Сказки сироты: В ночном саду

– Как ты получил такую силу? Даже священники Мертвецов из Аль-а-Нура не знают подобного заклинания.

Он бросил на меня странный взгляд, поглаживая тонкой рукой несуществующую бороду. Затем начал говорить, а в это время город вокруг нас горел.

Сказка Некроманта

Я родился маленьким, как отсечённый плугом палец земледельца.

Мать моя испытала горькое разочарование – они с отцом так долго ждали сына, а родился какой-то уродец. Мои благородные родители пытались продать меня любому проезжавшему мимо цирку, но слоны впадали в ярость, а львов охватывала дрожь, едва моя миниатюрная колыбель оказывалась поблизости. Цыганки делали жесты, отгоняющие злых духов, и по ночам оставляли на нашем пороге маленькие обереги, спасающие от демонов. Ни башням, ни храмам я был не нужен – что за священник получится из того, кто даже пера поднять не в силах? Я не мог ни возделывать землю, ни торговать.

Отец начал верить, что я не просто урод, а ещё и демон.

Каждый день родители отправлялись на рынок и предлагали меня любому, у кого нашлась бы монетка, чтобы заплатить за моё несчастное тельце. Мать не ухаживала за мной, а кормила кусочками жеваного мяса и овсяной кашей, пищей бедняков. Обращаясь к прохожим, она твердила, что меня можно использовать для дрессировки змей, подглядывания за возлюбленными или в качестве экзотической наживки. Однако в моём усохшем и бесформенном тельце таился острый и яростный ум, похожий на клещи кузнеца; когда мне было три дня от роду, я уже умел хорошо говорить. За неделю освоил цыганский диалект. В неполный месяц выучил все слова до единого, из тех, что звучали на базаре. Но я держал язык за зубами – знай моя мать, что я умею, она бы удвоила цену, а я не хотел, чтобы она получила выгоду.

И вот, когда мне исполнилось двадцать недель, а я всё ещё оставался маленьким, появился покупатель. Он был очень худой и тонкий, словно бумага. Его кожа и наряд по цвету напоминали луну – не романтическую планету влюблённых, а истинную, о которой говорили нурийцы из ордена Солнца-и-Луны, когда приходили покупать стекло для странных штук, при помощи коих следили за небом: серую и испещрённую оспинами, полную тайных кратеров, замёрзших пиков и разорённых временем пустошей. Глаза его были бесцветны, если не считать зрачков, похожих на раны от уколов веретеном, – остальное пространство заполняла молочная белизна. Он вложил в ладонь моей матери три золотые монеты, и она вздрогнула от отвращения, когда их руки соприкоснулись. Потом она с охотой отдала меня и стала изучать добычу, как толстая свинья, обнюхивающая налитую на ужин бурду. С того момента я принадлежал Лунному человеку, а моя мать, вне всяких сомнений, получила с этой сделки хорошую корову мышастой масти или пару волов.

Лунный человек аккуратно держал меня в ладони, лавируя между столами на рынке и пробираясь к своему дому. От его прохладных и сухих пальцев пахло выделанной кожей и гардениями. Когда мы достигли порога нового дома, я обратил внимание на то, что он похож на хозяина: серый и выщербленный, словно в его фасад угодил залп небесной картечи. Дверь оказалась не более чем пробитой в стене дырой, занавешенной промасленной тканью; из-за неё доносились другие запахи, будто шепоты, – запах льда и ветхой плоти.

Лунный человек усадил меня на пустой стол в своём кабинете и уставился в мои маленькие глаза.

– Итак, юноша, – сказал он голосом, напоминавшим перекатывающиеся по склону лунного холма валуны, – я знаю, что ты можешь говорить, потому давай покончим с притворством. Я не буду делать вид, что мне неизвестна твоя истинная стоимость, а ты перестанешь изображать, что не рад избавлению от своей семейки.

Я благодушно пожал плечами.

– Гомункул мне в доме без надобности – я сам поддерживаю здесь чистоту, следить за кем бы то ни было тоже не имею необходимости, если речь не о ворах. Но ты ценен именно своим ростом – это что-то новенькое, я такое вижу впервые. Тела – моя профессия. Как бы ты хотел освободиться от своего?

Я посмотрел на свои руки размером не больше желудей, изящные фейские ножки и тельце, коему было не суждено пройтись по улице, не рискуя оказаться проглоченным воробьём.

– Это невозможно, господин, как бы я ни желал подобного.

Лунный человек впервые улыбнулся, и его лицо раскрылось, как треснувший гранат.

– Совсем наоборот, мой крохотный друг. Можешь звать меня Отцом. С учётом обстоятельств, так будет правильно, не находишь?

Он снова посадил меня на свою прохладную бесцветную ладонь, и мы вместе прошли через толстую дверь, ступили на длинную винтовую лестницу, которая изгибалась в обратном направлении таким образом, что мы будто подымались и спускались одновременно. Я не понимал, где мы, видел лишь, как стены превратились во влажный камень, и ощущал, что нахожусь глубоко под землёй. Наконец мы вошли в комнату, заполненную людьми всех форм, полов и описаний. Они стояли у стен, как свёрнутые ковры, светловолосые девы рядом с седыми стариками и милыми детишками. То и дело среди человечьих красот попадались странные создания – василиски, левкроты и одноноги, чьи ступни будто свело судорогой от холода, так как комната была студёная, точно ведьмино сердце: на потолке сверкал иней. Глаза у всех были сомкнуты, на лицах застыло спокойствие.

Лунный человек широким жестом обвёл свою коллекцию:

– Выбирай! Здесь есть любые возможные сочетания внешних черт – тебе хотелось бы иметь груди или бороду? Тёмную кожу восточного принца? Нежные детские ручки? Придётся отказаться от этого несчастного тельца, но я наряжу тебя в новое, которое будет сидеть плотно, как корсет невесты! Для меня это не сложнее, чем перенести лампу с одного стола на другой. Просто надо тебя убить, остановить сердечко, и всё будет хорошо. Давай я расскажу тебе, как это делается.

Сказка Лунного человека

У моего народа всегда была власть над телами людей. Мы родились, когда первые лучи Матери-Луны коснулись волн первого океана. Из воды изначальной вышли И[13] – Луна приложила нас к своей груди, которая в те времена касалась моря, вынуждая солёные воды бурлить.

Луна научила нас умирать. Пришлось учиться, повторяя снова и снова, – это было нелегко. Другие, дети солнца, умирают естественно и красиво, а для нас это то же самое, как решить сложное уравнение не имея ни пера, ни бумаги.

Луна научила нас, что мы вправе брать тела мёртвых, – мы принадлежали ей, и, поскольку ночь была её вотчиной, хладные и мёртвые были нашими. Таков её дар, чтобы мы попробовали каждую из возможных жизней, от самых простых до возвышенных. В первые дни мира она показала нам все секреты бескровной плоти, позволяющие плыть сквозь тела, как рыбы плывут сквозь кораллы; смерть расчищает для нас место. Но плыть сквозь живое море нельзя: пловец и вода должны быть в равной степени омертвевшими. Итак, чтобы научиться переходить из одной плоти в другую, мы должны были освоить искусство умирания.

Первым из нас не повезло. Они погружались под воду и дышали легко, инстинктивно; входили в огонь и начинали сиять; прыгали с утёсов, и из-под их лопаток вырывались крылья, будто распахивались бумажные веера. Они вскрывали вены костяными ножами, но лишь становились лёгкими и прозрачными, как бриллианты, утратив всю кровь. Нас охватило отчаяние. А солнечные дети были чудом: они умирали на наших глазах легко, как маргаритки зимой.

Мне выпало совершить открытие. Я сидел под луной, касаясь ртом её ледяных пальцев, и думал о проблеме. Мы, раса самоубийц, истязали собственные тела, снимая кожу, точно одежду. Если бы мы взамен помогли друг другу в смерти, превратили это в таинство, вероятно, удалось бы освоить трюк.

Я пошел к одной из моих сестёр и упал перед ней на колени, умоляя задушить меня, выдавить глаза и спалить моё сердце в печи для обжига глины. Моя идея рвалась из меня с усердием горного ручья – так страстно я желал стать первым среди соплеменников, освоившим искусство смерти. Она тоже загорелась от любопытства и, обхватив тонкими сине-белыми пальцами моё горло, сжимала его до тех пор, пока я не рухнул к её ногам, точно сброшенное одеяло.

Так случилось первое убийство среди И. Празднество длилось семь дней и ночей; покачивались серебряные фонари, а халцедоновые флейты играли милые вальсы. Наш мир, испещрённый брызгами звёздного света, вдруг превратился в какофонию смертей, когда мы начали перепрыгивать из наших тел в яркие тела детей солнца. Конечно, умерев в первый раз, мы теряли неуязвимую лунную плоть, что принадлежала нам от рождения. Но мы обнаружили, что, чем дольше оставались в новых телах, тем сильнее они напоминали наши прежние: цвет покидал глаза, кожа становилась бледной, как лишенные теней кратеры. Через несколько лет в теле доярки любой из нас выглядел самим собой.

Разумеется, дети солнца, как люди, так и монстры, испугались нашей силы. Я так и не понял почему, – ведь, когда они покидают тела, теряют всякое право на них, и Луна даровала их нам совершенно законным образом. Но они в ужасе отворачивались от нас и вынудили носить серые рябые плащи, чтобы мы отличались от их дорогих усопших, пока чужая плоть не превратилась в нашу собственную. Однажды они поймали недавно умершего мальчика, пока И в нём был ещё слаб и не научился управлять новыми мышцами, чтобы сопротивляться. Они держали его в тёмном колодце, куда не могла заглянуть Мать-Луна, и пытали кипящим маслом, тисками для больших пальцев и коварными ядами, пока он не открыл им часть наших секретов – к коим, разумеется, не относился способ путешествия между хладными телами. Истязатели отправились в Аль-а-Нур и залили цемент в основание Башни мёртвых, где с той поры практикуют искаженную форму нашего искусства.

Посреди нашего экстатического танца между телами Луна спустилась к нам, пока мы спали, и шептала на ухо каждому И одно и то же. Она пообещала, что, когда один из нас – только один! – испробует каждую жизнь из солнечного сада, который суть мир, мы сможем к ней вернуться и погрузиться в море света, и она станет баюкать нас на своих опаловых руках.

Поэтому мы прыгаем всё выше, наши звёздные пальцы едва касаются каждой формы, человечьей или монстрической, и мы выискиваем каждую разновидность лап и каждый оттенок глаз, чтобы вернуться в ночь к изначальной бледности Луны.

Сказка Некроманта (продолжение)

Лунный человек посмотрел на меня своими выбеленными глазами и улыбнулся, редкие волоски на его подбородке дрогнули.

– Видишь ли, я великий коллекционер, держу здесь все эти тела, а братья и сёстры доверяют мне. Они знают, что всегда могут воспользоваться моим запасом, если нынешние наряды наскучат. Поток И, приходящих ко мне, не иссякает, как река, что мчит свои воды под луной: приходит старуха – уходит юнец, приходит северянин с волосами цвета льда – уходит южанин с кожей цвета корицы. Что до сброшенных тел, всем нужна пища, и здесь проходят пиры каждые две недели. Но ты! Таких мы ещё не видели! И должны прибавить твоё тело к нашей сокровищнице – в обмен можешь взять любое, какое захочешь.

Наверное, я был потрясён, но в тот момент мог думать лишь о теле с длинными стройными ногами, которое было бы ростом выше моего отца. Я согласился с лёгкостью, как если бы мне предложили обменять деревянное колесо на пару цыплят.

Он любезно пронёс меня мимо целой вереницы тел, и я осмотрел их по очереди. Наконец остановил свой взгляд на юноше с кожей цвета старого бренди, чьи брови круто изгибались над глазами с пушистыми ресницами, придавая благородному лицу изумлённое выражение. Он был очень высокого роста.

– Великолепный выбор, сын мой! Это Марсили – давным-давно он был сыном Султана, обручённым с девой неземной красоты, у которой были жёлтые глаза волчицы. Но он разозлил своего отца – скорее всего, увлёкся азартными играми или шлюхами, молодые люди так подвержены этим порокам! – и Султан в великой мудрости продал мальчишку мне, а на девушке женился сам. Говорят, на востоке есть целая династия волкоглазых султанов. И он нам не нужен: дешевый шик балованных принцев нам давно наскучил. – Он засучил серые рукава. – Начнём?

Я дважды моргнул; сердце глухо колотилось в моей груди, как изнурённые работой кузнечные меха.

– Но я… я не могу задушить тебя, Отец, у меня и близко нет требуемой силы.

Он добродушно усмехнулся:

– О, мне не надо умирать, я не присвою это тело. У народа И всё общее. Пусть любой мой соплеменник воспользуется им. С помощью холода легко сохранить тела нетронутыми, пока они не понадобятся. Умереть придётся лишь тебе. Это будет лёгкая смерть, обещаю! Покажется, что ты проглотил большой кусок хлеба, и он застрял в горле, где-то между ртом и животом. Конечно, простой глоток воды протолкнул бы хлеб в нужном направлении, но ты почувствуешь удивительную растянутость, переполненность. Такова она, маленькая смерть.

Это звучало не слишком страшно. Я выпрямился во весь свой невеликий рост – не выше кузнечика – и сложил руки на груди, чтобы казаться похожим на храброго солдата.

– Я готов, Отец. Можешь убить меня прямо сейчас.

– Мы не должны повредить тело! – радостно прочирикал он и обхватил своей липкой ручищей мой нос и рот. Он так и держал её, источающую запах гардений, пока я боролся, пытаясь вдохнуть. Наконец я ослаб и безвольно повис на изгибе его большого пальца.

Он был прав – я словно подавился хлебом. Сначала были тревога и паника, потом странное растягивание, затем «хлеб» скользнул в мой живот. Я не парил над своим телом, как иной раз рассказывают, – просто стоял рядом с ним, очень спокойный, как будто происходящее меня вовсе не касалось. Я смотрел, как Лунный человек помещает моё тело в странную вязкую жидкость цвета дорогих чернил. Потом, вытащив безвольное тело Марсили из хранилища, он смазал его лоб маслом с мускусным запахом. Наконец, поместил продолговатый белый камень в рот трупа и прошептал несколько слов, которые я не расслышал.

Я будто моргнул – и открыл уже не свои глаза, а Марсили. Когда я шевельнул пальцами, это были пальцы Марсили. Когда я заговорил, услышал медовый голос Марсили, поставленный учителями за годы тренировок. Камня в моём рту не было.

– Я же… я это он! – вскричал я и посмотрел Лунному человеку прямо в глаза. Глупо было так говорить, но я чуть не заплакал от счастья, когда коснулся холодного потолка пальцами.

С того дня я умолял, чтобы он взял меня в ученики и обучил своей магии, чтобы мне никогда не пришлось испытать большую смерть. Он не видел в этом смысла, потому что Луна не являлась моей матерью. Я мог стоять лишь у подножия длинной лестницы, по которой к ней взбирались И. Но через некоторое время Отец смягчился – ему было одиноко, или его одолело любопытство, либо то и другое сразу. Так я начал своё долгое обучение. «Даже неверующие могут совершать священные таинства», – любил он повторять. Как по мне, вся суть этих таинств – еда да питьё. Я так и не смог познать вкус Луны. Однако можно пить вино и просто так, не ударяясь в религию. Я стал для него таким вином.

Я сохранил имя своего первого тела. Оно веселило меня, потому что казалось одновременно мужским и женским, к тому же существовало множество форм обоих типов, которые можно было испробовать. Я не И – тела не разрушаются, когда я внутри. Просто перехожу из одного плотского наряда в другой, когда они мне надоедают. Я так и не понял, что именно в сущности И разрушает тела, которые они надевают, но мне такое растворение ни разу не довелось испытать. Я был хорошим учеником; в конце концов даже помог Лунному человеку перейти в следующее тело: я почтительно опустился на колени и вспорол ему живот, затем приготовил следующее тело для перехода – поместил белый камень на новый язык и был первым, чьё лицо он увидел новыми глазами, большими и фиолетовыми, как поле сирени. Это были глаза милой вдовушки, умершей от лихорадки.

Именно в этом теле Лунный человек стал моей возлюбленной. По сути своей И бесполы, но они следуют желаниям тела, в котором пребывают. И не родилась ещё вдова, которая не желала бы молодого принца в качестве любовника. Мы провели так много лет; даже когда плоть вдовы посерела и покрылась кратерами, я не возражал: целовал шелушащиеся рябые руки и ноги, и они были сладкими, как сушеные гардении. Это продолжалось, пока мы не надоели друг другу, – потому что не родилась ещё вдова, которой бы в конечном итоге не наскучил бы безбородый партнёр. Так я отправился повидать мир.

Я учился и применял полученные знания. Когда я покинул дом Отца, ни один нурийский ловец трупов не мог сравниться со мной, ему оставалось лишь пылать завистью, как пылает очаг зимой. Когда мои родители умерли, я забрал их тела – о, в каких дебошах участвовали эти куски плоти! Я наказал их в их собственной шкуре.

Но я не И, беру тела не для того, чтобы достичь мистического единения с мистической Луной. Я всё делаю ради удовольствия и выгоды, такой образ жизни весьма привлекателен. Меня не связывают их законы, я не обязан носить обросший ракушками плащ и поэтому перемещаюсь среди жителей Шадукиама неузнанный и неотмеченный. Всего дважды я был нетерпелив до такой степени, что не стал ждать, пока хозяин моего будущего тела покинет его.

Потому что я не И – могу брать тела, когда они ещё дышат. И буду так жить вечно, беря любое тело по своему желанию. Луна не заберёт меня.

Сказка Черной Папессы (продолжение)

– Итак, поставь свою изящную подпись на одном из этих замечательных пергаментов. Как известно с давних времён, единственная сила марионетки заключается в золотой печати – никому нет дела до твоих слов, но всех заботит, что ты подписываешь. Дай мне доступ к золоту Халифа, усыпанному розовыми лепестками, подпиши приказ об открытии великого сейфа, и я сохраню твой дух до того дня, когда ты сможешь вернуться в теле настолько восхитительном или уродливом, насколько пожелаешь; когда твоё имя забудут все, кроме самых упёртых библиотекарей Грезящего города, и никто не поведёт против тебя новую армию.

– Так ты не хочешь… – Я отвела взгляд, краснея.

– Чего? Твоего первого ребёнка? Этого гладкого тела? Я не монстр из детской сказки. Мне не нужны живые тела, а дети дороже и причиняют больше хлопот, чем чудовища, вдвойне превосходящие их размерами. Думаешь, существует плоть, удовольствия которой я не вкусил? Мне не нужны объедки Халифа. Я маг – это профессия не хуже других, и я требую вознаграждения за свои услуги, как любой торговец сделал бы на моём месте. Ты заплатила бы за зерно нерождёнными детьми? Думаю, нет. Не оскорбляй меня – я в той же степени знаток своего дела, что и мельник, перемалывающий семена.

Я робко кивнула, и тогда некромант поцеловал мои дрожащие губы, лоб, волосы, подбородок. Его губы касались моего лица не с похотью, а будто ставили печати на договоре, и я охотно записала его требования на использованном и помятом листе бумаги: с одной стороны, он требовал, чтобы торговцы-монахи Коралловой башни открыли свои хранилища Халифу, с другой – чтобы хранилища Халифа открыли для Марсили.

– И что теперь? Как я узнаю, что ты сдержал слово? – спросила я, обхватив себя руками.

– Ты узнаешь, потому что я поклялся, а ты веришь клятвам. Тебе придётся поработать над этим, когда ты в следующий раз увидишь этот город изнутри. Это ведь, как-никак, Шадукиам. Здесь доверчивых находят каждое утро то в одной сточной канаве, то в другой. Тебе уже ничего не надо делать, милая Ранхильда, несчастная маленькая девочка, которую все бросили. – Он протянул руку и намотал прядь моих волос на палец, а потом одним резким движением кисти выдрал её. – Жди смерти.

Сказав это, он удалился из приёмной, напоследок одарив меня поклоном.

И я умерла. Нурийская Папесса стащила меня с трона за ухо, словно я была нашкодившим ребёнком, и вынудила опуститься на колени перед собственным алтарём. Странно изогнутым серебряным ножом она вырезала мой язык, и мясной, металлический вкус моей собственной крови заполнил мой рот. Я кричала, кричала… думала, что никогда не перестану кричать. Она задумчиво повела ножом; я до смешного внимательно следила за ним, отмечая его серповидные очертания, рукоять и изысканную гравировку. Я вся трещала от боли, точно орех, и не видела ничего, кроме ножа. Я думала, что дальше – нос или глаза? Я не понимала, насколько глубок её фанатизм.

Гифран, спасительница Аль-а-Нура, разорвала моё платье от ворота до талии и отрезала мои груди, словно разделывая птицу себе на ужин. А когда они влажно шлёпнулись на пол, она наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Я спасла тебя, несчастная пешка. Теперь можешь отправляться во тьму, как священный Андрогин, и двери из алебастра или бриллиантов не закроются перед тобой.

Вот она, ваша геройская жрица, лживая шлюха, которая отказалась от своего бога, чтобы убить невинную, – а потом отказалась от своего долга, чтобы и дальше исповедовать свою безумную веру. Что есть Аль-а-Нур, как не спальня, где можно наслаждаться ложью и богохульством, убеждая себя, что они суть добродетели?

Они привязали меня к тому зелёному сырому холму, который давил мне в спину, словно кости луны, и солдаты издевательски позвенели цепями над моим лицом – лишь это золото я получу от Аль-а-Нура.

А дальше всё было просто, рассказывать не о чём. Солнце разорвало мою плоть, луна выбелила мои кости и превратила их в пыль. Я провалилась в какой-то глубокий колодец сна – не помню ничего между последним вздохом и пробуждением посреди моря тусклого света. Некромант Марсили поместил мою бесплотную сущность в причудливый стеклянный сосуд, и я оттуда следила за ним, пока годы летели, как стая чёрных дроздов. Иногда он был женщиной, иногда – мужчиной, иногда – ребёнком, как в тот раз, когда мы впервые встретились. Но я научилась узнавать его в каждом новом теле, его взгляд исподлобья, жестокую кривую улыбку, жесты. Я научилась не только этому. Некромант творил много ужасных вещей в своём кабинете, и я запоминала всё, чему он учился у мёртвых тел. В конце концов, ничего другого за все эти годы я не видела. Мне пришлось стать его ученицей, внимать каждому вздоху и жесту.

А он всё ждал. Я думала, он забыл меня, и я навсегда останусь в бутылке, как чьё-то последнее письмо. Но однажды в полночь, когда я почти забыла, каково это – иметь собственную плоть, он взял мой сосуд и перенёс его на длинный стол, где лежало неподвижное, окоченелое золотоволосое тело.

– Теперь ты стала легендой, Ранхильда, можешь вернуться в мир и жить, ничего не опасаясь. Мир помнит тебя призраком в чулане, духом на поросшем травой холме. – Взмахом руки он указал на тело с застывшим взглядом, лежавшее на столе из узловатого вяза. – Я держу слово, как любой торговец. Она любила парнишку, которого не приняли её родители, и уморила себя голодом, страдая по нему. Ужасно романтично! Ты готова, она тебе нравится?

Он как-то по-своему ощутил моё согласие, и, когда я опять проснулась, мои веки были опушены ресницами цвета неокрашенного льна, вес тела снова давил на мои кости, и последние частицы белого камня растворялись на моём языке.

Сказка убийцы (продолжение)

Ранхильда посмотрела на нас свысока, гнев струился из неё, как из умирающей звезды.

– На этот раз я не отправилась ни в чью постель. У меня было время – прорва времени, – чтобы подумать о том, как использовать моё новое тело. Я решила на самом деле стать той, кого изображала в прошлый раз. Я буду вашей Чёрной папессой и заберу Аль-а-Нур себе. Я купила согласие Халифа на своё возвышение, заплатив золотом Марсили, и прибыла в Шадукиам – не в паланкине, словно балованный ребёнок, а пешком по каменистой земле, и не опустила глаза, снова увидев Розовый купол.

Я сглотнул.

– А Марсили? Он отдал своё состояние, чтобы ты вернулась в эту комнатку?

Её губы сложились в удовлетворённую улыбку. Чёрная папесса встала со своего цветочного кресла; её фиолетовое платье, шурша, непристойным образом скользнуло по её коже. Она медленно и бесстрашно прошла мимо нас и отвела в сторону плотную кремовую занавеску, прикрывавшую нишу у нас за спиной.

На тёмно-зелёной подушке с серебряной бахромой лежала голова молодой темноволосой красавицы, чьи нос и губы выдавали благородство и немыслимую утончённость. Смерть испортила её кожу, окрасив в синеватый цвет, и кровь запеклась на обрубке шеи. Ранхильда аккуратно повернула голову, как бы оценивая мастерство художника или скульптора.

– Сидя в стеклянной бутылке, как муха в янтаре, я наблюдала за ним пятьсот лет. И ненавидела. Это была первая истинная ненависть из тех, что я познала, – первая из многих. Я составила перечень ненавистей, и эта значится в нём под первым номером: ненависть к тюремщику. Он ждал так долго. Думаю, он оставил бы меня там, если бы не был связан привычкой, свойственной этому городу, – выполнять услуги, на которые подрядился. Такова душа Шадукиама. С ним я расправилась в первую очередь, отняла его голову и золото одним ударом. Не жалейте его! Что он за человек, если обманом погрузил ребёнка в смерть-не-смерть ради нескольких рубинов со стола Халифа? Дурак и жадина.

Она так же медленно вернула занавеску на прежнее место и повернулась к нам, сияя:

– Вы убьете меня сейчас или подождёте, пока рядом будет меньше охранников? Признаюсь, мне интересно, окажется ли неизбежная попытка убийства достаточно смелой, чтобы случиться пока я с удобством располагаюсь в приёмной, а мои слуги в соседней комнате, или новые клятвопреступники дождутся, когда я усну. Вы ведь клятвопреступники, не так ли? Ваш орден запрещает насилие, но вы здесь. Как это по-нурийски – воля богов превыше всего, пока папский престол не дёргает марионетку за ниточку.

Варфоломей очень медленно подошел к ней, склонив голову в неподдельном уважении, и заговорил настолько утешительно, насколько это позволяли наши вытянутые морды и длинные языки. Мы затаили дыхание, готовые броситься на помощь, если она шевельнётся.

– Мне жаль тебя. Жаль, что когда-то ты была молода и невинна, а Халиф использовал тебя в своих целях. Жаль, что тебе пришлось пройти такой долгий путь, вынести так много мучений и мерзкой магии. Я хотел бы, чтобы тебе позволили ухаживать за выносливыми козами в сладостно пахнущей горной долине, чтобы мы не слышали твоей истории. Но Аль-а-Нур нельзя познать, лишь приняв от его руки смерть. То, что ты не можешь понять самоотверженности Цвети-ставшей-Гифран, её жалости и любви, которые она должна была ощущать к тебе, удостоившейся последнего таинства её веры, будучи неверующей, убеждает меня в том, что ты не достойна быть даже послушницей в нашем духовном зверинце, не говоря о папском престоле. Ты никогда не поймёшь, на что нам приходится идти ради этих красивых божественных садов, ради чего мы готовы запятнать свои души, чтобы другие могли жить без греха. Мне жать, ужасно жаль, что ты так много поставила на месть, когда все, обидевшие тебя, мертвы, и теперь тебе придётся проиграть, прежде чем ты увидишь, как шпили Двенадцати башен на рассвете рождают хрустальный водопад. Прежде чем ты начнёшь то, что планировала столько лет, сидя в стеклянном пузырьке. Но мы поклялись – а мы, как бы там ни было, верные псы.

Пока он говорил, мы с Валтасаром пядь за пядью приближались к ней, и, когда наш брат шагнул в сторону, я со слезами на глазах прыгнул и сомкнул зубы на её глотке… Но мои челюсти схватили воздух. Ранхильда вдруг оказалась позади Валтасара, на её губах играла улыбка – сладкая как у девочки с карамелькой во рту.

Каждый из нас увидел перед собой её лицо во всём ледяном великолепии. Показалось, что она коснулась губами наших тяжело дышащих морд, и её дыхание пахло фиалками, которые прижимают к груди мёртвые девы, кисейными покровами на благородных лицах и монетами, прикрывающими глазницы. Показалось, что она нас поцеловала, и наши глаза заволокло красно-чёрной мглой, а в животах что-то задрожало и вскипело. Мы обезумели, неистовство лизнуло наши разумы, и мы не могли дышать, потому что шум крови в ушах уподобился звуку, с которым точат ножи.

Ранхильда стояла неподвижно, бледная колонна у стены, а мы рычали и брызгали слюной, угрожая друг другу. Она еле заметно кивнула в сторону Варнавы.

Как я могу рассказать тебе об этом, сестричка? Какие подобрать слова, чтобы описать сделанное нами? Мы, готовые отказаться от самой неуклюжей лисы или зайца! Мы, любившие друг друга, как конечности одного тела! Как мне признаться? Как говорить об этом как о проступке, а не как о величайшем грехе моего сердца, языка и зубов?

Стоило ей кивнуть, и мы бросились на самого маленького из нас, на Варнаву, нашего милого брата, и разорвали его на части. Кровь брызгала во все стороны, и мы вдыхали кровавые брызги; выли над его выпотрошенным животом не от скорби, а с голоду и от наслаждения. Мы щёлкали челюстями друг на друга, дрались из-за самых вкусных кусочков. Были всего лишь псами, хотя хватали его человечьими руками и били человечьими кулаками. Разум покинул нас, и мы с восторгом встретили смерть брата.

А Ранхильда удалилась из комнаты, где развернулась бойня, так беззвучно, словно её ноги не касались хрустального пола.

Сказка Плетельщицы сетей (продолжение)

Бад с жалким видом покачал головой.

– Я по-прежнему чувствую его вкус, – прошептал он еле слышно. – Чувствую его плоть, как пепел и щёлок. Нам никогда от этого не очиститься. Чёрная папесса позволила нам беспрепятственно покинуть город. Что ещё она могла с нами сотворить? И так зачаровала, вынудив предать нашу веру и нашего брата, сделала все наши обеты и святое призвание бесполезными с помощью одного поцелуя. Мы потеряны и не можем сказать, что это к лучшему, – она жива, а город по-прежнему в опасности, как мышь, за которой следит притаившаяся в траве кошка.

Он беспомощно протянул ко мне руки.

– Она грядёт и сведёт нас всех с ума. Бедный Варнава – он лежит в моём брюхе, точно камень, и мне больше никогда не услышать, как он восхваляет сладость черники…

– Она грядёт, да, – рявкнул Валтасар позади нас, испугав меня и Бада. – И ей не надо уничтожить Аль-а-Нур, она хочет его превзойти, доказать всему миру, что мы лжецы и еретики, сборище неверных уродцев. Она святая, а мы демоны. Вот почему нас отпустили: мы – её первая победа.

Варфоломей робко приблизился к брату и прибавил низким голосом:

– Кем бы ни была раньше эта несчастная, она по собственной воле приняла решение продолжать преступления против нас, когда начала новую жизнь. Легко прощать красивых женщин, особенно когда они преподносят тебе печальную историю, как присыпанное сахаром кушанье. Это не значит, что они заслуживают прощения. Мы должны рассказать Яшне о своей неудаче и принять наказание. И запереть ворота перед Отступницей, ибо я не сомневаюсь, что она, как вы сказали, грядёт.