Безумная из Шайо

Изыскатель. Вот именно, изыскания.

Председатель. На Суматре, наверно?

Изыскатель. Гораздо ближе.

Биржевой заяц. В Марокко? Оно сейчас в моде.

Изыскатель. Еще ближе… Свидетельство тому – название, которое я вам подсказал. Я имею в виду Париж.

Председатель. Париж? Вы считаете, что под территорией Парижа есть залежи полезных ископаемых?

Биржевой заяц. Золота?

Барон. Нефти?

Изыскатель. Что вы, собственно, ищете, господа? Пласт, жилу или название?

Биржевой заяц. Название для наших акционеров. Золотую жилу для самих себя.

Председатель. А вы не брякнули наобум, изыскатель? Недра Парижа, действительно, таят в себе миллиарды?

Изыскатель. Хотя никто об этом еще не подозревает. Париж – наименее исследованная точка во всем мире.

Барон. Невероятно! Как же так?

Изыскатель. Дорогой барон, демоны или добрые духи, охраняющие подземные сокровища, ревнивы и бдительны. Вероятно, они правы. Если мы окончательно нарушим внутреннее равновесие нашей планеты, она рискует в один прекрасный день сорваться со своей орбиты… Тем хуже для нас. Раз уж человек предпочитает быть на своем шаре не обитателем, а его жокеем, пусть и несет весь риск, сопряженный со скачками. Тем не менее задача изыскателя крайне тяжка.

Председатель. Знаю: в Тебризе его бросают на съедение клопам, на Целебесе с него заживо сдирают кожу.

Изыскатель. Да, если угодно. В наш век мученичество принимают не за веру, а за горючее. Но самым страшным оружием наших врагов остается шантаж. На поверхности земли они располагают ландшафтами и городами, которые так прекрасны, что их все чтят, мешая нам эксплуатировать или, если угодно, разорять их, потому что там, где проходим мы, уже не растет трава и не восстанавливаются памятники. Наши враги внушают отсталым умам, что такие малозначительные явления, как память, история, общение между людьми, должны цениться выше, чем металлы и жидкости адских недр… Они даже посылают детей играть в местах, прямо-таки предназначенных для разведки! Золото Рейна не так бдительно охраняется карликами, как золото Парижа – парковыми сторожами.

Председатель. Укажите место, где надо производить разведку. У меня найдутся связи, которые обеспечат разрешение рыть даже в самом центре Тюильрийского сада.

Изыскатель. Но можно ли с полной определенностью указать такое место в городе, который наши враги превратили в свалку всяческого старья? Сбивая со следа лучших наших ищеек, они допускают, что площади, склоны холмов, террасы кафе и городских садов, а также окраины кладбищ вновь зарастают напластованиями духовности, от которых люди, прославившие себя в борьбе и любви, на протяжении веков расчищали эти места. В кварталах, где я распознаю флюиды, источаемые нефтью, железом, платиной, еще более мощные токи, исходящие от уже мертвых поколений и живых поклонников старины, повсеместно рассеивают или заглушают эти благотворные веяния. Повсеместно людская жизнь с ее треволнениями, словно забавляясь, препятствует мне в моих начинаниях с ископаемыми. Даже здесь…

Барон. Здесь? В Шайо?

Изыскатель. Вы посещаете кафе района Шайо, барон?

Барон. Лет уже тридцать. И не без усердия.

Изыскатель. Вы пробовали здешнюю воду?

Барон. Эти опыты я отложил на будущее.

Изыскатель. Изыскатель – это дегустатор воды. Вода по-прежнему остается главной разглашательницей тайн земли, и самый прекрасный родник – изменник, предательски выдающий людям то, что творится в недрах. Так вот вчера за этим самым столиком после первого же глотка воды из графина я затрепетал от надежды! Я выпил второй стакан, третий, пятый. Ошибки быть не могло! Мои вкусовые бугорки прямо-таки набухли от самого сладкого для изыскателя вкуса – вкуса нефти.

Биржевой заяц. Нефть в районе Шайо!

Председатель. Господа! Графин воды и три стакана, официант, да поживей! Угощаю я, барон. Выпьем за Объединенный банк!

Барон. С восторгом!

Изыскатель. Не благодарите. Вы будете пить обычную пресную воду. Тот вкус исчез, даже для меня. Враждебные нам демоны опередили меня. Они создали вокруг этого кафе новую атмосферу, некое оживление, которое совершенно притупило мое чутье. Не думайте, что если вчера вечером воздух был особенно тяжел, а девушки особенно прелестны, так это простая случайность. Неслучаен и хоровод этих балаганщиков у наших столиков нынче утром. Все это имело цель размагнитить нас, привести в нервозное настроение, побудить пить шампанское, иными словами, вернуть воде ее привычный вкус. Я попытался повторить вчерашний опыт. Тщетно. Я не сумел помешать официанту рассказать мне, что тут, на этом же месте, Мольер, Расин и Лафонтен некогда распивали отейльское вино. Он с ними стакнулся. Они превратили мою воду в дрянное винишко!

Председатель. Но у вас же есть какой-то план? У такого человека, как вы, должен быть план!

Изыскатель. Вне всякого сомнения.

Председатель. Можем ли мы узнать – какой?

Изыскатель. Сперва каждый из вас должен гарантировать мне молчание, а для этого – доверить мне какую-нибудь свою тайну…

Председатель. Что ж, справедливо.

Изыскатель. С именами и датами.

Председатель. Само собой разумеется. Начнем с меня. Грузо-пассажирский пароход «Святая Барбара», сочтенный утонувшим со всем грузом и людьми двадцать четвертого декабря тысяча девятьсот тридцатого года, был зафрахтован мною специально для этого кораблекрушения и застрахован на мое имя на сумму втрое дороже реальной стоимости. Это произошло в канун Рождества, известие я получил в церкви во время всенощной. Ваш черед, барон!

Барон. Третьего мая тысяча девятьсот двадцать седьмого года девица по фамилии Шанталь де Люгр пустила себе пулю в лоб, потому что не смогла выкупить у меня по назначенной цене некие довольно любопытные письма. Произошло это в четверг. Ее братишка не пошел в школу и играл подле нее. Добавлю, что она жива. Всего-навсего ослепла… Теперь вы, биржевик.

Биржевой заяц. С полудня шестнадцатого апреля тысяча девятьсот тридцать второго года до утра семнадцатого я являлся казначеем и распорядителем комитета по оказанию материальной и денежной помощи жертвам наводнения на Юге…

Изыскатель. Отлично. Достаточно.

Биржевой заяц. Это было как раз с шестнадцатого на семнадцатое апреля. Семнадцатого – день рождения дорогой моей матушки.

Изыскатель. Итак, вот мой план… Господи, это еще что за личность?

Появляется Безумная из Шайо. Облик важной дамы. Шелковая юбка с поднятым и подколотым металлическими защипками для белья шлейфом. Туфли эпохи Людовика XIII. Шляпа времен Марии-Антуанетты. Лорнет на цепочке. Камея. Кошелка. Она обходит террасу, останавливается неподалеку от группы дельцов и достает из-за корсажа звонок, какие бывают в столовых. Нажимает на него. Появляется Ирма.

Безумная. Ирма, кости мои готовы?

Ирма. Их маловато, графиня. Но цыпленок был откормленный. Зайдите минут через десять.

Безумная. А зобик?

Ирма. Постараюсь сохранить. Клиент нынче такой – все приедает.

Безумная. Если он съест зобик, сохрани хоть потроха. Кот с Токийской набережной любит их больше, чем селезенку. (О чем-то задумывается, делает шаг вперед и останавливается перед столиком Председателя.)

Председатель. Официант, уберите эту женщину!

Официант. Никак невозможно, мсье. Она здесь у себя.

Председатель. Она – управляющая в вашем кафе?

Официант. Это безумная из Шайо, мсье.

Председатель. Как! Помешанная?

Официант. Почему же помешанная? С чего бы ей помешаться?

Председатель. Да вы же сами это сказали, идиот!

Официант. Я? Я сказал так, как ее все называют. Но почему она помешанная? Я не позволю оскорблять ее. Это безумная из Шайо.

Председатель. Полицейского сюда!

Безумная из Шайо свистит в пальцы. Появляется Мальчик-рассыльный. Через руку у него перекинуты три шарфа.

Безумная. Ну что? Нашел мое боа?

Рассыльный. Нет еще, графиня. Я нашел не боа, а эти три шарфа.

Безумная. Уже пять лет, как я его потеряла. Мог бы и найти за это время.

Рассыльный. Возьмите любой из шарфов. Их никто не спрашивает.

Безумная. Боа из коричневых перьев, длиной в три метра, это же заметная вещь!

Рассыльный. Голубой шарф очень миленький.

Безумная. При розовом-то воротнике и зеленой вуали на шляпе? Ты что, смеешься? Дай желтый. Подходит?

Рассыльный. Изумительно.

Безумная кокетливым движением набрасывает шарф, опрокидывает стакан Председателя ему на брюки и удаляется.

Председатель. Официант, полицейского! Я подаю жалобу!

Официант. На кого?

Председатель. На нее! На вас! На всех! На певца, на торговца шнурками, на безумную!

Барон. Успокойтесь, председатель!

Председатель. Ни за что! Вот они, наши настоящие враги, барон! Вот от кого мы должны безотлагательно очистить Париж! О, эти марионетки, так непохожие друг на друга и цветом, и ростом, и повадкой! В чем единственный залог, единственное условие существования подлинно современного мира? В создании труженика единого типа – с одинаковым лицом, в одинаковой одежде, с одинаковыми жестами и словами. Только тогда руководитель поверит, что перед ним только одно человеческое существо, трудящееся в поте лица. Как ясен станет его взор, как чиста совесть! А что мы видим? Что? В том самом парижском квартале, который является нашей цитаделью, который насчитывает наибольшее количество администраторов и миллиардеров, внезапно возникают и под самым носом у нас разглагольствуют фигляры, жонглеры, мошенники, призраки, которых опять облекает в плоть и кровь свобода – свобода для тех, кто хочет петь, не зная слов, ораторствовать, будучи глухонемым, носить штаны, продранные на заду; свобода для цветов быть цветами, свобода исторгать из груди звуки столового колокольчика. Наша власть кончается там, где существуют веселые бедняки, непочтительные и капризные слуги, уважаемые и чтимые безумцы. Да вы поглядите только на эту безумную! Официант, кланяясь и приседая, устраивает ее в самом центре террасы, хотя она даже не собирается ничего заказывать. Цветочница дает ей даром огромный ирис, который она засовывает себе в вырез корсажа… А Ирма галопом мчится к ней!.. Воображаю, какой разыгрался бы скандал, если бы я при всех своих председательских титулах сунул себе в петлицу гладиолус и принялся орать благим матом на этой респектабельной площади, перед этим официальным символом франко-бельгийской дружбы… Ирма, мои косточки и потроха! (Последнюю фразу он выкрикивает.)

С других столиков на него устремляются неодобрительные взгляды.

Биржевой заяц. Успокойтесь, председатель, и положитесь на меня: несколько дней, и я вымету всю эту нечисть.

Изыскатель. Вот мой план.

Председатель. Говорите потише. Она нас слышит…

Изыскатель. Известно ли вам, что такое бомба, председатель?

Председатель. Мне говорили, что это взрывается.

Изыскатель. А знаете вы, кто живет в особняке на углу набережной? Мой противник. Мой единственный противник. Инженер, который вот уже двадцать лет отказывает нам в разрешении на разведку в Париже и пригородах. Единственная личность, которая в этом мире оказалась нечувствительной к нашим доводам.

Председатель. Мы все обратились в слух. Боже мой! Этому-то еще что нужно?

Между столиками пробирается напомаженный старичок в перчатках и с носовым платочком в нагрудном кармане.

Старичок. Прежде всего здоровье, мсье, точнее, здоровые ноги. Ходят ноги – все идет хорошо. Чиновник ведомства здравоохранения Жаден, отставной моряк. В Габоне специализировался на выдергивании клещей. В настоящее время – на удалении простых и костных мозолей. В случае необходимости Марсьяль сообщит вам мой адрес. Если операция нужна немедленно, я к вашим услугам хоть сейчас, прямо у столика. Я здесь каждый день. Ну как желчный пузырь, Марсьяль?

Официант. Как всегда, полно камней, доктор. Слышно даже, как они стучат друг о друга.

Жаден. Crepitus crotalis – звук гремучей змеи. Диагноз правильный.

Официант. Подать перно?

Жаден. Да, да, перно. Остальным – тоже. (Замечает графиню и кричит.) Привет, графиня. Как у вас левая почка? Блуждает поменьше?

Графиня отрицательно качает головой.

Fluktuat nec mergitur. Не бойтесь, все будет в порядке.

Председатель. С ума сойти! Пойдем куда-нибудь в другое место.

Изыскатель. Нет. Зрелище ожидает нас только здесь. Сейчас уже почти двенадцать, не так ли?

Председатель. Без пяти.

Изыскатель. Через пять минут особняк нашего врага инженера взлетит на воздух. Один паренек, который готов для меня на все, подкладывает туда небольшой заряд динамита.

Барон. Боже! Я вижу, вы сторонник современных методов в изыскательском деле.

Председатель. Заблуждаетесь. Конечно, этот метод широко применяется в наши дни, но на самом деле восходит еще к миру легенд: чтобы заполучить сокровище, всегда приходилось убивать стерегущего его дракона.

Изыскатель. В наших делах, барон, мы лишь оказываем порядочным людям подобающую им честь, превращая порядочность в нечто не менее смертельно опасное, нежели преступление. К тому же рядом с нефтяным месторождением труп не пахнет. Это аксиома геологоразведки.

Барон. А взрыв нас не заденет?

Изыскатель. Не беспокойтесь. Однако обернитесь! За нами наблюдают. Сделаем вид, что поглощены беседой. Мы вас слушаем, господин агент, – вы ведь у нас в долгу.

Биржевой заяц. Меня зовут Жорж Шопен. С композитором мы лишь однофамильцы, но я обязан ему своим прозвищем. Не будь его, мне не пришлось бы всю жизнь слышать: «Пианист нас продал». Или: «Пианист заработал два года». Или: «Пристрелить пианиста!». Сын матери бедной, но нечестной, занимавшейся скупкой ломбардных квитанций на улице Тиктон, я всю свою жизнь посвятил этой женщине. Чтобы заказать ей корсет по мерке, поскольку она тучна и кривобока, я в пятнадцатилетнем возрасте позабыл отнести в полицию оброненный кем-то и найденный мною бумажник. Чтобы подарить ей золотую табакерку – она жует табак, – я с восемнадцати лет стал сниматься в порнофильмах. Чтобы устроить ее в Коломб – у нее астма, – я в течение семи лет по поручению одного судебного исполнителя из Шаронн занимался выселением неплательщиков из квартир. Операция эта поначалу несколько деликатна: плачущие женщины, орущие дети, девочки, которые не желают расстаться с каким-нибудь предметом обстановки и вцепляются в него… Но мысль о матушке поддерживала меня. Я стал мастером в искусстве отрывания детских ручек от мебели. Вскоре я приобрел такую репутацию, что один маклер с хлебной биржи направил меня в Буэнос-Айрес, чтобы выдворить триста итальянских семей из жилого массива, который не могла очистить от них никакая полиция. Приближалось семнадцатое апреля, а матушка моя хотела получить кольцо с изумрудом, притом мужское кольцо, так как пальцы у нее несколько смахивают на сардельки. За неделю жилищный массив опустел – исчезли как сами обитатели, так и весь их скарб, включая триста кукол. Тем временем по случаю голода на Востоке я приобрел в Буэнос-Айресе кое-какие познания в области перепродажи зерна, а также наложения на него ареста, и мое призвание окончательно определилось. Матушка еще жива. Злоупотребление жирами и бенедиктином несколько помутило ее сознание, но каждое семнадцатое апреля она меня узнает и протягивает за новым подарком руку, отягощенную браслетами и кольцами. Надеюсь, мне их еще не скоро придется снимать с дорогой мамочкиной ручки. Я кончил… Как видите, избавить Шайо от всей этой орды – детская игра для меня.

Изыскатель. Отлично. Бьет двенадцать… Боже мой, что это?

Входит Спасатель с моста Альма с телом утопленника на руках.

Пьер?.. Что случилось?.. Кого это вы несете?

Спасатель. Утопленника. Это мой первый утопленник. Я – новый спасатель с моста Альма.