Деньги за путину

На лицах одних читалась наивная радость, граничащая чуть ли не со счастьем, на других — еле скрываемое возбуждение, на третьих — жадноватый блеск в глазах. А ведь это всего-навсего рыба, самостоятельно зашедшая в невод. Обыкновенная красная рыба, пойманная не где-нибудь в подмосковной речке Яснушке, а в своих родных водах. Каким же тогда было лицо джек-лондоновского искателя золота в момент открытия несметного богатства?

Анимподист молча курил на раме, задумчиво разглядывая орущих парней. Рыбаки выхватывали из воды кетин, те снова бухались в кишащий садок, окатывая всех холодными брызгами, снова попадались в чьи-то ухватистые пальцы, гулко ударялись о дно кунгаса, обезумело подпрыгивали, путались меж резиновых рыбацких сапог. Пижон стукнул одну рыбину черенком ножа по голове. Шелегеда, сложив руки, сидел на носу. Как они, черт возьми, похожи друг на друга: хорошие манеры, образованность, бескорыстие — до первой рыбы. Так было всегда. А вслух бригадир только и сказал: «Э-эх! Опять, значит, жадные попались».

Эти слова были услышаны. Сделалось тихо, только рыбины устало вздрагивали, пошлепывая по осклизлым доскам кунгаса.

— Так рыбин-то сколь! — откровенно развел руками Витек. — Где такое увидишь?

— Это не рыба, — усмехнулся бригадир. — Здесь нет и трех центнеров. А чтобы везти на рыббазу, надо зараз взять не менее пятидесяти или ста. Вот и считайте, рыба это или нет?

— На уху все равно есть, — сказал Савелий.

— Одной ухой сыт не будешь. Ладно, оставьте сколько-то для повара, остальную — в раму.

Со стороны рыббазы летела на всех парах маленькая мотолодка.

— Привет рыбакам!

— О, сам начальник пожаловал! — воскликнул Шелегеда. — Привет, привет!

— Григорий Степанович, — уважительно обратился директор рыббазы. — Может, отвезешь рыбу? Пусть девчата потренируются. Неделю уже без дела слоняются, а кету еще в глаза не видали.

Шелегеда покачал головой.

— Мало.

— Не важно.

— Такого еще не было, чтобы Шелегеда привозил на базу три с половиной хвоста. Засмеют. Рыбаки — народ суеверный.

— А может, отвезем? — вмешался Витек. — Контакт, так сказать, установим с коллективом женщ… то есть рыбообработчиков.

— Тебя никто не держит, бери рыбину и чеши вдоль берега.

Директор рыббазы обиделся, не попрощавшись, понесся к другому неводу.

Повар до самой последней минуты сидел на крыше кухни с биноклем и, лишь когда лодка ткнулась в берег, нехотя слез вниз.

Впервые отведали ухи, пили чай с икрой-пятиминуткой. Жизнь казалась раем.

Проходили дни. Рыба не шла. По прогнозам ихтиологов, до первого массового хода кеты оставалось еще дней десять. Погода стояла великолепная, вот только комары… В двух других бригадах рыбаки соорудили себе по индивидуальному пологу.

В бригаде Шелегеды, как только закончился ужин, первым на нары полез добродушный и невозмутимый Вася Омельчук. Он успел стянуть один сапог, потом — наверное, чтобы передохнуть, прислонился к подушке — палатка наполнилась тихим храпом.

— Во! Это по-нашенски, — воскликнул Витек и тоже полез на голый матрас.

— Эй, гладиаторы, а пологи кто будет ставить? — Напомнил бригадир. — Загрызут ведь…

— Сойдет, — махнул рукой Витек и натянул на голову наволочку.

Дурной пример оказался заразителен. Никто не стал возиться с марлей, — ее еще надо было сшивать по всей длине нар, подвешивать к потолку. Бухнулись так, предварительно намазавшись «отравой». К утру, когда действие ее кончилось, сонные рыбаки лезли под одеяла, заматывались куртками, полотенцами. Дышать становилось трудно. Но терпели с каким-то неизъяснимым упрямством, каждый раз громко ругаясь и толкая друг друга.

Чистым постельным бельем пренебрегли все, кроме Тома Корецкого. Он еще раньше выяснил, что белье колхоз обещал менять через каждые десять дней, как в гостинице, и очень этому обрадовался.

Бенедикт Бенедиктович каждый вечер долго шаркал в домашних шлепанцах по кухне, охотясь за одиночными комарами. Перед отходом ко сну запирал дверь на крючок и, тяжело кряхтя, забирался в свой тесноватый полог.

Слава Фиалетов наслаждался одиночеством в персональной палатке. Ночью он нередко включал висевший у головы батарейный светлячок и принимался перечитывать свою «настольную» книгу — «Рассказы о кораблекрушениях» Эйдельмана. Увлекаясь, он незаметно для себя начинал произносить слова вслух. Сквозь тонкое комариное жужжание еще долго слышалось: «Американское грузовое судно «Норд Истерн Виктори» оказалось на мели Гудвин-Сандс и через день переломилось на две части. Капитан парохода, боясь ответственности, застрелился…» Слава громко вздыхал и думал о своем катере с громким названием «Гром», потом о больших океанских красавцах. Его хорошая жизнь кончилась с появлением собак на стане.

Первым сбегал в город и притащил щенка Витек. Неизвестно какой породы, симпатичная собачка обладала дурашливым нравом, лукавой мордой и длинным, точно веревка, хвостом. По поводу ее шерсти, имевшей светло-коричневый оттенок, Витек заметил: «Под норку, подлец, работает…»

Появление щенка несколько дней отвлекло бригаду от дел, вернее, от безделья. У Витька-морячка вдруг обнаружилась, никак не вязавшаяся с его полубандитской внешностью, нежность и даже ревность к Вулканчику — так он нарек щенка. Первое время они даже спали вместе. Но чаще всего под утро Витек спросонья сбрасывал с себя разыгравшегося Вулкана и тот почему-то неизменно попадал кому-нибудь в лицо. Начинался базар: свист, улюлюканье… Нерпы подплывали к берегу и, высунув аккуратные головки, таращили своими грустными глазами во все стороны.

К большой досаде Витька, почти каждый рыбак считал своим долгом дать новое имя Вулканчику, и если тот случайно откликался, радости не было предела. Это бесило Витька, во все горло он с угрозой надрывался: «Вулкан! Вулкан! Назад! Ко мне!» Тут вступали в силу другие имена: «Буран! Джек! Яша! Жучка! Каштанка!..»

Так продолжалось до тех пор, пока однажды чукча-старик Нноко, гостивший у рыбаков, не кинул щенку со стола мясную косточку и не сказал: «Ешь, сынок!» Кличка Сынок закрепилась окончательно.

Анимподист привел вожака своей собачьей упряжки — серьезного и гордого пса. Он никому не мешал, не признавал никаких нежностей. И вообще подпускал к себе только хозяина да Нноко.

На ременных поводках буквально волоком притащил двух совершенно диких молодых псов Шелегеда. Нашел он их в коробе теплотрассы. «Пусть живут. Зимой обдеру на шапки», — сказал он. Псы будто чуяли это и, завидев хозяина, стремглав удирали прочь. Шелегеда стал их привязывать, но тогда поднимался такой вой и визг, что даже у Омельчука на время пропадал сон. В конце путины они бесследно исчезли.

Не остался в стороне и Бенедикт Бенедиктович. Он перекупил у сторожа рыббазы лайку со странной кличкой Эрет. Витек, имевший привычку все коверкать на свой лад, назвал его Уретом, а после очередной стычки с «Бандитом Бандитовичем» раз и навсегда обозвал лайку Адольфом.

Характер у Адольфа, надо сказать, был прескверный. Пакостил он на каждом шагу: то норовил напиться из только что принесенного ведра, то макал морду в кастрюлю с супом, крал из-под нар носки, береты, полотенца. Но более всего досаждал Славе Фиалетову. С первого же дня ему приглянулась капитанская палатка. Утром, когда Слава выходил, он украдкой шмыгал внутрь и, развалившись на чистых простынях, крепко засыпал. Причем Слава часто зашнуровывал вход, не зная, что там уже затаился Адольф. А обнаружив непрошеного гостя, обижался на ребят, думал, что это их рук дело. Адольф, впрочем, умудрялся залезать в палатку даже тогда, когда она со всех сторон была обложена камнями, досками и непременно зашнурована. Правда, кое-кто подозревал Витька: мол, его рук дело. Однако, когда Бенедикт Бенедиктович покинул рыбацкий стан, всем еще некоторое время не хватало проказливого Эрета. Привыкли. И даже Славка три дня ходил с грустной миной.

Поводом к уходу повара из бригады — событию, в общем-то, чрезвычайному — послужил целый ряд обстоятельств. Не последнюю роль в этом сыграла записная тетрадь в коленкоровом переплете, куда перед отходом ко сну Бенедикт Бенедиктович регулярно заносил все услышанное и увиденное.

Собрались как-то рыбаки в баню. Был субботний день. Бенедикт Бенедиктович от поездки в город отказался, но и дежурить не согласился: «Раз постановили освободить повара от дежурства, будьте любезны соблюдать». Жребий пал на Витька-морячка.

Только катер исчез за Нерпичьей косой, Бенедикт Бенедиктович запер на кухне Эрета — чтоб, значит, сторожил продукты, а сам залез в Славину палатку. Витек некоторое время слонялся без дела по берегу, пока не родилась у него шальная мысль провести вечерок в ресторане. «Все равно ребята вернутся к утру, а за вечер с неводом ничего не случится, — размышлял он. — Вон штиль какой! Да и повар остается». А пока рассуждал, ноги сами вынесли его на вершину горы, где пролегала дорога. Спустя час, в «выгребном» костюме, умытый и несколько ошалелый, Витек деловито выписывал под грохот оркестра замысловатые па со знакомой телефонисткой. После закрытия ресторана он пригласил на невод знакомых парней, легкомысленно пообещав каждому по мешку рыбы. Компания, распевая во все горло песню о том, что лучше гор могут быть только горы, двинулась вдоль берега.

Развели костер и в хорошем настроении продолжили вечер. Закуски под рукой не оказалось. «Братва, еды — море!» — воскликнул Витек и полез наверх. За ним — остальные.

На двери кухни висел замочек, но кто-то уже с профессиональной ловкостью прытко вынул оконную раму — оттуда показалась разъяренная морда Эрета. Захлебываясь лаем, он норовил выпрыгнуть наружу. Один замахнулся палкой, но другой протянул псу конфету — Эрет приутих. Витек с опаской оглянулся на палатку, в которой спал Бенедикт, и подумал о том, что им здорово повезло с глухим поваром. Брать много не стали — пару банок и булку хлеба.

Веселье продолжалось. К рассвету, забыв про обещанные мешки с рыбой, компания соблазнилась другой идеей Витька. Он нарисовал гостям такую необыкновенную картину о женском рае на рыббазе, что все тут же, не сговариваясь, попрыгали в лодку. Силясь разглядеть сквозь предрассветную хмарь огоньки «женского рая», гости неловко налегли на один борт, и лодка тотчас перевернулась. К счастью, вода в том месте еле доходила до колен.

На рыббазе все женское население спало взаперти. На стук из форточки показалась голова в бигуди и молча указала на телеграфный столб, добавив: «Прямой провод с милицией». Это отрезвило. По приливу они благополучно возвратились. Витек попрощался с приятелями, с грустью оглядел свой «выгребной» костюм и прямо в нем полез на нары.

Рыбаки явились на рассвете и потребовали есть. Бенедикт, несколько торжественный и загадочный, расставлял тарелки и молчал. Как правило, раздачу пищи он сопровождал нескончаемым потоком мелких оскорблений персонально по адресу каждого, исключая лишь бригадира и его зама — тех он поносил за глаза. Обычно начиналось так:

— Завтрак бюргеров! Тьфу! — И вздыхал. — Чего рыло воротишь? Ему каша, видите ли, не нравится! Подавай им семена лотоса, молодые побеги бамбука.

— Сам Баобаб Бамбукович, — огрызался. Витек.

— Зажрались! Прислуживай тут перед вами, молокососами. Да уж лучше горошину четыре километра… — И сам себе причитал: — Вот дурень-то! На старости лет соблазнился в рыбаки. Тьфу! Бездельники тут, а не рыбаки.

Шелегеда не выдерживал и кричал в ухо Бенедикту:

— Рыба, рыба скоро пойдет. День и ночь будем работать. День и ночь! На твоей улице праздник будет. На твоей. Как понял?

— Да понять-то понял, Григорий Степанович. Я тоже не боюсь физической работы. Ты думаешь, я не смогу на переборки ходить? Еще как! Ты не смотри, что я толстый — сила есть, ума не надо. А поварство я это в гробу видал… Вон гляди, — Бенедикт показывал на Витька, — сел, называется, молодой человек за стол. На руки его посмотри, на харю. Да он не умывался уже неделю, а лапой туда же, в общую кастрюлю… А этому чего на неводе делать, который в очках-то? Дистрофик, он и есть дистрофик. Сидел бы себе да перекладывал бумажки или щелкал фотоаппаратиком. А этот бугай! Только и потеет всю дорогу. — Бенедикт сверлил деформированными глазками краснеющего Антонишина. — Интеллигент, видите ли, нашелся, — кивал он на Тома Корецкого. — Ему в ателье мод, а не на путину. На шее цветной шарфик, поди, у бабы косынку содрал и напялил, Любовь, как же… Тьфу!

Реагировали по-разному. Витек за словом в карман не лез — отвечал тем же. Савелий краснел и, смущенно покашливая, тщательно протирал стекла очков. Антонишин свирепо вращал белками глаз, потея, огрызался всегда одной и той же фразой: «Эт, черт! Что за человек?» Корецкий взрывался. Срываясь на фальцет, поносил повара всякими словами, но, спохватившись, махал рукой: мол, чего с него взять.

Ну, а в это утро Бенедикт Бенедиктович молча расставил тарелки, молча разложил кашу.

— Не заболел ли, Бенедиктыч? — участливо заорал бригадир. Повар от неожиданности вздрогнул.

— Ну, да как сказать, Григорий Степанович. Не спал, почитай, всю ночь. Голова болит, напряжение какое-то нервное…

— А чего не спал-то?

— Ночник писал, ночник.

— Чего?

— Ночник, говорю. После завтрака прошу никого не расходиться, будем читать ночник. Так сказать, производственное собрание с персональным делом.

— С каким это еще персональным? Что случилось? — Все повернулись к Витьку и только тут обратили внимание на его испачканный и мятый костюм.

Витек пожал плечами, уткнулся в тарелку.

— Все зафиксировано в ночнике. — Бенедикт Бенедиктович запустил руку за пазуху и извлек толстую записную тетрадь в коленкоровом переплете, потряс над столом. — Тут все есть. Меня голыми руками не возьмешь. Как говорится, не первый год замужем.

Установилось недоброе молчание.

— Дневник, что ли, ведешь? — спросил бригадир.

— Ночник. Потому что пишу ночью — днем некогда, — уточнил повар. — Документальное, так сказать, жизнеописание наших быстротекущих трудовых будней. Не запрещено, учтите.

— Ну, давай, читай, как это там у тебя — про быстротекущее…

— Значит, так. Кхе, кхе! — он прокашлялся, высморкался, раз чихнул. — Значит, так. В семь ноль-ноль, ну может быть, с копейками, — повар пошевелил туда-сюда пальчиками. — Плюс-минус десять минут. Время, правда, не засекал, потому как часы остановились. Барахлить что-то стали. Да и не мудрено. Ведь тут вода соленая. Кстати, дежурный должен мыть посуду! Хватит! До каких это пор будет такое продолжаться? Совесть надо иметь. Да… — Бенедикт строго посмотрел на сидящих. — Так вот. — Он снова уткнулся в тетрадь и забубнил: — За… залез в палатку, ну, погонял минут двадцать комаров, а сам на… надя… Подожди, какая Надя? Надеюсь? Вишь, темно было, писал огрызком на колене. Так. А сам на… на… А, наблюдаю сквозь марлю за дежурным. Он исчез. Я долго сидел на корточках, никого не было, думал уснул. Спать посчитал пред… под… судно… А-а, предосудительным. Но вскоре задремал. — Бенедикт Бенедиктович вытер пот со лба и перевернул лист.

Кто-то уже начинал хихикать.

— Да ты своими словами, Бенедиктыч.

— Проснулся — было темно. Дежурный с компанией незнакомых хулиганов орал во всю глотку. — Повар спохватился: — Не думайте: я плохо слышу, но хорошо вижу. У меня бинокль с цейсовской оптикой. Таких сейчас не выпускают. Эти, что в магазине по пятьдесят три рубля, — дрянь, а не бинокль. Да, так вот. Смотрю, полезли на кухню. Тот, что был без шапки, кудрявый, замахнулся на Эрета палкой, а второй дал ему поесть. — Бенедикт посмотрел поверх очков на рыбаков и серьезно добавил: — Видно, добрый человек попался. Потом, пьяные, они сели в лодку и чуть ее не утопили, так как опрокинулись вместе с ней в воду. А если бы шторм? — И он опять задумчиво оглядел всех. — Поплыли. Откуда-то взялись комары. Ну, я опять погонял немного, задремал. Ружье при мне. Мало ли что… Вернулись — светло уж было. Понял — на рыббазе, значит, прели… прелесть… Тьфу! Прилебодествовали, значит. Я сам был молодой, не думайте. Помнится, одна была, а-а-а… — Бенедикт закатил глаза, но вовремя опомнился. — Невод — это не игрушка. А если б что случилось? А дежурный где? — он возмущенно взмахнул рукой и задел очки — они звякнули об пол.

Омельчук поднял их.

— Спасибо! — поблагодарил его Бенедикт.

— Видно, добрый человек попался, — не к месту добавил Витек.

Палатка колыхнулась от дикого рева.

— Ржете? — грустно проговорил Бенедикт Бенедиктович. — Ржите, ржите. Посмотрим в конце путины, кто будет ржать, а кто плакать. Дорого я возьму за эту тетрадочку…

Шелегеда хлопнул ладонью по столу.

— Ладно, хватит! Виктору Варфоломееву — предупреждение: еще раз подобное случится — тут же наверх, в гору. И — до свиданья! Я дважды одно и то же не повторяю. Как понял?

— Слышимость отличная, понял все хорошо, — отрапортовал Витек.

— То-то. А теперь — всем на строительство рамы. Лишняя не помешает.

Однако ни у кого из головы не выходила записная тетрадь в коленкоровом переплете.

Бенедикт Бенедиктович

Вся его жизнь проходила где-то посередине между физическим и умственным трудом. Владея рабочей профессией столяра-краснодеревщика, Пастухов, однако, толкался постоянно возле людей искусства, ученых. Долгое время работал столяром в институте им. Лесгафта, потом занимался реставрационными работами в музее, немного преподавал труд в школе, а перед Чукоткой специализировался в основном на частных заказах: кому модную стенку под орех, кому дачу оборудовать в стиле русской избы, кому секретер, встроенный бар или камин. Заработок шел солидный, но когда время подошло к пенсии, оказалось, что начислять ее по сути не с чего — выходили гроши. Спасти могла только Чукотка. Но Север в профессии краснодеревщика высокого класса пока не нуждался, требовались просто плотники. Бенедикт Бенедиктович на стройку не пошел и устроился художником-оформителем в краеведческий музей — все легче! На путину Пастухов пошел исключительно с единственной целью — заготовить перед отъездом на «материк» рыбы и икры. Откуда ему было знать, что должность повара в рыболовецких бригадах одна из самых трудных и неблагодарных?

Томительное ожидание кеты охватило все три бригады. Невода лениво процеживали зеленоватую воду. Ячеи опутывали космы бледных водорослей, забивали плавучим мусором. Доставалось пока только поварам — остальные целыми днями слонялись по берегу или забивали «козла». Станы бригад напоминали небольшие базы отдыха. Термин «база отдыха» стал популярным с легкой руки корреспондента местной газеты. Она писала: «Среди живописных вечнозеленых кустов веселыми пятнами выделяются голубые (на самом деле — бурые) палатки, курится дымок костра (на самом деле печи), донося аппетитные запахи рыбацкой ухи… Что это, базы отдыха? Нет, это рыбацкие станы колхозных рыбаков». С тех пор и пошло. Если Витек, скажем, поднимался с берега наверх, он вначале изумленно вскидывал руки и кричал: «Что это, база отдыха? Ах нет, простите, это, оказывается, бригада Шелегеды. Как жаль…»

Заметка в газете называлась «Идут гонцы», имея в виду самых первых кетин-разведчиков. Кто-то приклеил вырезку к дверям палатки и дописал к заголовку два слова: «в пятый магазин». Только в пятом магазине был специализированный винный отдел…

Нервничало начальство совхоза. Почти ежедневно приезжал Чаквария, говорил о мощном косяке лососевых, который обнаружила в море воздушная ихтиологическая служба.

Савелий спросил Дьячкова, много ли было кеты раньше.

— О, очень много! Неводов не знали, ловили сетками. Там, где сейчас морпорт, была небольшая бухточка — все жители выходили как на праздник. Горели костры, варилась уха, бегали дети… Ночевали прямо на берегу. — Анимподист вздохнул.

— А теперь обыкновенный промысловый отлов, — заключил Савелий.

— Почему же? Коренным жителям и сейчас дают лимиты. Вот увидишь. Они ловят теперь на колхозном берегу. Но праздник, как бы это сказать, слегка потускнел. Да и рыбы стало меньше.

Чаквария прислушивался к их разговору.

— Поэтому, — сказал он, — промысел кеты строго лимитирован.

Шелегеда не любил разговоры о лимитах.

— Гибнет, гибнет природа, — махнул он рукой. — Никакие лимиты не помогут. Лет через сто Чукотка превратится в безжизненное сплошное болото. Сам видел, как испахана тундра вездеходами. А говорят, гусеничный след может восстановиться через тридцать-сорок лет.

— Все верно. Через тридцать-сорок, — согласился Чаквария. — Мы своих колхозных вездеходчиков ограничиваем маршрутами. Только не уследишь за каждым. Потом, создаются заказники, где вообще ездить нельзя…

Анимподист не дал договорить:

— Что вездеходы? Что вездеходы? Один пеший человек может такое натворить в тундре! Откуда пожары? Да от одного осколка бутылочного стекла. Солнце у нас сами видите какое — палит круглые сутки. Вот мох и загорается от паршивого осколка.

— Как это? — не понял Савелий.

— А так. Иной осколок вполне заменит увеличительное стекло. Я вот был недавно в стаде. Как проходишь мимо населенных пунктов или геологических партий, обязательно олени ранят ноги о стекла или консервные банки.

— Ты, Подя, видал летом промысловые избушки в тундре? — спросил Шелегеда.

— Еще бы! Раньше в каждой найдешь готовую растопку, спички, сухари. А сейчас двери вырвут с петлями, да еще по окнам дробью шарахнут.