Ладушкин и Кронос

— Как это? — не поняла Лагутина.

— Да так. Приснилось, будто кто шепнул на ухо: «Дело в трансноиде». А что это, и сам не знаю.

И вдруг выручил Галисветов.

— «Транс» по-латыни — перемещение, движение. «Ноос» — мысль, разум. Значит, дело в движении разума. Трансноид может быть прибором или органом.

«Все-таки он умничка», — подумал Ладушкин.

— Я сегодня приду, — сказал он Галисветову уже за дверью класса. Починю телевизор, холодильник, унитаз.

В конструкторское бюро Ладушкина пригласили три года назад, приметив его светлую голову: каждый год он вносил по нескольку рацпредложений. В последний раз благодаря ему была улучшена схема блока развертки, и Тамара Орехова, сидящая за контрольными картами, сразу же прониклась таким вниманием к Ладушкину, что он теперь тихо страдал от этого. Сейчас, когда на учете была каждая минута, это внимание особенно тяготило.

В бюро Ладушкина уважали. Не имея диплома, он мог заткнуть за пояс кое-кого из инженеров. Производили впечатление и его публикации в газете, над которыми подтрунивал только Веня Соркин, смущая Ладушкина и вызывая в нем хорошую злость. С Веней у него были особые отношения: он любил его проницательный ум и чуткую душу, но терпеть не мог его черный юмор, однако был благодарен Соркину за то, что тот постоянно держит его в творческом тонусе.

Веня первый заметил, что с Ладушкиным что-то творится.

— Не трухай, старик. — Он хлопнул его по плечу. — Или, по-твоему, Кронос обручился с Виолеттой?

— Именно так.

— Тогда сразу шей саван и ползи на погост, если уже сейчас сохнешь.

— Не сохну, а соображаю, как быть.

— Соображают, как сам знаешь, не в одиночку. А вот кое-кто, между прочим, действует.

Веня многозначительно замолчал, интригуя Ладушкина. Тот выжидательно смотрел в его хитровато поблескивающие глаза, но с достоинством молчал.

— Да спроси же меня, как именно действуют, — не выдержал Веня.

— Сам расскажешь.

— Чтоб ты был один такой в мире, — ругнулся Соркин. — Так вот, кто-то по ночам останавливает стрелки часов на вокзальной башне.

— Ой, мальчики, и мне расскажите, — подскочила к ним Орехова, одергивая свое вязаное платье в ажурных дырочках.

— Томочка, это мужской разговор, — отстранил ее Веня.

Ладушкин недоверчиво смотрел на Соркина.

— Чего уставился, как профессор на таракана? Истинная правда!

Ладушкин знал за Веней особенность разыгрывать друзей и принял эту информацию за очередной блеф. Но все же что-то дрогнуло в нем: уж не появился ли у него единомышленник?

Вене он ничего не сказал, развернулся, сел за свой стол и начал собирать блок.

Украшение города — огромные часы, стрелки которых шпажками скрещивались у эфесов, мелодично отбивали двенадцать, когда Ладушкин ступил на вокзальную площадь, недоумевая, как можно взобраться на башню и помешать их ходу.

Две ночи подряд до трех часов он следил за башней. Его приметил дежурный милиционер, попросил документы и, повертев в руках удостоверение городской газеты, посоветовал идти спать. Тогда он поинтересовался, правда или выдумка, что кто-то пытается остановить время.

Милиционер строго сказал:

— По этому поводу сообщать ничего не положено. — Козырнул и отошел.

На третью ночь, уже почти уверенный в том, что Веня рассказал легенду заскучавшего по сказкам города, он неожиданно дождался желаемого. Шел третий час. Дежурный, по-прежнему с подозрением посматривая в сторону Ладушкина, скрылся в здании вокзала, когда от ближайшего тополя отделилась тень и быстро заскользила к башне. Ладушкин, выдерживая дистанцию, ринулся следом. Тень подошла к зданию с башней и оглянулась по сторонам. Это была женщина высокого роста в темном плаще с капюшоном, накинула на голову. Она что-то достала из кармана плаща, кинула в рот и еще раз глянула направо и налево. Ладушкин успел спрятаться за газетный киоск. Убедившись, что на площади никого нет, она взмахнула полами плаща, и тут случилось нечто из детских снов: женщина оторвалась от Земли и строго по вертикали, как ракета, поднялась вверх. Зацепившись за башенку с часами, открыла циферблат, выдернула шпажки стрел и сбросила вниз. Медленно спустившись на землю, зашагала прочь от вокзала.

Ладушкин побежал за ней. Квартала через два догнал и пошел рядом, пытаясь заглянуть ей в лицо.

— Что вам надобно? — услышал хрипловатый голос, показавшийся удивительно знакомым. — Ах, это вы, Андрюша!

Невозможно было поверить, но рядом шагала его бывшая учительница биологии Леонида Григорьевна.

— Видели? — спросила она.

— Да! Да! — воскликнул он, чувствуя холодок между лопатками.

— Подумали, ведьма? — усмехнулась она. — А это все он.

— Кто?

— Травный отвар. Год назад врачи нашли у меня пиелонефрит — воспаление почечных лоханок, и прописали состав из пятнадцати трав. Обошла я рыночных бабок, сама кое-какие травки насобирала и стала заваривать. Поначалу породил во мне отвар силу геркулесовскую. Теперь вот понемногу вверх поднимает. Нет, летать по-настоящему не умею. Но кто знает, что будет завтра.

— А зачем шпаги, то есть стрелки сбросили?

— Вам они кажутся шпагами? — хмыкнула она. — А вот по мне — шашлычные шампуры. Сама не знаю, зачем это делаю. Наверное, потому, что у меня сейчас плохое отношение к часам и календарям. Они напоминают: тебе скоро шестьдесят. А я не верю, потому как не ощущаю себя в этом возрасте. Ну скажите, Андрюша, какая шестидесятилетняя старуха будет вам с удовольствием разгружать вагоны? Кому в шестьдесят хочется играть в волейбол или заниматься спортивной гимнастикой? Уж и так сдерживаю себя, сдерживаю, только по ночам и есть возможность проявить себя в полную меру. На днях прихватила с собой мяч, перелезла через ограду стадиона и часа три гоняла по полю, пока не рассвело. Что мне делать, Андрюша? Не пить травы не могу — умираю от почечных колик. А пью — становлюсь богатыршей, чья сила никому не нужна.

Ладушкин исподволь рассматривал ее. И впрямь стала вроде бы выше и мощней. Походка устойчивая, быстрая, не шестидесятилетней.

— Вы отлично выглядите, — пробормотал он, все еще огорошенный случившимся. — Леонида Григорьевна, я так давно…

— Давно, — кивнула Леонида, мельком глянув на него.

— Что все-таки с вами? — робко спросил Ладушкин, когда они вышли на центральный проспект.

— Я же сказала, — ответила она раздраженно. — И не могу понять, какая именно трава дает такой эффект. Исключала из состава по очереди каждую без изменений.

— Можно? — взял ее под руку и ощутил ладонью выпуклый боксерский мускул.

— Хотя и поздно, приглашаю тебя на чай, а то когда еще встретимся.

В ее квартире было так же, как пятнадцать лет назад. Грубоватая желтая мебель пятидесятых годов, старенький приемник «Рекорд» с проволочной антенной, на стенах фотографии хозяйки — маленькой и уже девушки, совсем не похожей на сегодняшнюю, будто из другой жизни. Только книжный шкаф в коридоре по-современному сверкал полировкой.

Из соседней комнаты послышался плач грудного ребенка, оттуда вышла заспанная женщина в халатике. Увидев Ладушкина, она тихо ойкнула и прошмыгнула на кухню, поправляя взлохмаченные волосы.

— Что? — встрепенулась Леонида. — Проснулся? — И пояснила Ладушкину: Моя племянница Неля.

Через минуту Неля вынесла из кухни бутылочку с подогретым молоком и опять скрылась в спальне. Леонида тяжело вздохнула.

— Вот так и живу, — сказала она, расставляя чашки и усаживаясь. — Бери сахар. — И вдруг вскочила и с возгласом «Иэх!» двинула плечом шифоньер.

— Что с вами, Леонида Григорьевна?! — воскликнул изумленный Ладушкин.

А Леонида уже раскачивала обшарпанный буфет на кухне, потом принялась за книжный шкаф.

Ладушкин бегал вокруг нее и не знал, хохотать ему от увиденного или вопить.

— Это бесподобно! Я никогда… не смогу! Да вы же… Атлет! — с придыханием восклицал он.

Из спальни вновь выглянула Неля и, не сказав ни слова, с шумом захлопнула дверь.

Ладушкин попробовал задвинуть книжный шкаф на место, но не переместил и на сантиметр и с ужасом взглянул на Леониду.

— Ничего, Андрюша, все будет в порядке, — виновато улыбнувшись, она, как мальчика, погладила его по голове.

Опять заплакал ребенок. Леонида замерла.

— Там, — кивнула она на дверь спальни, — мое второе горе-злосчастие.

— Что, дитя нездоровое? — осторожно спросил Ладушкин.

Она как-то недобро усмехнулась.

— Чего ему сделается. Пока жив-здоров. — И вдруг сказала: — Это же Федор Дмитриевич, мой супруг. Помнишь, он ходил с нашим классом в походы? Так вот там, в кроватке, он — шестимесячный.

У Ладушкина стиснуло дыхание — что это она, заговаривается?

— Да в себе я, в себе. — Леонида села, быстро закрутила в чашке ложечкой.

Он хорошо помнил Федора Дмитриевича, широкоплечего веселого дядьку, но как-то не решался спросить о нем — мало ли что, может, развелись или умер.

Увидев растерянность и жалость в его глазах, Леонида сказала:

— Я сейчас расскажу по порядку.

Ему захотелось рвануть отсюда подальше, чтобы не услышать что-нибудь совсем жутковатое, но что-то остановило. Вовсе не безумная, а усталая женщина сидела перед ним, и он приготовился слушать.

Ребенок не утихал. Тогда она встала и вынесла его из спальни. Толстенький бутуз, обмотанный одеяльцем. На ее руках он успокоился, прислонился к плечу и мгновенно уснул — едва успела подхватить выпавшую изо рта соску.

— Ты, конечно, засомневался в моем здравом уме, — усмехнулась она, покачивая малыша. — Да, такое и во сне не приснится. Очень рада, что встретились. Потребность высказаться огромная, но не всякому такое расскажешь. Я ведь отчего квартиры меняла? В горисполкоме меня уже принимают за аферистку. А как быть, если такое происходит?

Младенец вновь открыл глаза, мутным взглядом посмотрел на Ладушкина. Она замолчала, сунула дитю в рот соску, и он вновь засопел. Обыкновенный толстощекий малыш уютно лежал на ее плече и ничем не напоминал огромного веселого дядьку, супруга Леониды.

— Так вот, начну по порядку. Встретились мы с Федором Дмитриевичем, когда ему было пятьдесят, а мне двадцать пять. Извини, что такая тема, ты уже большой мальчик, должен меня понять. В молодости я была довольно интересной, но ничуть не смущалась тем, что мой суженый ровно наполовину старше меня. Смотрелись мы неплохо, любил он меня и как жену, и как дочь. Правда, оборачивался вслед каждой юбке, но, поскольку был уже в возрасте, меня это мало волновало. Куда больше не нравилось, что он летун и трудовая книжка его выглядит слишком живописно. Профессий сменил множество, но зато и прослыл умельцем на все руки: хорошо столярничал, чинил магнитофоны, играл на многих инструментах. И вот вижу я вскоре, что не любит он долго на одном месте задерживаться: меняет и работу, и города. Поначалу ездила с ним, потом надоело — устала. Привыкла отпускать самого, куда хочет, хотя и ревновала до безобразия. Зато встречи были сплошными праздниками. Да, забыла сказать о главном: где-то лет через пять после нашей свадьбы заметила я, что мой Федор Дмитриевич будто бы становится все крепче, все здоровее, и морщины с его лица слезают, сглаживаются. Сказала ему. Он долго смотрел на меня, а потом рассмеялся: «С молодой женой и сам помолодеешь!»

Через десять лет Федор Дмитриевич уже не на пятьдесят, а на сорок выглядел. И я опять сказала ему о своем удивлении.

«Да ты, я вижу, не рада, что хорошо смотрюсь, — улыбнулся он. Чудачка. Я ведь седину красящим шампунем закрашиваю».

Я, конечно, приметила эту бутылочку шампуня, но и без него муж не выглядел бы на свои годы.

И стало мне беспокойно. Неприлично говорить плохое о родном человеке, но, скажу тебе, Федор Дмитриевич становился все большим охотником до женщин. Доходили до меня слухи, что у него романы в каждом городе, где бывает. Причем крутит в основном с молодыми. Я бы не стерпела все это, если бы не увидела надвигающуюся беду. Когда исполнилось мне сорок пять, подруга сказала, что мы теперь выглядим одногодками. А тут еще в журнале попалась статья о термитах, о том, что если в термитнике не хватает молодых особей, начинается линька стариков и обратное их развитие, то есть омоложение. Невероятно, однако с Федором Дмитриевичем происходило нечто подобное. Объяснение этому удивительному факту я находила в том, что мужчин в ту пору было меньше, чем женщин. «Линька и омоложение… Что ж, возможно, природа вносит поправки в создавшуюся ситуацию», — утешала я себя фантастической мыслью.

Между тем, характер Федора Дмитриевича с каждым годом все более портился. Он становился по-молодому задиристым, не теряя, однако, старческой ворчливости. Оставался при нем и его возрастной опыт. Можно вообразить, что за искуситель был в его лице, в этом сочетании блестящей молодой наружности и житейского груза.

Еще через пять лет его уже считали моложе меня. Это было как раз в то время, когда ты учился в старших классах. А теперь представь мою не только чисто женскую досаду, но и ужас при взгляде на Федора Дмитриевича. Мне исполнилось пятьдесят, когда его стали принимать за моего сына. К этому времени мое чувство к нему переросло в чувство матери. Психологически я уже готовила себя к тому, что он совсем скоро станет подростком, а потом и вовсе дитям, так как природа явно перебарщивала и с необычайной скоростью катила его назад, в детство. Но вот что нехорошо: во мне появилось нечто мстительное, странно уживающееся с материнским. Федор Дмитриевич, наконец-то, расстался со своими поклонницами, а я приобрела на него права не матери даже, а бабки.

Прежде чем превратиться в младенца, он открыл свою тайну. Оказывается, когда-то он попал с геологической экспедицией в некое странное место в Сибири, где находился очаг аномального времени. Все, кто там побывал, через год стали развиваться в обратном порядке. За участниками той экспедиции установили контроль сразу несколько НИИ, но мой Федор Дмитриевич уж очень захотел вернуть молодость и улизнул от наблюдений. Я повезла его в Москву, когда он уже превратился в мальчика, а там сказали: где же вы были раньше, теперь что-либо изменить поздно, слишком далеко зашел процесс. Сейчас Федору Дмитриевичу полгода. Что с ним случится через шесть месяцев, я не знаю.

Леонида смолкла и осторожно переложила малыша с одного плеча на другое. При всей необычности история с ее мужем подтвердила давние догадки Ладушкина о том, что за чудесами не обязательно лететь в космос — их много и на Земле.

— А ты, я вижу, тоже озабочен временем? — Леонида проницательно взглянула на него. — Иначе зачем бы дежурил у вокзальных часов?

— Да, — признался он. — Озабочен.

— Я всегда понимала своих учеников.

— И давали советы.

— Дам и сейчас. На Каштанном бульваре, в здании бывшего кукольного театра, по воскресеньям собирается в три часа ГрАНЯ. Это такая группа по аномальным явлениям. Пойди, пообщайся, там есть любопытные ребята.

Ладушкин приоткрыл дверь и заглянул в комнату, где заседала ГрАНЯ. Человек десять, умостившись за столами и на столах, перебрасывались репликами с мужчиной в черном свитере, называя его по фамилии:

— Арамян, вы не правы!

— Так эксперименты не проводятся, товарищ Арамян.

— Я же говорил вам, Арамян, надо установить над ним контроль.

С минуту он постоял у дверей, затем на цыпочках пробрался в конец комнаты. Все вопросительно повернулись к нему.

— Я, собственно… — замялся он. — Мне нужна ГрАНЯ.

— Зачем она вам? — подозрительно спросил Арамян, буравя его кавказскими глазами.

— У меня дело. От Леониды Григорьевны.

— А-а, — протянул он. — Тогда подождите.

Настороженность вмиг исчезла, все отвернулись от Ладушкина, и собрание покатилось своим ходом.

— Нет, вы только послушайте, Арамян, что говорит эта дама! — взвинченно выкрикнул мужчина с румянцем легкоатлета, кивая в сторону яркой брюнетки в желтой мохеровой блузке.

— Да я своими глазами видела! — Девушка ударила себя кулачком в грудь. — Сидит вот так на берегу. — Подперев щеки ладонями, она кого-то изобразила. — И вдруг вижу — идет!

— Кто? — У окна знакомо хихикнули. Ладушкин повернул голову и увидел Веню Соркина. — Вы сами сказали, что сидит. — Веня подмигнул Ладушкину.

Встреча была неожиданной — Соркин не верил не только в чудеса, но и в некоторые научные явления. И чего это он забрел сюда? Не удивительно было бы встретить здесь Орехову, помешанную на «летающих тарелках» и шаровых молниях. Соркин был ее жестоким оппонентом, умел искусно развенчивать любое природное волшебство, от которого она приходила в восторг. Уж не намеренно ли пригласили Соркина в эту группу, чтобы отрезвляюще воздействовал на буйное воображение ее энтузиастов? Подобные люди здесь просто необходимы.