Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

   — Что на дворе, я спрашиваю! — пнул его ногой рассердившийся князь.

Холоп, почёсывая пятерней спину, неторопливо поплёлся к окну. Со двора и впрямь доносились какие-то крики.

Ивану надоело ждать, подбежал к окну сам, оттолкнув неповоротливого стража, выглянул. Только, видно, опоздал, почти ничего не увидел. Забыв, что неодет, маленький князь выскочил в переход, закрутил головой:

   — Что? Что?

На глаза попался челядин, тащивший ворох одежды, на вопрос мальчика так же нехотя объяснил:

   — Князья Шуйские дьяка Мишурина убили.

   — Как?! — ахнул Иван.

Челядин подхватил коленом падающее тряпье, освободившейся рукой поскрёб затылок и снизошёл до объяснения:

   — Да ободрали его на дворе и бросили на плаху нагим...

   — А... а митрополит? — ужаснулся князь.

   — Не ведаю, государь, — пожал плечами челядин и потопал дальше, видно, сушить на солнце тряпье.

Иван забегал по дворцу, но узнать долго ничего не мог, никто не знал, что с Даниилом и где он. Пришлось самому идти в Успенский собор. На мечущегося мальчика никто попросту не обращал внимания.

Митрополит был там, он встретил Ивана с сокрушённым вздохом, предвидя и своё унижение. Долго утешал, но что мог сказать маленькому государю согбенный старец, если сила в руках у Шуйских? Одно поразило Даниила — Иван зло сузил глаза, долго сопел, а потом почти шёпотом заявил:

   — Придёт и моё время, расправлюсь с Шуйскими! Со всеми боярами! Обиды не прощу!

Через несколько месяцев Шуйские смогли одолеть и митрополита Даниила; он был сослан в Волоколамский монастырь, где прежде был игуменом. Только сначала испытал великое унижение. Митрополита заставили подписать отречение от митрополии по неспособности к высокому служению! Такого русская церковь ещё не видывала, но, боясь за свои жизни, святители одобрили низложение Даниила.

Иван, прощаясь с Даниилом, обливался слезами. Девятилетний князь ничем помочь своему наставнику не мог, только плакал. Но кто же обращал внимание на слёзы мальчика, служившего лишь ширмой для всесильных Шуйских!

На смену Даниилу пришёл игумен Троице-Сергиевой обители Иоасаф Скрипицын, выбранный жребием. И такое было не видано ранее!

Иван настороженно глядел на поданную ему печалованную грамоту: что ещё хотят от него эти приставалы? Буквы прыгали перед глазами, князь не сразу смог прочитать даже имя боярина, за которого просили. Митрополит помог:

   — Князь, челом бьём об освобождении князя Ивана Фёдоровича Бельского.

Иван вскинул голову, беспокойно оглядел стоявших перед ним бояр одного за другим, затем вопросительно уставился на митрополита. Иоасаф едва заметно кивнул. И тут Иван почувствовал, что от его решения зависит чья-то жизнь! В ушах противно зазвенело, но по спине пробежала дрожь от крепнущего внутри сладкого чувства властелина.

   — Освободить! — Голос маленького князя почти звенел радостью.

Митрополит и остальные едва сдержали улыбки.

Шуйские были застигнуты врасплох. Им бы подсуетиться, обвинить князя Бельского ещё в чём, но бояре, напротив, обиделись и устранились от дел. Митрополит, втайне боявшийся новой войны с сильным родом, вздохнул свободно. Править от имени малолетнего князя напали Бельские, на время в Москве воцарились тишина и покой.

Но ненадолго...

Морозы, что ли, подвигают бояр к бунтам в Москве? И полугода не прошло, как Шуйские взяли силу снова. И Кремле устроили настоящий погром, за сторонниками Бельского гонялись по всему дворцу, избивая железными палками, окна кельи митрополита закидали камнями. Тот пытался спастись в хоромах самого великого князя, но мятежники и там нашли, ворвались, разбудив и страшно перепугав Ивана.

Маленький князь проснулся от шума и не сразу понял, где он, в горнице темно, холоп не уследил, и свеча давно сгорела. Только в углу теплится огонёк лампады, но и там масла мало, вот-вот погаснет, как бывало не раз. Ивану снилось, что он в опасности, от кого-то бежит и преследователи уже догоняют. Поэтому испугался страшно, наяву услышав, как за дверью топают бегущие. Мелькнула мысль: «За мной!»

Дверь горницы рывком распахнулась, холоп, спавший возле неё, полетел в сторону, даже не пытаясь защитить своего хозяина. К ложу Ивана метнулся человек в темном одеянии. Князь в ужасе закричал, но его голос потонул во множестве других воплей. Хватая Ивана за торчащие из-под одеяла голые ноги, кричал митрополит Иоасаф, умоляя заступиться, орали ворвавшиеся следом какие-то люди с факелами. Мальчик не мог взять в толк, чего от него хотят, он дрыгал ногой, пытаясь освободиться от цепких рук митрополита, и тоже кричал от ужаса. Потом он не мог вспомнить, как именно Иоасаф и остальные вдруг исчезли из его горницы. Кажется, митрополита всё же выволокли, оторвав от княжьей ноги силой. На щиколотке долго были следы от пальцев Иоасафа. Сам он плакал, умоляя оставить митрополита, не принуждать его силой, просил, но никто даже не глянул на мальчика.

Иоасаф бежал на Троицкое подворье. Не выжить бы, кабы не помощь игумена Алексея и князя Палицкого, вырвавших бедолагу из рук погромщиков!

Иван, у постели которого искал и не мог найти защиту опальный митрополит, в ужасе не мог заснуть до утра. Сидел, забившись в угол ложа и трясясь от страха и сознания собственного бессилия. Значит, ничто не спасёт, ежели самого митрополита Иоасафа можно вот так, с кулаками, с непотребными воплями, таскать от княжьей постели и по двору?! И он, великий князь, выходит, никто, если на него не посмотрели даже, когда заступиться пробовал?! Но... так и его... могут?

Страх, животный страх закрался в самое сердце мальчика! Впервые он понял, что беззащитен так же как и остальные, перед боярской прихотью и что в живых держат, только пока мал и к сопротивлению не способен. Как же быть? Что делать? Где найти надёжную защиту, прочную опору себе, если для бояр он игрушка, а для родных и вовсе лишь прикрытие?

Страшный урок получил в ту ночь князь. Повзрослев, тринадцатилетний Иван первым уничтожит именно Андрея Шуйского, а позже сделает всё, чтобы низвергнуть власть бояр и упрочить свою собственную даже ценой многой крови и многих жизней!

Иоасафа отправили в Кирилло-Белозерский монастырь, а потом в его любимую Троице-Сергиеву обитель. В Кириллов монастырь был сослан, а затем убит по приказу Шуйских и князь Иван Бельский.

За 42 года до конца.

С ЦАРСКОЙ ГОЛОВЫ НА ЗДОРОВУЮ

а спиной митрополита Даниила царь заметил сжавшегося, съёжившегося Иоасафа. Боится, он даже сейчас боится, что могут снова вот так схватить, тащить, надругаться... Почему-то появилась почти злорадная усмешка: что же он, и в райских кущах бочком ходить станет? То ли дело Макарий, за его спину самому спрятаться можно было. Иван повёл глазами, точно отыскивая среди многих теней своего любимого наставника.

Тень митрополита Макария послушно выплыла из полутьмы, споено говоря: «Я здесь, Иван. Я всегда рядом, когда нужен». Так было и в жизни, пожалуй, именно Макарию Иван обязан очень многим.

   — Святой отец, я не забыл твоей учёбы, — губы царя едва разомкнулись, но из них не вылетело ни звука, слишком ослаб от хвори смертельной. Но теням не нужны звуки, Макарий и без того понял своего царственного ученика. Возразил:

   — Да только так ли всё делал, как я учил?

   — Вокруг всё время одна измена, один заговор! — Голос только хрипел.

Тень Макария подняла руку:

   — Не кричи, я и так слышу душой, не голосом. Многих зря сгубил, Иван, многих...

   — Сам же учил, что я царь, потому и власть моя над людьми от Бога!

   — Да на толи власть дана, чтобы, ты людские жизни губил?

   — И ты... и ты как другие...

Тень Макария сокрушённо покачала головой...

Март выдался холодным и неуютным. Ветер без устали тащил куда-то низкие тучи, до самого конца месяца то и дело лепил мокрый снег, переходя в холодный дождь... Не самое весёлое время для радости. Её и не было, хотя выбирали митрополита взамен сосланного на Белоозеро Иоасафа. Звон колоколов сообщил москвичам, что у Руси есть новый духовный пастырь.

Новым митрополитом по настоянию самих Шуйских стал архиепископ новгородский Макарий, изо всех сил противившийся такому назначению. Иван, впервые увидевший добрые, умные глаза игумена, вдруг тихо попросил:

   — Не отказывайся, отче...

Этот умоляющий взгляд почти ребёнка, прихотью судьбы названного великим князем и бывшего игрушкой в руках то родственников, то сильных бояр, убедил священника согласиться на митрополию. Не мог Макарий бросить Ивана одного среди своры рвущихся к власти любой ценой. Может, именно тогда родилась у него мысль венчать на царство маленького князя? Объяснить Ивану, что вместе с царским венцом он получит власть, данную Богом, а значит, станет сильнее всех этих лиходеев с их загребущими руками... Но пока Иван был попросту мал для таких дел, и внушать ему мысль о самодержавии надо было осторожно, исподволь, не раздражая Шуйских, чтобы не поплатиться ни своей, ни его головой.

Макарий стал митрополитом, а заодно и духовным наставником Ивана Васильевича на многие годы.

А в стране настала безраздельная власть Шуйских, князья воспользовались ею сполна, внимательно следя, чтобы рядом с маленьким князем не оказались толковые люди. Так за близость к маленькому князю поплатился боярин Фёдор Воронцов.

Обед ещё не начался, в этот раз с князем за столом сидели совсем малым числом: кроме митрополита Макария, ещё трое Шуйских (куда ж без них?), князья Шкурлятьев, Пронский, Кубенский, Палецкий и боярин Алексей Басманов. Рядом с самим Иваном, как всегда в последнее время, боярин Воронцов. Князь Андрей Шуйский только глазом повёл в сторону Воронцова, как на того безо всякого обвинения вдруг... набросились Басманов и Шкурлятьев! Сам Фёдор не сразу взял в толк, чего они хотят, в чём вина:

— Да вы что?! Чего надо?

Иван вскочил со своего места, стоял с широко раскрытыми глазами, в оцепенении только беззвучно распахивая рот.

К первым нападавшим присоединились остальные, они рвали на боярине одежду, били по щекам, выкрикивая бессвязные обвинения, мол, его великий князь жалует и бережёт! Сладить с восьмерыми Воронцов, конечно, не мог. Митрополит бросился разнимать, даже огрел посохом Пронского, тот в ответ извернулся и разодрал мантию самого владыки! Иван показывал на дерущихся рындам, но они стояли у дверей, точно ничего и не происходило, даже глазом не вели на разбойников. Поняв, что силой с таким числом нападавших не справиться, Иван стал почти на коленях умолять князя Андрея Шуйского не убивать своего любимца, слёзно молил оставить жизнь Фёдору Воронцову.

Он навсегда запомнил насмешку в глазах князя Шуйского в ответ на его мольбы! Андрей Михайлович чувствовал себя хозяином не только в Москве, но и над этим малолетним ничтожеством, прихотью судьбы названным великим князем.

Воронцова милостиво оставили в живых, сослав в Кострому. Шуйские были довольны — Ивану показана их сила, теперь он надолго запомнит, что даже дружить можно только с их позволения! Сидя вечером за трапезой, братья Андрей и Иван Михайловичи удовлетворённо хохотали:

   — А испугался наш князюшко!

Им вторил Фёдор Иванович Скопин-Шуйский:

   — И митрополит с ним!

   — Да уж, теперь будут знать, кто на земле Русской хозяева!

Недолго пришлось после того хозяйничать Шуйским. Иван даже с митрополитом Макарием не посоветовался, всё получилось неожиданно и для него самого. Заметил снова наглый взгляд князя Андрея Шуйского, взыграло внутри всё, что долго копилось, вскочил вдруг, указал на князя псарям:

   — Взять его!

Повторять не пришлось, Шуйский только забился в крепких руках псарей. Последнее, что увидел Иван, — его глаза, в которых изумления было не меньше, чем ужаса. Но когда потащили, выворачивая руки, князь всё же понял, что не простят, забился, выкрикивая сначала мольбы о прощении, а потом проклятья. Выволокли на двор, ободрали по пути донага, по, помня многие обиды, учинённые другим, даже до тюрьмы не доволокли, убили по дороге. Где убили, там и бросили, изуродованным лежал наг в воротах несколько часов!

А по Москве уже метались посланные молодым князем люди, вытаскивая из домов остальных Шуйских и их пособников, избивая и раздирая одежды. Иван жестоко ответил своим обидчикам. Все были разосланы в дальние города. Бояре ужаснулись: молодой князь показал когти, способные рвать и калечить, ему пришлось по вкусу то, чему столько времени сами же учили. А ведь Ивану только исполнилось тринадцать!

А ещё он вернул своего Фёдора Воронцова, точно в назидание оставшимся в живых сторонникам Шуйских.

Где-то заголосил петух. За окном темно, значит, то ли первый, то ли второй, и до утра далеко. Князь вздохнул, теперь не сможет заснуть, а очень хотелось... Зарылся лицом в перину, смежил веки, но приятное сновидение упорно не возвращалось...

Ивану уже в который раз снился срамной сон, точно он тискает, а потом и ещё что-то делает с красивой девкой, которую недавно видел во дворе. Сначала чувствовал упругую грудь под своими руками, потом... потом во сне было такое, что и вспоминать стыдно, он задирал ей рубаху... Боясь сказать кому-нибудь о видениях, он всё же страстно желал, чтобы сон повторился, особенно тот миг, когда в конце его тело начинало сладко содрогаться... Конечно, Иван не глуп, не раз бывал свидетелем жарких ласк где-нибудь в укромных уголках, но самому пока не приходилось. Неужто это оно и есть? Тогда понятно, почему говорят, что слаще бабьего тела нет ничего.

Очень хотелось спросить того же Фёдора Воронцова, только вокруг все были люди, теперь толклись дядья Глинские, следили, чтобы Иван ни с кем долгих разговоров не вёл. Случай подвернулся нечаянно...

Фёдор явно куда-то спешил, он слишком невнимательно слушал Ивана. Тому показалось обидным, пристал точно банный лист к мягкому месту: скажи да скажи, куда это торопишься, почему не хочешь посидеть со мной рядом? Чуть смутившись, боярин признался, что ему привезли знатную девку, уж больно хороша, не терпится попробовать её тела. И тут князь потребовал то, от чего у Воронцова рот раскрылся:

   — И я хочу!

   — Чего? — осторожно поинтересовался Фёдор.

   — Попробовать твою девку!

Воронцов мысленно ахнул. Конечно, Иван вымахал уже ростом со взрослого человека, да ведь ему только четырнадцатый... Отказать? Но князь как из опалы вернул, так и обратно отправит. Согласиться? Те же Глинские со света сживут.

Иван не дал раздумывать, вдруг поднялся и скомандовал:

   — Пошли!

   — Князь... — осторожно начал Воронцов, мучительно раздумывая, как бы выпутаться из этой истории.

Иван обернулся и насмешливо спросил:

   — Что, испугался? Или девки для меня жалко?

Выла не была, мысленно махнул рукой Фёдор.

Девка оказалась непорченая, но почему-то опытная, её сил хватило на двоих. А Глинские долго не могли взять в толк, чем это так доволен князь и где проводит время со своим любимцем. Когда Михаилу всё же донесли о красавице, обучавшей мужскому искусству молодого князя, он довольно хохотал. Пусть лучше по девкам ходит, чем в дела лезть! Бабка Анна, напротив, была крайне недовольна. Братья Глинские в два голоса убеждали её, что пока Иван тешится в постели, ему не до серьёзных дел.

   — Да ведь заразу подцепит!

   — Тебе Ивана жаль? — Глаза Михаила остро блеснули.

Анна покачала головой:

   — Пусть тешится...

Он и тешился. Воронцовская красавица быстро была забыта, сделала своё дело, и ладно. Нашлись другие, иногда даже не специально приведённые услужливым приятелем, а пойманные в том самом укромном уголке холопки... Всё одно, сладкое это оказалось занятие... При одной мысли о возможности задрать кому-то рубаху, Ивана часто кидало в жар и по телу пробегало приятное возбуждение.

Но даже такие удовольствия не отучили молодого князя от кровавых развлечений. По-прежнему летели наземь с высоты кошки и собаки, корчились в муках, разбившиеся; истекали кровью замученные, затоптанные конём, обожжённые люди... Вид людских страданий явно доставлял Ивану удовольствие.

* * *

Иван стоял, сжав кулаки, ноздри его раздувались, губы сжались в тонкую ниточку. Потом вдруг опустил голову и быстрым шагом вышел вон. Бояре переглянулись меж собой.

   — Экий он дёрганый... — сокрушённо произнёс Фёдор Воронцов. Он уже прикидывал, какую пользу можно извлечь из возмущения великого князя против Бутурлина, но придумать ничего не успел, всё решил сам Иван.