– А кто это басил, отец?

– Нет, мой робот Мебиус.

– Как робот?

– Ну так. Маленький, самодельный, на столе стоит и первым трубку хватает.

– Правда? Ой, как интересно!

– А что со Светланой Петровной? – спросил я, более или менее почувствовав под собой ноги.

– Все нормально, но в школу она больше не придет, пока не родит. Вместо нее уроки у вас будет вести Амалия Викторовна, наша англичанка из седьмой школы. И знаешь, что я тебе звоню? Твои пары можно теперь легко исправить!.. Но мне неловко объяснять все по телефону. Надо встретиться.

– Давай! – выпалил я. – А когда?

– Когда хочешь.

Брякнул дверной звонок.

– Минутку, Валя!

На ватных ногах, пронизанных колючими мурашками, я неуверенно подковылял к двери и открыл ее. Это был дядя Гриша, низенький, как карлик, но цилиндрически округлый.

– Здорово, Аскольд! – сказал он, улыбаясь. – Как оно? Где-то тут твоего бати чертежи. Ты в курсе?

– В курсе, дядя Гриша! – Я принес два большущих альбома. – Вот… Вы сейчас куда?

– На комбинат.

– Не прихватите меня?

– Валяй. Я внизу обожду.

Дядя Гриша вышел, а я припал к трубке.

– Слушай, Валя, сколько на твоих?

– М-м, два семнадцать.

– Выходи ровно в два тридцать! – приказал я. – Все поймешь! Живо одевайся! Пока!

Когда вырулили на проспект, я спросил:

– Дядя Гриша, можно маленький крюк?

– Куда?

– Влево.

Машина с прискоком перемахнула трамвайную линию, пронеслась мимо парка и тормознула против Валиного дома. Я только хотел попросить дядю Гришу подождать минуту-две, как Валя появилась на крыльце, в красных сапожках, красной шапочке и в сиреневом плаще. С птичьей быстротой глянув туда-сюда, она ловко перебежала по кирпичам лужу у подъезда, и тут я, выскочив из кабины, крикнул:

– Мы здесь!

– Ой! – пискнула она.

Радостным жестом, смущенно улыбаясь, я предложил ей одноместное сиденье в кабине, отделенное от шоферского теплым бугром мотора, нескладно подсадил, а сам запрыгнул в будочку, которая соединялась с кабиной окошком без стекла. «УАЗик» круто развернулся, и нас тут как не бывало.

Валя обернулась ко мне, сияя.

– Вы меня прямо как похитили!

– Джигиты!

– А куда мы?

– В глушь, в Саратов, – ответил я.

– Как здорово!

«УАЗики» безносы, вроде гоголевского Ковалева, сразу за стеклом обрыв, и дорога так рвется под ноги, что аж пяткам ознобно. Не едешь, а летишь! Дядя Гриша, низкорослость которого скрадывалась за рулем, играючи вел машину своими короткорычажными сильными руками, только успевай приноравливаться к поворотам. Меня, правда, не швыряло, потому что во мне почти не было массы, один дух, а дух, по Ньютону, не обладал инерцией. У Вали инерция была, но она чутко реагировала на повороты, лишь изредка и слегка придерживаясь за скобу. Мы попали в волну светофорных зеленых огней и неслись по городу без остановок. Вырвались на мост. Река нынче вскрылась первого мая, словно вместе с народом решила продемонстрировать свою весеннюю радость и силу, но ледоход у нас кончался быстро: день-два – и чисто, потому что выше, километрах в тридцати, стояла плотина. И лишь редкие льдины проплывали сейчас, но вода поднялась и затопила всю левобережную низину, с ее домиками, огородами и озерками.

В будочке было свое окошко, но я тянулся вперед и смотрел мимо Валиной головы.

В три ноль-ноль мы остановились у железобетонной арки, за которой, возвышаясь друг над другом и загораживая друг друга, громоздились серые заводские корпуса. Из диспетчерской вынырнул отец, очевидно, уже поджидавший машину, и помог Вале сойти. Я не рассчитывал на эту встречу и, выпрыгнув из будочки, растерянно улыбнулся и сказал:

– Пап, это Валя! А это мой папа, Алексей Владимирович, главный инженер всего вот этого!

– Очень приятно! – сказала Валя.

– Мне тоже, – ответил удивленный отец. – А я подумал, что это случайная попутчица дяди Гриши или курьер. – Мы рассмеялись. – Уж не ко мне ли, друзья?

– Нет, пап, мы так.

– Ну, то-то.

– Вас куда подкинуть?

– Никуда. Обратно мы пешком.

– Правильно! Чертежи тут? Ага, вот они! Ну что ж, гуляйте! – Он кивнул нам, втиснулся в кабину, сразу посмурев, и «УАЗик» умчался опять, видно, в прокуратуру.

Валя с живым прищуром огляделась: с одной стороны длинный решетчатый забор, с другой лес.

– И правда, глушь. А теперь куда?

– Еще глуше.

И через дорогу мы двинулись в лес, куда увиливала тропа, ведущая к невидимой городской окраине.

Шоссе шло туда далеким огибом, потому что прямо лежала глубокая лощина. Лес этот, зажатый между городом и промплощадкой, был еще нормальным: высились тут зелено-золотистые, здоровые сосны, густыми островками рос кустарник, тянуло смолистым сквознячком и насвистывали пичужки, но хворь уже привили ему: справа и слева серели в молодняке ноздреватые вороха отходов, лепешки застывшего раствора, бракованные балки и покореженные плиты – словно какие-то внеземные обжоры бесстыдно швыряли сюда внеземных объедков. Даже последние нищие сугробики-льдышки, которые песчаный грунт жадно досасывал под кустами, казались бетонными ошметками. Сквозь одно, метрового диаметра кольцо с голыми ребрами арматуры, проросла сосенка. Лет через тридцать, если свалка не задушит лес и город не поползет в эту сторону, народ подивится на окольцованную сосну.

Мы были одни.

Я думал, наша прогулка будет простой и веселой, как телефонный разговор, но уединение вдруг сковало меня. Я уже не скрывал от себя, как вчера, что влюбился в Валю и что ради нее выходил в эфир, но боялся этой влюбленности, потому что уже дважды она заканчивалась плачевно – девчонки отшатывались от меня, едва я делал намек. И понятно! Разве можно ответить взаимностью такой образине? Поэтому я решил раз и навсегда: ну их к лешему, этих девчонок! И вдруг опять!.. Теперь я знал, что надо таиться, чтобы дольше продлилась эта невесомость. И я таился, стискивая в кармане бочонок 81. Во мне билось ликование, но я подавлял его. Мне бы говорить и говорить с Валей, но я молчал; мне бы кувыркаться и плясать вокруг нее, но я спокойно брел рядом; мне бы смеяться, но я почти хмурился; мне бы не сводить с нее глаз, но я покосился на нее лишь украдкой, как на электросварку.

– Аскольд, ты уже был здесь? – спросила Валя.

– Был. Вон там маслята собирал.

– С кем?

– Как с кем? Один.

– А почему ты покраснел?

– Потому что вопрос странный.

– Сам ты странный.

Она отбежала в сторону, набрала сосновых шишек и стала кидать в меня. Пятясь, я ловил их и складывал в карман. На просеке, под тяжело прогнутыми проводами ЛЭП, мы сблизились, и я сказал, таинственно подняв палец:

– Послушай-ка!

Валя запрокинула голову и замерла. Щека ее была в десяти сантиметрах от моих губ. Я вспомнил, что почти вот так же, обманув Шулина, шустрая Любка Игошина нанесла ему оскорбительный поцелуй, и смутился.

– Шуршит, – сказала Валя.

– Ток, – шепнул я.

– Да?

– Еще минут пять, и у нас волосы выпадут.

– Почему?

– Излучение.

– Мама! – воскликнула Валя, кидаясь вон с просеки.

Я догнал ее и усмехнулся:

– Трусиха!

– Ага, трусиха! Хочешь, чтобы я облысела? Вам что, хоть лысые, хоть бородатые, а нам?.. Представь-ка меня лысую! Фу, лучше не представляй!

Некоторое время мы опять шли молча, потом я сказал, вспомнив, как считал колебания маятника:

– А у вас было шесть уроков!

– Откуда узнал?

– Вычислил.

– Ух ты! а какой был последний?

– Английский, – брякнул я наугад.

– Вот и нет! Вот и нет! – Валя захлопала в ладоши, но тут же остановилась. – Ой, Аскольд, мы же про двойки твои забыли! Слушай, у нашей Амалии Викторовны есть одна странность – ставить уличные отметки. Встретит на улице, покалякает по-английски, конечно, а потом смотришь – в журнале пятак. Мы с ней соседи, так у меня сплошь уличные отметки. Я и девчонок выручаю, кто посмелей. Если хочешь, рискнем. Правда, подучить кое что придется: всякие там фразы, диалоги, шутки. Но это пустяк! Я тебя в два счета научу! Хочешь?

– Подведу я тебя, – ответил я сдержанно, хотя у самого сердце запрыгало от радости.

– Если я возьмусь, не подведешь!

– Ну берись! – с улыбкой разрешил я.

– Все! С завтрашнего же дня!

Позади затрещал мотоцикл. Валя ойкнула и спряталась за меня. Донельзя грязный «ИЖ» обогнал нас, нырнул в лощину, но вскоре вылетел обратно: не проехал, видно. Спустившись, и мы убедились, что дно балки непролазно. Метров на десять растеклись желтые глинистые наносы, из которых там и тут торчали раскрошенные бульдозерами плахи, бревна и выступы железобетонных плит. Мы взяли правее и наткнулись на вывороченную с корнем сосну, под углом упавшую через топь. Придерживаясь за ветки, я пробрался к вершине, но до сухого оставалось еще два-три метра.

– Придется поработать, – сказал я.

– Давай.

– Это я себе говорю.

– Как себе, а я?

– А ты пожнешь плоды.

– Нет уж, Аскольд.

– Да уж, Валя! Черная, мужская работа! А у тебя и так вон сапожки затуманились, – сказал я, скидывая куртку. – Лучше погуляй, подыши.

– А ты без меня не уйдешь?

– Уйду!

– Смотри!

И она медленно двинулась наискосок вверх, а я энергично засновал вдоль трясины, собирая коряжки и таская их по сосне в кесиль-месиль. Отсыревшая кора скользила под ногами, трижды я срывался, роняя ношу, начерпал ботинками жижи и вообще забрызгался как черт на этой трехметровой гати. Но тропу настелил и опробовал – держала хорошо. Отмыв туфли снеговой водой из приямка, я свистнул Вале и задрал голову к вершинам сосен, которые неподвижно отогревались в солнечном воздухе. Я вдруг ощутил, что мы с лесом в одном состоянии – впитываем весенние соки жизни.

Валя выцарапалась из кустов, натужно волоча за ржавый корень здоровый кусок обгорелого пня.

– Вот! – сказала она, переводя дух.

– Ого! Молодец! – похвалил я, прикидывая, не сковырнет ли меня с сосны этот уже вовсе не нужный пенечек, но операция прошла благополучно, и обломок, устало брызнув, грузно чавкнул в грязь рядом с тропкой. – Ура-а!