нормализации? Заодно глянуть на захватчиков, а то и пугануть…

Григорий Ефимович неторопливо оделся и вышел под звезды. Ночной воздух в самом деле несколько приободрил его, и он, преисполненный решимости, зашагал темными дворами к пустырю. Странно выглядели пустынные дворы, обычно с раннего утра до позднего вечера заполненные народом. Теперь же только у мусорных баков угадывалось какое-то движение. Там что-то шуршало и похрустывало, однако, к удивлению Григория Ефимовича, неприятный запах настиг его с большим опозданием, шагов через пятьдесят. Что-то словно бы вдруг проплыло за спиной, обдало ароматом гниения и тут же растворилось в ночной свежести. Моралевич поморщился и прибавил шагу. Скоро он был на пустыре.

В лучах прожекторов дом казался молочно-белым дирижаблем, уже зависшим над землей перед дальним перелетом. Он был безмолвен, как никогда, даже глубокой ночью, не бывает безмолвно обитаемое жилье.

Григорий Ефимович шел вдоль шеренги подъездов, вслушиваясь в терпкое эхо собственных шагов. Окна были темны. Представлялось совершенно невозможным обнаружить захватчика, притаившегося где-то посреди этого гигантского поля жилой площади размером в шесть с половиной тысяч квадратных метров.

Моралевичу вдруг стало жутковато и одиноко рядом с нависающей над ним громадой. Захотелось поскорее домой, в обитаемый уют. Он уже собирался повернуть назад, но тут увидел на крыльце одного из подъездов черную узенькую полоску ткани. Это был поясок от плаща, оброненный, как видно, в спешке при переезде. Григорию Ефимовичу сразу живо вспомнился долгополый колин плащ черного цвета, в котором Таранкин постоянно ходил на работу, выезжал к смежникам и даже участвовал в субботниках.

«Так!» — твердо подумал Моралевич, взошел на крыльцо и потянут за дверную ручку. По его личному приказу все подъезды должны были оставаться запертыми до самого момента заселения, тем не менее, дверь легко открылась. Значит, этот момент для кого-то уже наступил.

«Ага! — оживился Григорий Ефимович. — Взлом налицо!»

Он вошел в подъезд, слабо освещенный падавший с улицы светом. В нос вдруг ударила волна зловония, и точно так же, как там, в его собственном дворе, нахлынула и прошла. Моралевич плюнул.

«Вот это уже по-нашему, — подумал он, — не успеют въехать — тут же и нагадят.»

На площадке первого этажа он и задерживаться не стал, резонно полагая, что никакому самозахватчику не придет в голову поселиться на первом этаже, когда в его распоряжении абсолютно пустой дом. Миновав пару пролетов, Моралевич понял, что не ошибся. Где-то совсем рядом, казалось, за ближайшей стеной, вдруг раздался тяжелый скрежещущий звук, будто там двигали неподъемную мебель.

— Вот он куда въехал, паразит! — прошептал Григорий Ефимович. — Это чья-же должна быть квартира?

Вспомнить он не смог и стал слушать у двери. Внутри продолжало что-то сдвигаться и скрежетать.

«Не спят, голубчики! Врастают в быт. Корни, так сказать, пускают. А вот мы их вместе с корнями!..» И откуда это у Таранкина столько мебели? По родственникам держал, иначе как же? Беднотой прикидывался, правдолюбцем. Вот они, правдолюбцы. Чужие квартиры взламывают.

Григорий Ефимович легонько тронул дверь, она подалась, но уперлась во что-то мягкое. Моралевич нажал посильнее, выиграл еще пару сантиметров, но тут на дверь навалились изнутри, и она медленно пошла назад.

— Бесполезно, Таранкин! — закричал, упершись, Григорий Ефимович. Что за детские игры, в самом деле! Прекратите сейчас же!

Дверь упруго колебалась в приливах противоборствующих сил, из-за нее доносилось чье-то упрямое сопение. Моралевичу приходилось труднее — он должен был еще выкрикивать в щель у косяка обвинения и увещевания.

— Послушайте, Николай! Не дурите, все равно ведь придется открыть. Давайте договоримся без этих сцен! Чем вы, собственно, недовольны? Очередь ваша теперь совсем близко. В будущем году получите новую квартиру на законных основаниях… Слышишь, Коля? Да открывай же, я сказал!

Григорий Ефимович еще приналег, хотя и так уже изгибался дугой. Ноги его упирались в пол далеко от двери, руками и даже лбом он толкал ее изо всех сил.

И тут вдали прокричал петух.

Собственно, ничего особо замечательного в этом крике не было. Шел он, несомненно, из курятника в частном секторе, начинавшемся сразу за пустырем. Крикнуто было вполне заурядно и в самое обычное время. Но едва раздалось это веселое предутреннее пение, как из-за двери пахнуло вдруг тяжелым, теперь уж вовсе могильным смрадом, и чей-то протяжный стон пронесся по подъезду. Тотчас сила, удерживающая дверь изнутри, исчезла. Григорий Ефимович с грохотом влетел в квартиру, ударился головой о стену и повалился на пол, успев только заметить, что и прихожая, и смежная с ней комната были абсолютно пусты…

Утро нового дня по всему городу ознаменовалось радостной суматохой и милыми недоразумениями, сопровождающими любой переезд. Там разбили большую китайскую вазу настоящего ленинградского фарфора, в другом месте никак не могли найти давно погруженную в кузов бабушку, а еще в одном — самого хозяина, загодя обрадованного новосельем, заперли и забыли в шкафу. Как всегда, на практике не хватило гораздо большего количества машин, чем должно было не хватить по плану. Но тут уж ничего нельзя было поделать; единственный грузовик, не участвовавший в перевозке вещей, был оборудован под трибуну для торжественного митинга.

Так или иначе, к полудню все жильцы нового дома были доставлены, что называется, «с вещами», и митинг начался. Открыть его должен был Моралевич, но к началу торжества он не явился, и найти его нигде не могли. Пришлось начинать самому директору.

«Мы неоднократно подчеркивали о том, — сказал он в своем докладе, — что общественности завода пора сказать свое веское „Я“, и только нехватка средств мешала нам воплотить этот лозунг. Теперь нам следует шире использовать прогрессивные формы и хозяйственный способ строительства, вот только денег, к сожалению, опять нет… В заключение, товарищи, позвольте от души поздравить вас с долгожданным вселением и пожелать успешного завершения вселенских работ!»

Засидевшись на чемоданах, новоселы не заставили себя долго упрашивать и дружно приступили к «вселенским работам». Специально приглашенный оркестр подбадривал их популярной когда-то мелодией «Мы на край земли пойдем, мы построим новый дом…» В какие-нибудь три часа жильцы полностью овладели всеми девятью этажами и, прочно закрепившись на отвоеванных у судьбы плацдармах, стали праздновать победу.

Вся мебель небрежно сдвигалась к одной стене, свинчивались только столы и табуретки, распаковывались коробки с посудой, разогревались кастрюли с едой, а в холодильнике, стоящем посреди кухни, охлаждалось все остальное. К пяти часам кое-где уже сели за столы. Минут через сорок на восьмом этаже затянули песню, на шестом подхватили, на балконе четвертого курили и спорили о политике, а на первом кому-то съездили в ухо.

«Ой, мороз, моро-оз!» — неслось из окон навстречу вечерней прохладе июльского лета.

В этот час возле дома появился Моралевич. Он долго ходил вокруг, рассеянно кивая в ответ на приветствия и приглашения, но никак не решался войти в подъезд. Наконец, осмелевший от новоселья Подокошко почти силой затащил его в свою квартиру.

— Где же вы днем-то были, Григорий Ефимович? Мы вас по всем телефонам искали!

— Да так, — неопределено поежился Моралевич. — Приболел слегка.

Глядя пустыми глазами в пространство, он выпил большую рюмку водки и тихо спросил у Подокошко:

— А где… Таранкин?

— А черт его знает! Я спрашивал у ребят — никто не видел. Должно быть, к родне поехал…

— К родне, — грустно повторил Моралевич. — И никто не видел…

Быстро распрощавшись, он покинул компанию, бегом спустился по лестнице и что есть духу припустил прочь от веселящегося дома. У себя в квартире он прежде всего закрыл дверь на все замки, затем разделся и лег в постель, но свет так и не выключал.

Неизвестно, удалось ли заснуть Григорию Ефимовичу этой ночью, зато известно, что поднял его на следующее утро телефонный звонок.

— Вот, значит, как?! — кричал в трубке визгливый женский голос. Прихранить решил пару квартирок? Для своих? Для жены своей разведенной припас? Для торгашей? Не выйдет, гад, не надейся!

— Что? Кто это? Какие квартирки — залепетал окончательно деморализованный Моралевич.

— Он не знает! Вы поглядите на него! Кто на собрании говорил, что весь дом будут разом заселять? А сегодня выясняется, что там пустых квартир полно!

— Каких квартир? — простонал Григорий Ефимович. — Кто вам сказал?

— Представитель от строительства сказал, вот кто! Нашелся один честный человек среди вас — подлецов! Ну ничего, всех выведем на чистую воду! Мы из-за ваших шашней не собираемся по сто лет в очереди стоять! Сегодня же заезжаем, так и знайте!

— Постойте! Нельзя! — вскричал Моралевич. С испугу у него перехватило горло — он начинал понимать, что произошло. — Подождите! Это опасно!

Но на том конце уже повесили трубку.

Григорий Ефимович, едва набросив что-то из одежды, выскочил на улицу и побежал к проклятому дому.

— Ведь так и чуяла душа! — всхлипывал он на ходу. — С первого дня видно было, что тут нечисто! Да где ж им объяснишь?! Жилье подавай, жилье! Прут, как танки!.. А теперь вот что прикажете делать? Пора уж, казалось бы, понять: ну нет в стране жилья! Нету. И быть не может. А если где-то и появляется, то это обман и ловушка…

Дом встретил Моралевича тем же необитаемым безмолвием, что и позапрошлой ночью. С первого взгляда стало ясно, что никаких не несколько квартир, а весь дом абсолютно пуст. Все же Григорий Ефимович заглянул наудачу в один из подъездов, прошелся по этажам, заглядывая в квартиры. Все они были не заперты, светлы и просторны, как в день сдачи дома. И абсолютно пусты. Ни мебели, ни людей нигде не было, и о судьбе их можно было только догадываться.

С улицы послышался рокот моторов. Григорий Ефимович торопливо вышел из подъезда и сразу увидел въезжающие во двор грузовики, доверху нагруженные домашним скарбом.

Вот оно! Начинается!

Моралевич бросился навстречу колонне, размахивая руками.

— Стойте! Сюда нельзя!

Передняя машина остановилась, за ней остальные. Из кузовов и кабин посыпались люди.

— Ага! Он уже здесь, деляга! Ну, блин, только скажи, что заселяемся незаконно! Вот только рот раскрой!

Моралевича окружили.

— А ну-ка ответь, начальник, почему осталось много незаселенных квартир? Для кого бережешь? Подсуетиться решил? Блатных на нашу жилплощадь вселить?

— Люди! — громко, со слезой воззвал вдруг Моралевич. — Люди! Вас обманывает проклятый представитель Аркадий Анатольевич! Не слушайте его! Он гибели вашей хочет!

— Что-о?! — возмутились в толпе. — Ты чего несешь-то? Скажи еще, что пустых квартир нет!

— Есть! — ответил Григорий Ефимович. — Они все пустые. До одной. А те, кто вчера заселялся, пропали.

— Как пропали? Что он такое говорит? Куда пропали?

— Неизвестно. Только можете убедиться — дом пустой!

Кое-кто побежал проверять, и скоро с разных сторон послышались крики:

— Точно, пусто!

— Ни души!

— Куда же они все подевались?

— А может он вообще никого не заселял? Сэкономил целиком для своих?

— Да я же вчера только тут у Саньки Ерошкина водку пил! Полно было народу кругом!

— Вот так штука! Как это понимать?

Все смотрели на Моралевича и ждали ответа.

— Дом был полностью заселен вчера, — сказал Григорий Ефимович. — Все квартиры, до одной. Но по ночам здесь происходит что-то странное. Вечером дом переполнен, а к утру — ни мебели, ни людей…

— Вранье… — сказали где-то.

— Вранье? Что же, по-вашему, они по старым адресам разъехались? Ну-ка, скажите, вернулся кто-нибудь?

— Нет. — раздались голоса. — Не возвращались они.

На некоторое время во дворе установилась тяжелая тишина.

— Что же теперь делать? — спросил кто-то.

— Прежде всего, поймать этого представителя! — твердо заявил Моралевич. Затем составить списки пропавших, позвонить в милицию…

— А как же новоселье?! — пискнул жалобный женский голосок.

— Да какое новоселье?! — Григорий Ефимович всплеснул руками. — Вы разве не поняли, что новоселье невозможно?

— Это что же? — угрюмо произнес литейщик Якутин. — Назад возвращаться?

— Ну нет, — сказали в толпе, — я лучше повешусь.

— Но ведь здесь жить нельзя!

— А там можно? На меня сосед сверху тринадцать лет протекал, потолок совсем провалил. Так я, когда уходили, специально дверью хлопнул посильнее. Что-то рухнуло там, попадало — я уж и не оглядывался…

— Да-а… А тут столько квартир! И все пустые.

— Вот что, братцы, — почесал в затылке Якутин. — Я, пожалуй, остаюсь.

— Как это, остаюсь?! — изумился Моралевич. Я же вам объяснил, здесь люди исчезают!

— Ну, подумаешь, разок исчезли! Может, больше не повторится…

— Нет, не разок! Знаете Колю Таранкина? Он со всей семьей исчез еще позапрошлой ночью. Это повторилось уже два раза.

— Ну два раза повторилось, а на третий заклинит… — литейщик взвалил на плечо телевизор и направился к подъезду.

— Пропадешь ведь! — пытался остановить его Григорий Ефимович.

— Да чего там! — закричал молодой, но многосемейный специалист Бернулис. Лучше пропасть, чем назад возвращаться!

И с двумя чемоданами кинулся в другой подъезд.

— Правильно! Где наша не пропадала! — раздалось в толпе. — Давай! Разгружай!

Люди зашевелились, принялись сбрасывать вещи с машин.

— Ну чего ты стоишь, раззява? — слышался мелодичный женский голосок. Достоишься опять, что одни первые этажи останутся!

Моралевич поймал за рукав потомственного токаря и почетного пенсионера Шерстюка.

— Ну куда ты, Василь Поликарпыч! Опомнись! Ведь это смерть! Понимаешь? Смерть!!!

— Да не дергай ты! Заладил: смерть, смерть… А я, может, так и решил? Перееду вот в новую квартиру и помру. Пускай внучатам останется… Ну ладно, Ефимыч, пусти, больно народу много, боюсь, не поспею! И за машину ж деньги идут!

Он высвободил руку и скрылся в ближайшем подъезде.

А мимо Моралевича уже сплошным потоком шли люди. Они толкали его узлами и чемоданами, детскими кроватками и стиральными машинами. И их можно было понять — они очень спешили. Они торопились вселиться в свой новый дом…

1990 г.