Сапфо

Но это крайне маловероятно. Тут описывается какая-то женщина, по всей видимости, уродливо одетая (хотя что представляет собой упомянутая во фрагменте «спола» — затрудняются сказать даже специалисты) и, во всяком случае, с грубыми, «деревенскими» манерами. О Дорихе-Родопис такого явно нельзя было сказать: гетеры, главной целью которых было завлекать мужчин, и одевались изящно, и поведение их было соответствующим. Так что это сочинение нельзя считать обращенным к Хараксу.

Как бы то ни было, отношения между сестрой и братом в конце концов нормализовались. Ярким свидетельством тому служит одно из лучших стихотворений Сапфо, которое, судя по всему, сохранилось полностью или почти полностью:

Ты, Киприда! Вы, нереиды-девы! Братний парус правьте к отчизне милой! И путям пловца и желаньям тайным                                  Дайте свершенье! Если прежде в чем прегрешил — забвенье Той вине! Друзьям — утешенье встречи! Недругам — печаль! Ах, коль и врагов бы                                  Вовсе не стало! Пусть мой брат сестре не откажет в чести, Что воздать ей должен. В былом — былое! Не довольно ль сердце мое крушилось                                  Братней обидой? В дни, когда его уязвляли толки, На пирах градских ядовитый ропот: Чуть умолкнет молвь — разгоралось с новым                                  Рвеньем злоречье. Мне внемли богиня: утешь страдальца! Странника домой приведи! На злое Темный кинь покров! Угаси, что тлеет!                                  Ты нам ограда! (Сапфо. фр. 5 Lobel-Page)

Итак, поэтесса молит о благополучном возвращении Харакса на родину. Обратим, кстати, внимание на то, кого она об этом молит. Появление в ее обращении нереид, морских богинь, вполне понятно, а вот при чем тут Афродита (Киприда)? Сам этот эпитет произошел, естественно, от того, что, согласно мифам, Афродита родилась из морской пены у берегов Кипра и именно там впервые ступила на землю. Кипр поэтому считался священным островом Афродиты. И вполне понятно, что, например, современник Сапфо — афинский поэт Солон, — находясь на Кипре и мечтая о возвращении на родину, апеллирует к этой богине:

Мне же пора! Жду — придет от фиалковенчанной Киприды              Быстрый корабль, чтоб я мог с острова славного плыть. За основанье же[145] пусть благодарность и добрую славу              Даст мне богиня и даст здравым вернуться домой. (Солон. фр. 19 West)

Но Сапфо-то ждала своего брата не с Кипра, а из Египта. Разве что он на обратном пути завернул на «остров Афродиты» и пробыл там какое-то время? Такого варианта, конечно, нельзя исключать. Но скорее наша героиня обращается к Киприде все-таки по иной причине: потому что считает ее, так сказать, своей личной покровительницей, находящейся с ней в особых отношениях. В начале этой главы отмечалось, что в одном из стихотворений она изображает себя беседующей с Афродитой.

А процитированное чуть выше стихотворение проникнуто духом примирения. О былых обидах, конечно, упоминается, но выражаются готовность и желание забыть, простить их. Видимо, Харакс нашел в себе силы порвать компрометирующие связи с Дорихой.

Прежде чем завершить тему о брате поэтессы, нам хотелось бы кратко задержаться на еще одном небольшом вопросе — дабы не осталось вопросов и недоразумений у тех, кто особенно внимательно читал книгу и заметил, что Геродот называет Харакса митиленянином. Это кажется противоречащим тому, что было сказано выше о месте рождения Сапфо.

Напомним, мы с доверием отнеслись к свидетельству словаря «Суда» о том, что ее родиной был городок Эрес. Соответственно, возникла необходимость объяснить, как поэтесса оказалась в Митилене. Мы предположили, что это произошло в результате ее замужества. А если верить Геродоту, получается, что Харакс являлся митиленским гражданином. Значит, в этом полисе он и родился. Но тогда то же самое придется сказать и о Сапфо. Ведь не могли же брат и сестра от рождения иметь разное гражданство! Это последнее наследовалось от родителей.

Вопрос действительно сложный, и при том недостатке позитивных данных, который имеет место, любой ответ будет только гадательным. Перед нами широкое поле для гипотез и допущений. В конце концов, вполне возможна банальная ошибка историка. Геродот, естественно, не занимался специально биографией Сапфо и не изучал материалы, связанные с ее родственниками, но в любом случае он знал, что поэтесса жила в Митилене. Отсюда он мог сделать ложный вывод: коль скоро она там жила, то, значит, там она и родилась. А стало быть, там же родился и ее брат.

Если же Геродот не ошибся, то есть и иные варианты. Например: Харакс родился в Эресе, как и Сапфо, но со временем перебрался в Митилену и сумел получить там права гражданства. Он, как купец, плававший в Египет, должен был быть в этом заинтересован: Митилена имела в Навкратисе свое, так сказать, «представительство», а захолустный Эрес — нет.

Как гражданин одного полиса мог стать гражданином другого? Выше об этом уже говорилось: посредством «благодеяний», то есть элементарного финансового спонсорства казне государства, в которое он хотел перебраться. Харакс был явно человеком небедным, и если он захотел бы войти в число митиленских граждан, он добился бы своего. Тем более что, как опять же отмечалось ранее в этой книге, между полисами Лесбоса существовали более тесные связи, чем те, которые наблюдались по большей части в античном эллинском мире.

* * *

«О жизни Сапфо известно мало, о ее смерти — ничего», — совершенно справедливо отмечается в одном из важнейших современных словарей, посвященных античности[146]. Даже и пытаться невозможно определить с какой-либо степенью точности время ее кончины. Можно сказать только одно: когда в Египте правил фараон Амасис (а он пришел к власти, как мы знаем, в 570 году до н. э.), поэтесса была еще жива. Это с неизбежностью следует из того разбора эпизода с Хараксом и гетерой, который был сделан чуть выше.

Из некоторых стихотворений самой Сапфо, может быть, следует, что она дожила до старости. Особенно характерен тот фрагмент, который сейчас будет приведен. Он, к сожалению, довольно плохо сохранился, и в цитируемом русском переводе в результате будет немало многоточий, обозначающих места, которые невозможно восстановить:

Всю кожу мою сетью морщин старость уже изрыла, И стали белы пряди мои, прежде чернее смоли.                                                …слабы, колени гнутся. И силы не те, чтобы, как встарь, ланью по лугу мчаться.                                                …что я могу поделать? Никто из людей век не стареть, вечно цвести не в силах. Давно, говорят, пыл повелел розоворукой Эос В дорогу пойти к краю земли вслед за Тифоном смертным.                                                …им овладела старость.                                                …милой предстать супруге.                                                …видно, навек исчезло.                                                …если бы даровал он! А я красоте всею душой предана, и со мною, Покуда люблю, солнечный свет, радостный, неразлучен. (Сапфо. фр. 58 Lobel-Page)

Очень типичный мотив — «стара телом, но молода душой». И, как водится, в связи с этим — аллюзия на миф об Эос и Тифоне (Титоне). Богиня зари, согласно этому мифу, полюбила человека. Титон жил в Трое, был братом ее царя Приама. Но Эос перенесла его в Эфиопию. Она упросила Зевса дать Титону бессмертие, но забыла вымолить ему заодно и вечную юность. Сама Эос оставалась такой же молодой, а ее возлюбленный со временем превратился в дряхлого, немощного старца.

Итак, Сапфо сетует на то, что она, постарев, стала уродливой. Впрочем, какой-то особенной красотой она, как отмечалось уже в самом начале книги, и раньше не отличалась. Характерно в этом смысле такое, например, ее суждение:

Кто прекрасен — одно лишь нам радует зрение, Кто ж хорош — сам собой и прекрасным покажется. (Сапфо. фр. 50 Lobel-Page)

Здесь противопоставляются друг другу внешняя красота и внутренняя (то есть в конечном счете богатство духовного мира). Последняя, убеждена поэтесса, влияет на общее восприятие человека другими, и тут она, бесспорно, права.

В другом месте Сапфо сетует:

                                               …Те, кому я Отдаю так много, всего мне больше                Мук причиняют. (Сапфо. фр. 32 Lobel-Page)

Это, безусловно, намек на неразделенные чувства. Красавицы, как известно, с подобной проблемой просто не сталкиваются. Сапфо остается надеяться на посмертную славу — коль скоро при жизни не хватило внимания.

И не забудут об нас, говорю я, и в будущем. (Сапфо. фр. 147 Lobel-Page)

Несомненно, не забыли. Кстати, что значит «дожила до старости» применительно к женщине тех времен, о которых мы пишем? Поэтессе могло быть 50 лет или даже меньше, когда она написала процитированные выше строки о седине и морщинах. Представления о том, когда у представительниц слабого пола наступает преклонный возраст, вообще говоря, резко изменились относительно недавно. Еще в русской классической литературе XIX века вполне можно встретить выражения в духе «вошла старушка лет сорока»…

Или вот, допустим, такой пример. Что ныне понимают под «дамой бальзаковского возраста»? Разъяснять, думается, не нужно. Имеют в виду женщину, находящуюся на переходе от зрелого возраста к пожилому. А между тем само это выражение появилось тогда, когда вышел в свет роман О. де Бальзака, называвшийся «Тридцатилетняя женщина». Тридцать лет — вот он, бальзаковский возраст (!!!). Ныне об этом почти никто даже не догадывается. По нашим-то временам в 30 лет, как говорится, жизнь только начинается…

Пережила ли Сапфо своего мужа Керкила? Опять же — никаких точных данных в нашем распоряжении нет, и приходится прибегать к гипотезам. Полагаем, что все-таки пережила, да и в целом брак их был не слишком долгим — либо из-за ранней смерти супруга, либо, не исключено, из-за развода.

Почему мы так полагаем? В стихах Сапфо, как упоминалось, есть сведения только о горячо любимой дочери Клеиде, но не о каких-либо других ее детях. Сильно подозреваем, что больше никаких детей в семье Керкила и нашей героини так и не было. С другой стороны, любой античный грек, вступая в брак, мечтал прежде всего о рождении сыновей (или хотя бы сына). Ведь только потомки мужского пола могли выступать в роли законных наследников, продолжателей рода; девочки, девушки, женщины таких прав не имели. В пятую седмицу жизни (от двадцати восьми до тридцати пяти лет), как пишет афинянин Солон (это его стихотворение целиком уже цитировалось выше — Солон. фр. 27 West), —

               …самое время мужчине помыслить о браке И сыновей пожелать, чтобы продолжился род.

Почему же у Керкила и Сапфо так и не родился сын-наследник? Как всегда, вопрос допускает разные варианты ответа. Например: а) Керкил вскоре после рождения дочери умер; б) он развелся с женой; в) Сапфо после первых родов стала бесплодной. Невозможно спорить, бывает и такое; но в подобном случае Керкил тоже вполне мог развестись с женой — именно по той причине, что она оказалась неспособна родить ему сына.

У Сапфо есть фрагмент, который, возможно, намекает на отношения с каким-то другим мужчиной — отношения серьезные, но так ничем и не закончившиеся:

Ты мне друг. Но жену                   В дом свой введи                                                Более юную. Я ведь старше тебя.                   Кров твой делить                                                Я не решусь с тобой. (Сапфо. фр. 121 Lobel-Page)

Впрочем, стоит ли принимать данные строки, так сказать, за чистую монету? Это весьма сомнительно. Всегда следует памятовать о том, что так называемый лирический герой того или иного поэта (или, соответственно, лирическая героиня поэтессы) не тождествен автору. Известная в истории русского Серебряного века Зинаида Гиппиус практически все свои стихи писала (в отличие, скажем, от Ахматовой или Цветаевой) от имени мужчины. Таково уж было ее обыкновение. Вот буквально первое попавшееся автору на глаза четырехстишие, когда им был открыт томик сочинений Гиппиус:

Великие мне были искушенья. Я головы пред ними не склонил. Но есть соблазн… соблазн уединенья… Его доныне я не победил[147].

Так что же, следует на основании этих строк делать вывод, что Гиппиус являлась мужчиной? Странно и даже поразительно, но звучали в отечественном литературоведении и подобного рода нотки: дескать, поэтесса была «андрогином», чуть ли не гермафродитом, имела гомосексуальный опыт и т. п.[148]А всё это — от того же неразличения автора и героя.

Почти любой фрагмент почти любого архаического греческого поэта — это несколько строк, вырванных из контекста. Можно ли на основании этих нескольких строк — в тех случаях, когда они неясны, — делать ответственные выводы? Не думаем. Мало ли от чьего лица может здесь говорить Сапфо… Она ведь писала и свадебные песни (эпиталамии) для своих младших подруг, посещавших ее «клуб»-фиас, и гимны божествам, и сценки из мифов. Да в чьи угодно уста она могла вложить строки о «старой жене».

Говоря о позднем периоде жизни нашей героини, волей-неволей (именно что скорее «неволей») приходится остановиться на теме «Сапфо и Фаон». И вот мы вновь у знаменитой Левкадской скалы. Слушаем рассказ Страбона, который по ходу своего грандиозного труда в какой-то момент доходит и до Левкады:

«На острове находится святилище Аполлона и то место — “Прыжок”, — которое, согласно поверью, подавляет любовные вожделения.

Где Сапфо впервые — сказанье гласит —

(по словам Менандра),

С неистовой страстью Фаона ловя Надменного, ринулась с белой скалы, Тебя призывая в молитвах своих — Владыка и царь.

Итак, хотя, по словам Менандра, Сапфо первой прыгнула со скалы, но писатели, более его сведущие в древности, утверждают, что первым был Кефал…» (Страбон. География. X. 452).

Упомянутый здесь Кефал — фигура чисто мифологическая, связываемая с созвучно называвшимся островом Кефалленией (неподалеку от Левкады). Напротив того, Менандр, которого здесь цитирует Страбон, — лицо вполне историческое. Это крупный афинский поэт-драматург, автор комедий, живший в конце IV века до н. э.

Следует ли доверять комедиографу, когда он приводит такую, казалось бы, интереснейшую деталь о последнем событии в жизни Сапфо? Она, дескать, уже в немолодом возрасте безнадежно и безответно влюбилась в юного красавца Фаона — ее же земляка, жителя Митилены. И, не встречая взаимности, в конце концов бросилась с Левкадской скалы, стремясь то ли покончить с собой, то ли избавиться от своей страсти.

Согласно поверьям, такой прыжок избавлял тех, кто выжил после него, от любовного томления. Получается, поэтесса совершила довольно-таки длительное путешествие, чтобы попасть на Левкаду? Достаточно беглого взгляда на карту Древней Греции и ее окрестностей, чтобы увидеть: ей пришлось бы для этого проделать примерно такой же путь, как Одиссею, возвращающемуся после Троянской войны на родную Итаку: Троя недалека от Лесбоса, а остров Итака принадлежит к тому же архипелагу (Ионические острова), что и остров Левкада. И, далее, стал ли левкадский прыжок для нее смертельным или нет?

Как бы то ни было, в красивую легенду об этом прыжке поверил Овидий. Или сделал вид, что поверил, — с этим великим римским лириком, «певцом любви», как его часто называют благодаря прославившим его «Любовным элегиям», никогда не угадаешь: когда он говорит всерьез, когда нет… Но, во всяком случае, для поэта, сделавшего главной темой своих стихов всемогущую Любовь, сюжет «Сапфо и Фаон» был явно выигрышным. И он написал, в числе других своих многочисленных произведений, послание — как бы от лица Сапфо и как бы адресованное Фаону:

…Вся я горю, как горят поля плодородные летом,                Если безудержный Эвр гонит огонь по хлебам. Ты поселился, Фаон, в полях под Тифеевой Этной, —                Пламя сильней, чем огонь Этны, сжигает меня. Песен, которые я с созвучьями струн сочетала,                Мне не создать: ведь для них праздной должна быть душа. Юные девушки мне из Мефимны и Пирры немилы.                Все мне немилы теперь жены Лесбосской земли. И Анактория мне, и Кидно — обе постыли,                И на Аттиду глядеть больше не хочется мне; Все мне постыли, в любви к кому меня упрекали                Ты присвоил один множества женщин удел… (Овидий. Героиды. XV. 9–20)

Овидий был ученым, эрудированным поэтом; в своем творчестве он всегда старался блеснуть обширностью познаний, и многие из его стихов трудно понимать без некоторого комментирования. Это касается, в частности, имен собственных, которыми, как видно и невооруженным глазом, переполнен процитированный отрывок.

Эвром греки называли восточный или (чаще) юго-восточный ветер. Ему часто придавали эпитет «огненный», и по понятной причине: он нес горячие, сухие массы воздуха из азиатских и египетских пустынь. Далее в стихотворении упомянута Этна — знаменитый вулкан на Сицилии. Почему Этна — «Тифеева»? Согласно мифам, под этой горой навеки упрятано вступившее в борьбу с Зевсом и побежденное им огнедышащее чудовище Тифей (Тифоей, Тифон; не следует путать его имя с похоже звучащим именем возлюбленного богини Эос). Тифей заточен, но жив; потому-то периодически и происходят извержения.

Кстати, из этих строк следует, что Фаон перебрался на жительство в Сицилию. Почему в рассказе вообще появляется этот крупный средиземноморский остров? Не исключаем, что Овидий откуда-то смутно знал о том, что сама Сапфо бывала на Сицилии. Об этом ведь упоминалось, как мы видели, в «Паросской хронике». Выше было выяснено, что будущая поэтесса побывала там еще в детском или подростковом возрасте, причем не по своей воле, а с семьей в качестве временных беженцев. Но Овидий мог таких деталей и не знать, а в результате — подумать, что Сапфо отправилась на Сицилию гораздо позже, по собственной инициативе и именно ради Фаона. Не случайно далее у него она восклицает:

Новой добычей твоей сицилийские женщины стали.                Что мне Лесбос теперь! Быть сицилийкой хочу! (Овидий. Героиды. XV. 51–52)

Упоминает римский поэт лесбосские города — Мефимну и Пирру (странно, кстати, что не Митилену и Эрес, о которых более чем естественно было бы услышать в подобном контексте), а также подруг-учениц Сапфо, которым она посвящала свои лирические произведения: Анакторию, Аттиду, Кидно… В целом Овидиева Сапфо — женщина, прекрасно осознающая свою литературную славу и не страдающая ложной скромностью. Она гордо говорит о себе:

Мне Пегасиды меж тем диктуют нежные песни,                Всюду по свету звенит славное имя мое. Даже Алкей, мой собрат по родной земле и по лире,                Так не прославлен, хоть он и величавей поет. (Овидий. Героиды. XV. 27–30)

Овидий не был бы Овидием, если бы он сказал «словечко в простоте». Упоминая, скажем, муз, он ни за что не назовет их просто музами, а обязательно употребит какой-нибудь эпитет, причем не расхожий, а редкий и тем самым изысканный. Как в этих строках: Пегасиды. Муз значительно чаще называли Пиеридами или Аонидами.

Римский поэт перечисляет устами Сапфо и некоторые факты ее биографии, якобы имевшие место:

Шел мне шестой только год, когда матери кости, до срока                Собраны в пепле костра, выпили слезы мои. Брат мой растратил добро, опутанный страстью к блуднице;                Что же досталось ему? Только позор и разор. Стал, обеднев, бороздить он проворными веслами море,                Что промотал без стыда — хочет бесчестно нажить; Возненавидел меня за мои увещанья, за верность, —                Вот что мне принесла честных речей прямота! Но, будто мало бед, без конца меня угнетавших,                Дочка прибавила мне новых тревог и забот. (Овидий. Героиды. XV. 61–70)

Если верить данному свидетельству, то можно сделать по меньшей мере два новых заключения о судьбе нашей героини. Во-первых, она очень рано, еще в детстве потеряла мать; во-вторых, ее собственная дочь Клеида доставила ей какие-то треволнения (но чем именно — не говорится).

Впрочем, можно ли относиться к сказанному здесь с доверием? Не думаем. Во всяком случае, описывая отношения Сапфо с братом, Овидий явно путает. У него получается, что Харакс вначале разорился из-за своей связи с гетерой, а потом уже занялся морской торговлей. В действительности же, как мы видели из куда более достоверных источников, последовательность событий была противоположной.

К тому же Сапфо в конце концов примирилась с Хараксом. Выше цитировалось ее вполне доброжелательное стихотворение, посвященное брату. А кто уж может быть более достоверным свидетелем по подобному вопросу, чем сама поэтесса? Овидий же ошибочно считает, что неприязненные отношения между ними так и сохранились. Будто бы Харакс даже усугублял скорбь Сапфо, когда та поняла, что от Фаона ей не ожидать взаимности.

Брат мой Харакс, несчастьем сестры упиваясь злорадно,                Часто ко мне на глаза стал появляться сейчас, Чтобы меня устыдить моей печали причиной,                «Что ей рыдать? — он твердит. — Дочь ведь жива у нее!» (Овидий. Героиды. XV. 117–120)

Принять всерьез всё это невозможно. К тому же Овидий заканчивает свою небольшую поэму откровенно мифологическим мотивом: одна из нимф-наяд является Сапфо и говорит ей:

               …«Если жар безжалостный сердце сжигает,                То в Амбракийскую ты землю скорее ступай. Там во всю ширь с высоты Аполлон моря озирает,                Берег Левкадским зовет или Актийским народ. Девкалион, когда к Пирре горел любовью, отсюда                Бросился и, невредим, лег на соленую гладь. Тотчас ответная страсть спокойного сердца коснулась                Пирры, и Девкалион тотчас утишил свой пыл. Этот закон Левкада хранит; туда отправляйся                Тотчас же и не страшись прыгнуть с вершины скалы». (Овидий. Героиды. XV. 163–172)

Ох уж опять эта Овидиева демонстративная ученость, порой становящаяся просто невыносимой! Обязательно нужно опять засыпать читателя второстепенными географическими названиями, для чего-то упомянуть о том, что Левкадский берег по-другому называется еще Актийским, пересказать мало кому известный эпизод из мифа о Девкалионе и Пирре — мужчине и женщине, которые, согласно эллинским поверьям, единственные выжили после Всемирного потопа и, сочетавшись браком, дали начало всему последующему человеческому роду…

Одним словом, Овидий подводит нас к тому же прыжку Сапфо. Но сам этот прыжок, равно как и любовь к Фаону — это, конечно же, всего лишь красивая легенда, подобная той, которая сложилась об отношениях поэтессы с Алкеем.

* * *

А может быть, и действительно существовала «другая Сапфо»? Более или менее ясные упоминания об этом встречаются как минимум в трех источниках. Все они цитировались выше, но уже довольно давно и, соответственно, могли подзабыться. Имеет смысл поэтому их напомнить.

«Я слышал, что на Лесбосе существовала другая Сапфо, не поэтесса, а гетера» (Элиан. Пестрые рассказы. XII. 19). Это — свидетельство автора рубежа II–III веков н. э. А вот что пишет другой писатель того же времени: «И из Эреса гетеры… Сапфо, влюбившаяся в прекрасного Фаона, была знаменита, как говорит Нимфид в “Перипле Азии”» (Афиней. Пир мудрецов. XIII. 69–70). Это после того, как Афиней упомянул поэтессу Сапфо в связи с Хараксом, так что ясно, что теперь речь идет об иной женщине: наша Сапфо отнюдь не являлась гетерой.

Наконец, в византийском словаре «Суда» после короткой статьи о Сапфо, лирической поэтессе родом из Эреса, идет — опять же напоминаем вещи, которые нам уже известны — такая вот, еще более краткая информация: «Сапфо — лесбиянка из Митилены, арфистка. Она из-за любви к митиленянину Фаону бросилась в море с Левкадской скалы. Некоторые же и ей приписали сочинение лирических стихов».

Итак, получается, наша героиня сама по себе, а ее тезка, арфистка и гетера, причем тоже с Лесбоса, — сама по себе… И в Фаона была влюблена именно эта вторая. А почему бы и нет? Если действительно существовала не одна Сапфо, а две, то становится отчасти понятным разнобой относительно имени ее отца: отцов-то, выходит, тоже было два.

С другой стороны, если какие-то проблемы с помощью нашего предположения снимаются, то взамен появляются новые. Например: которая же Сапфо была уроженкой Митилены, а которая появилась на свет в Эресе? В «Суде» однозначно утверждается, что эресянкой являлась поэтесса, а митиленянкой — гетера. А из Афинея следует, похоже, противоположное.

Одним словом, вопрос нельзя считать решенным. Как и в связи с очень многими другими проблемами, которые порождаются скудными биографическими сведениями о Сапфо, в данном случае тоже приходится признаться: ситуация для нас неясна. И вряд ли когда-нибудь станет ясной. Разве что в дальнейшем отыщутся папирусы с новыми, ранее неизвестными стихами нашей героини, проливающие какой-нибудь свет на эти или иные перипетии ее жизненного пути. А этого в принципе исключать нельзя.

Как раз характеристике ее произведений будут преимущественно посвящены следующие главы этой книги. Ту информацию о ее личности, которую мы не смогли почерпнуть из, так сказать, сторонних источников, придется по крупицам добывать из наследия самой поэтессы. Перед тем как начать это делать, необходимо напоследок оговорить еще вот что.

Самым главным для Сапфо — во всяком случае, на протяжении ее взрослой жизни — была не ее семья, не ее полис, а ее фиас, подруги и ученицы. Это явствует буквально из всего. Не случайно в знакомой нам статье из словаря «Суда» они упомянуты в немалом количестве, чуть ли не в большем, чем родственники нашей героини. А в сборнике стихов Сапфо эти близкие ей женщины и девушки занимают воистину наиболее видное место. Итак, что же представлял собой этот сборник?

СБОРНИК СТИХОВ САПФО

«Она написала девять книг лирических стихотворений». Так сказано о Сапфо в словаре «Суда». Что это означает? То, что общий свод произведений нашей героини умещался на девяти папирусных свитках. Выше уже упоминалось, что именно форму таких свитков имели книги у древних греков — как в те времена, когда жила лесбосская поэтесса, так еще и несколько столетий спустя.

В сущности, можно говорить о появившемся в какой-то момент сборнике стихов Сапфо, разделенном на девять частей или глав — так привычнее говорить сейчас, а в античности в аналогичном смысле употребляли как раз термин «книга». Принадлежит ли это разделение (а стало быть, и окончательное формирование сборника) самому автору? В этом позволительно усомниться. Сама Сапфо писала как дышала и, надо полагать, меньше всего думала о том, в какой последовательности будут читать ее стихотворения (тем более что в ее эпоху стихи вообще не читали, а слушали). Скорее всего, в подобный классифицированный вид привели наследие Сапфо великие александрийские филологи, работавшие в эллинистическую эпоху, занимавшиеся исследованием и, так сказать, «упорядочением» всей предшествующей древнегреческой литературы.

Александрия, лежавшая на южном берегу Средиземного моря и получившая название в честь своего основателя, великого Македонянина, с рубежа IV–III веков до н. э. являлась столицей Египта, но по всему своему облику была отнюдь не египетским, восточным, а вполне эллинским городом. Да и правили в ней в то время греки — цари, принадлежавшие к династии Птолемеев. Строго говоря, Птолемеи происходили из Македонии, как и Александр; но ныне уже можно считать безоговорочно доказанным, что обитатели античной Македонии в этническом плане принадлежали к эллинам и не представляли собой какого-то отдельного народа, как нередко считали раньше[149].

Уже основатель этой династии Птолемей I, в прошлом один из ближайших сподвижников Александра Македонского, затем ставший египетским правителем, основал в начале III века до н. э. в своей столице Александрии Мусей (позднейшее латинизированное написание — Музей), грандиозный центр всех видов культурной деятельности, особенно литературной и научной.

Слово «музей» вошло с тех пор во все основные европейские языки. Но ныне оно обозначает некое хранилище древностей, место, где пылятся на витринах и стендах экспонаты, то пользующиеся, а то и не пользующиеся вниманием посетителей. Совсем иным был александрийский Мусей (в буквальном переводе — «святилище муз», но в данном случае это нужно понимать как некое средоточие наук и искусств).

Он представлял собой комплекс помещений для жизни и работы ученых и писателей, приглашавшихся в Александрию со всех концов греческого мира. Он включал в себя, помимо спален, столовой, садов и галерей для отдыха и прогулок, также «аудитории» для чтения лекций, «лаборатории» для научных занятий, зоосад, ботанический сад, обсерваторию и, конечно же, библиотеку.

Александрийская библиотека — гордость Птолемеев, постоянно пополнявшаяся ими, — была крупнейшим книгохранилищем античного мира, далеко превосходившим все остальные. К концу эпохи эллинизма в ней насчитывалось около 700 тысяч книг (папирусных свитков). Главой библиотеки назначался обычно крупнейший ученый или писатель; например, эту должность в разное время занимали замечательный поэт Каллимах, выдающийся географ Эратосфен и др.

Греческие цари Египта ревностно заботились о том, чтобы по возможности все книжные «новинки» попадали к ним в руки. Был издан указ, согласно которому с кораблей, прибывавших в александрийскую гавань, изымались все имевшиеся там книги для снятия копий. Затем копии возвращались владельцам, а оригиналы направлялись в библиотеку. Особенное пристрастие эти «монархи-библиофилы» питали к редким, уникальным экземплярам. Так, один из Птолемеев взял в Афинах — якобы на время — ценнейшую, единственную в своем роде книгу, содержавшую официально утвержденный текст лучших произведений классических драматургов (Эсхила, Софокла и Еврипида). Впоследствии царь книгу так и не вернул, предпочтя заплатить афинским властям огромный штраф.

Вполне естественно, что именно там, в Александрии, в тамошней библиотеке, в III–II веках до н. э. сконцентрировалась «краса и гордость» античной филологии. Выдающиеся ученые, привлеченные редкими литературными памятниками, надолго обосновывались в этом «средоточии мудрости». Взяв в качестве предмета исследования того или иного автора из великого, обожаемого прошлого, корпели над имевшимися в их распоряжении рукописями сочинений этого автора. Сравнивая рукописи друг с другом, выявляли самые надежные. На их основании готовили каноническое издание трудов данного автора. В общем, занимались тем, чем занимаются филологи во все времена.

Поработали они, естественно, и с поэзией Сапфо. Как же они могли ее упустить — первую и величайшую из женщин, писавших стихи? Надо полагать, подготавливая издание ее произведений, они (кто именно из них — сейчас уже невозможно сказать) и разбили их на девять книг. Причем число это, думаем, выбрали не случайно. Число книг — по числу муз. Аналогичным образом, примерно тогда же издавая «Историю» Геродота, ее тоже разделили на девять книг, да еще и дали каждой книге в качестве названия имя одной из муз. Первая книга — «Клио» (и это понятно, поскольку Клио — муза истории и тем самым непосредственная покровительница Геродота), а вот с наименованиями дальнейших — полный произвол. Почему вторая книга — «Евтерпа» (муза лирической поэзии), третья — «Талия» (муза комедии), а, скажем, восьмая — «Урания» (муза астрономии)? На этот вопрос теперь уже, наверное, никто не ответит. Ни к какой из перечисленных сфер Геродот — историк в чистом виде — отношения не имел.

Носили ли какие-нибудь названия также и книги, из которых был составлен сборник Сапфо? Данных об этом нет. Но ясно одно: по своему характеру они отличались друг от друга. Разделены стихи великой митиленянки были отчасти в зависимости от тематики, отчасти же в зависимости от размера, которым они были написаны. И нужно сказать, что преобладал все-таки второй, а не первый принцип. То есть формальный, а не содержательный. И это скорее минус, нежели плюс.

В первую книгу сборника (кажется, она была самой большой) вошли стихотворения, написанные сапфической строфой, которая была изобретена нашей героиней и получила название в ее честь. Это плавный и в то же время волнующий стихотворный размер. Три строки одинаковой длины, затем четвертая — гораздо короче. Потом снова и снова — повторение той же модели. Модель эту мы неоднократно встречали и раньше, а теперь, естественно, встретим вновь.

Именно в первую книгу было включено одно из самых знаменитых произведений Сапфо — то, которым и поныне, как правило, открываются издания ее лирики. Это так называемый гимн Афродите (Сапфо. фр. 1 Lobel-Page) — богине, которую, как известно, лесбосская поэтесса считала своей покровительницей.

Нужно сказать, что слово «гимн», ставшее частью интернациональной лексики и попавшее из древнегреческого языка в большинство современных европейских, за это время изменило свое основное значение. Ныне для нас гимн — это прежде всего, так сказать, главная официальная песня того или иного государства. А вот в понимании эллинов гимны — молитвы в форме песнопений, возносимые богам и богиням.

Жанру античного гимна была присуща определенная, достаточно строгая композиция. Начать, конечно, следовало с обращения к тому божеству, которому адресован гимн, и с восхваления его. Затем, как правило, более или менее подробно рассказывался (или хотя бы упоминался) какой-нибудь эпизод, связанный с этим божеством. Наконец, поскольку гимн по сути своей являлся молитвой, в его заключительной части присутствовало то, ради чего, собственно, любая молитва и произносится, — просьба что-то выполнить.

Гимн Афродите, написанный Сапфо (кусочек из него уже цитировался выше, в начале предыдущей главы), в общем, не отклоняется от этих канонов. Открывается он следующими строками:

Пестрым троном славная Афродита, Зевса дочь, искусная в хитрых ковах! Я молю тебя — не круши мне горем                                     Сердца, благая! Но приди ко мне, как и раньше часто Откликалась ты на мой зов далекий И, дворец покинув отца, всходила                                     На колесницу Золотую. Мчала тебя от неба Над землей воробушков милых стая; Трепетали быстрые крылья птичек                                     В далях эфира…

Далее — будто бы имевшая место в прошлом беседа Сапфо и Афродиты (как раз эта часть стихотворения уже приводилась), а в конце, как водится, просьба:

О, приди ж ко мне и теперь! От горькой Скорби дух избавь и, чего так страстно Я хочу, сверши и союзницей верной                                     Будь мне, богиня!

Примыкает к этому гимну по тематике другой, обращенный к той же самой небожительнице. Он сохранился хуже: утрачено начало, а возможно, и конец, что же касается середины, то в некоторых строках есть не поддающиеся восстановлению пропуски, а некоторые отсутствуют вовсе. Но с ним все-таки нельзя не познакомиться: мы встретим совершенно восхитительные, вполне в манере Сапфо, картины природы.

К нам приблизься… ко храму, Там в священной роще цветут нарядно Яблони, дымок с алтарей разносит                                     Вкруг благовонья. Там, прохладен, плещется ток под сенью Яблонь, сад весь в розанах, изукрашен Сплошь, и, чуть колеблемы ветром, ветви                                     Сон навевают. Луг в цветах раскинулся конепасный, Пестры лепестки, и летят повсюду Запахи медовые… Ты приди сюда… Киприда, И налей, щедра, в золотые чаши Смешанный с водой безызъянный нектар                                     Пиру на радость. (Сапфо. фр. 2 Lobel-Page)

Упоминаемый в конце стихотворения не́ктар — это отнюдь не тот некта́р, что собирают пчелы на лугах. Не́ктар в представлениях эллинов, в их мифах — напиток небожителей. Боги на Олимпе пили этот самый нектар, а вкупе с ним вкушали особую пищу — амвросию; именно благодаря этому они и были бессмертными. Нектар, несомненно, как-то связан с медом. В лучшей из посвященных ему работ[150] совершенно справедливо указывается, что само это древнегреческое слово — того же корня, что и существительное, обозначавшее труп, мертвеца (некрос; отсюда, в частности, «некрополь» — кладбище, дословно «город мертвых»).

А «амвросия», наоборот, означает «дарующая бессмертие». Как же это сочетать? Е. Г. Рабинович, на которую мы только что сослались, предлагает исключительно остроумное объяснение, проводя параллель с «живой и мертвой водой» русских сказок. Кто же не помнит этих сюжетов? Изрубленного врагами героя вначале поливают мертвой водой; от этого тело его срастается, восстанавливается, но воскрешение еще не наступает. Последнего удается достичь посредством живой воды.

Итак, нектар — это нечто, сохраняющее в неприкосновенности тело, но не сохраняющее в нем «душу живу». И на роль подобного, так сказать, консерванта Е. Г. Рабинович совершенно справедливо предлагает именно мед. Она напоминает, в частности, о таком широко известном факте: когда в 323 году до н. э. скончался Александр Македонский, его тело поместили в стеклянный гроб, наполненный медом. В таком виде останки великого завоевателя на протяжении еще многих веков покоились в специально построенном для него мавзолее в Александрии, столице Египта. Их еще в конце I века до н. э. лицезрели Юлий Цезарь и — несколько позже — его приемный сын, первый римский император Октавиан Август.

Вернемся к Сапфо. В ту же первую книгу ее сборника, о которой сейчас идет речь, входил и ряд стихотворений, нам уже знакомых. Среди них — и примирительное послание брату Хараксу (Сапфо. фр. 5 Lobel-Page), и та несравненная вещица, которая начинается словами «Богу равным кажется мне по счастью…» (Сапфо. фр. 31 Lobel-Page). Еще одно великолепное произведение, написанное сапфической строфой, посвящено Анактории — одной из учениц-подруг нашей поэтессы (Сапфо. фр. 16 Lobel-Page). Кстати, судя по имени (оно может быть переведено как «Владычная»), эта девушка тоже принадлежала к кругу самой высшей знати. Простолюдинку уж так никоим образом не назвали бы.

Начинает Сапфо классической сентенцией, смысл которой может быть передан латинской поговоркой suum cuique — «каждому свое». Этот пассаж всего лучше известен в блистательном переводе Я. Голосовкера[151], который звучит так: