Викинги – люди саги. Жизнь и нравы

При прочих равных условиях принимались во внимание и личные качества молодых людей, и их репутация. У девушки приветствовались ум, домовитость, хозяйственные умения, уживчивость; не случайно в поэме «Беовульф» по отношению к жене употребляется кеннинг «пряха согласия» (ст. 1940). Те же свойства, да еще мужественность и рассудительность, требовались от парня. Супруги могли не очень-то любить друг друга и не стремиться к тесному общению, не проявлять особого внимания и, тем более, нежности друг к другу («мало разговаривать»!), но жить мирно и по стандартным меркам благополучно.

Из ранее приведенных текстов видно, что не только характер, но и внешность будущих супругов принималась во внимание, особенно при первом браке молодых людей. Характеристики типа «Дроплауг была девушка красивая, и работа у нее спорилась»; «…Хельги был высок ростом, красив, силен, заносчив и весел, хозяйство было ему не по нутру. Он был искуснейший воин. Его погодок Грим был высок ростом, очень силен и молчалив. Он был весьма домовит. Братья упражняли себя в различных искусствах и превосходили других юношей во всем, так что никого нельзя было поставить с ними вровень»[545] часто служат в сагах для описания молодых людей, персонажей первого плана.

Но был возможен и другой сценарий. Когда херсир Ингольв, в сопровождении 60 человек, которые все были при оружии, в праздничных одеждах и на разубранных лошадях, приехал к ярлу Хрингу сватать за своего сына, весьма достойного Стурлауга, дочь ярла Асу Прекрасную, та отказала жениху, поскольку тот «ничего не делает для славы»[546] (курсив мой. — А.С.). Аналогично ведет себя девушка в «Саге о Вёлсунгах» (гл. XXI). Такое отношение женщины к мужчине, особенно своему возможному избраннику, не раз встречается в сагах.

Чаще всего сват посылался в том случае, если предполагалось, что задуманный брак одобряется обеими сторонами[547].

Сватовство сопровождалось определенными ритуалами. Память о древних обрядах такого рода, связанных еще с праздниками плодородия, сохранилась в мифологических песнях «Старшей Эдды» (см. «Песнь о Скирнире», где высватывают дочь великана Герд)[548]. А наименование свадебного пира брюдкауп («свадебная покупка»), так же как и вено, свидетельствует о следах не менее древнего обычая покупки невесты или внесения выкупа за нее[549].

Помолвка (обручение) и брачный контракт

Если сватовство принималось, то объявлялось о помолвке (обручении) молодых. Помолвка-«фестар» была очень важным этапом при заключении брачного союза, так как от предусмотрительного поведения сторон во время ее сплошь и рядом зависело благополучие будущей семьи. Поэтому помолвка обставлялась рядом непростых условий. Прежде всего, она должна была объявляться при свидетелях, то есть иметь гласный, открытый характер. Все присутствующие, особенно так необходимые в этом деле свидетели (не менее шести человек)[550], поздравляли помолвленных. Затем при свидетелях же заключался брачный договор или контракт. В брачном контракте обговаривались размер приданого невесты, дата свадьбы, размер дара жениха невесте, так называемого мунда (трансформация древнего выкупа — вена), условия пребывания жены в доме мужа, утренний дар (после первой брачной ночи) жене и другие важные для будущих супругов обстоятельства. В контракте оговаривались и условия получения женихом наследства после смерти отца или доли его имущества в случае, если он хотел после женитьбы вести отдельное хозяйство. Наследство, которое ожидало обоих будущих супругов, обычно должно было быть примерно одинаковым по величине. Когда в «Саге о Ньяле» Хёскульд сватал для своего брата дочь Мёрда, то будущий тесть заметил: «Много тебе придется выделить брату, ведь она у меня единственная наследница» (гл. II). Впрочем, как уже говорилось, при неравных в имущественном отношении браках бедность одной из сторон могла компенсироваться знатностью, влиятельной родней и другими важными моментами.

Приданое являлось собственностью жены и было ее вкладом в будущее общее хозяйство. Оно выделялось отцом и чаще всего состояло из движимого имущества, например: невеста должна «получить в приданое шестьсот локтей сукна» («Сага о Ньяле», гл. II). Обычно женщине давали в приданое одежду, украшения, серебро, принадлежности домашнего хозяйства. Земельные владения сохранялись за наследниками мужского пола и не подлежали дроблению, но если таковых не было, то они доставались женщине. То же могло произойти и по особому завещанию отца, но только в отношении благоприобретенной, а не наследственной земли. В «Саге об Эйрике Рыжем» (гл. III), когда Торбьёрн женился на Хальвейн, он «взял за нею землю в Пещерных Полях на Купальном Склоне, переехал туда и стал большим человеком».

Частично жена сохраняла единоличное право на свое приданое, но какая-то его часть поступала в общее хозяйство супругов. В «Саге о Ньяле» (гл. XIII) при заключении брачного договора особо оговаривалось, что только «все вновь приобретаемое добро будет делиться между ними [супругами] поровну». В другом случае — в той же саге — родичи невесты выставили жениху такое требование: «в твоем доме состояние ее должно увеличиваться на одну треть», причем «если у вас будут наследники, то все имущество будет принадлежать вам поровну» (гл. II). Т. е. семья невесты имела право на ее приданое или долю общего имущества при разводе только до появления у нее детей. Это подтверждается «Сагой о Гисли», когда при ссоре супругов Асгерд заявляет мужу: «Объявляю о разводе с тобой, пусть мой отец забирает обратно все мое приданое» (гл. IX)[551]. Правда, это право переставало действовать, если инициатором развода была сама женщина, причем, по мнению общества, не имея на то уважительных причин. Тем не менее интерес к приданому женщины, к ее имуществу родня проявляла неизменно.

В случае смерти женщины право наследовать ее приданое (скорее, его часть), как и долю общего имущества, имели только ее дети. Что же касается их сводных братьев и сестер по отцу, то они имели право наследовать только после собственной матери.

Мунд, или дар жениха невесте, жена получала уже после свадьбы, а до этого он находился у сватов. В случае разрыва помолвки мунд не выплачивался. Если пара разводилась по инициативе мужа, то жена забирала мунд, если же без веской причины уходила она, то теряла мунд[552]. Очевидно, что мунд был связан с понятием мундиума — покровительства-опеки-власти, под которым находилась женщина на протяжении своей жизни: сначала девушкой жила под опекой отца, старших братьев, иных родичей и/или опекуна, а после выхода замуж и выплаты мужем мунда — под опекой своего мужа.

Кроме мунда молодой муж утром после первой брачной ночи преподносил жене утренний дар. В зависимости от состоятельности и щедрости жениха утренний дар мог иметь разный вид и величину: от украшений до земельного надела. Подобно наследственному имуществу или сохранившейся части приданого жены, утренний дар предназначался для того, чтобы обеспечить овдовевшую женщину, когда дети уже отделились, и мог быть передан по наследству только ее детям (но не детям мужа от других женщин), а позднее также использован в качестве вклада или дара монастырю.

Интересный пример контракта приводит «Сага о Ньяле». У бонда Освивра, который «был очень умен», имелась дочь по имени Гудрун. «Среди женщин, выросших в Исландии, она была первой по красоте и уму», благовоспитанной, «искусной и красноречивой», щедрой, но при всем этом питавшей необыкновенное пристрастие к роскошной одежде и украшениям (гл. XXXII). Вот к этой-то девушке посватался сын одного из местных годи Торвальд, человек «богатый, но не особенно храбрый». Он присмотрел ее на альтинге, когда ей минуло 15 лет. Торвальд был богаче Освивра, но это не остановило его, поскольку, как он сказал, «он сватается к женщине, а не к деньгам». Торвальд и Гудрун были помолвлены, и жених предоставил Освивру определить условия их брака. И «было решено, что Гудрун будет сама управлять их имуществом, когда их подведут к одной постели, и половина имущества станет ее собственностью, будет ли их совместная жизнь долгой или короткой. Он [Торвальд] должен будет также покупать для нее украшения, так что ни у одной из женщин, равных ей по богатству, не должно быть лучших украшений. Однако он не должен из-за этого разорять свой двор» (гл. XXXIV). История эта имела печальное продолжение, о чем речь пойдет ниже.

После заключения контракта помолвка (обручение) считалась нерасторжимой, так что иногда помолвленные укладывались в общую постель, т. е. брак рассматривался как состоявшийся. Однако чаще всего дело завершалось широкой свадьбой. Нарушение контракта считалось очень серьезным правонарушением и сурово осуждалось обществом.

Невесте также полагалось сделать подарок будущему мужу. По обычаю таким подарком жениху от просватанной за него девушки была собственноручно сшитая ею для него рубашка. Отголосок этого обычая сохранился в средневековой балладе «Возлюбленная Асбьёрна»[553].

Выйти замуж без согласия и благословения родителей, семьи, как уже упоминалось, считалось неприличным и, как полагали, не сулило семейного благополучия. В «Саге о Ньяле», где больше места, чем в любой иной саге, отведено браку, с осуждением говорится о женщине, которая «вышла замуж, не посоветовавшись ни с кем из своих родных» (гл. XXV).

Но иногда желания и согласия родителей было недостаточно для заключения брака. Помолвка могла не состояться при отказе невесты. Выше уже говорилось о том, что невесты, особенно богатые и пользующиеся успехом, придирчиво изучали, насколько честолюбив и мужествен каждый претендент на их руку, достаточно ли благороден его род, и вообще были очень разборчивыми, если не сказать капризными. Одну из таких девушек в обществе называли «очень разборчивой» невестой, поскольку она не приняла «ни одно из предложений» выйти замуж (гл. III). Флоси, у которого сватали его племянницу Хильдигунн, а она не пожелала выходить за этого жениха, сказал ей: «Достаточно того, что ты не хочешь выходить за него замуж. Тогда я не буду пускаться с ними (т. е. сватами. — А.С.) в разговоры и откажу им» (гл. XCVII). Так бывало, когда девушка обладала решительным характером, а отец баловал ее. В некоторых случаях было известно, что «он [отец] не решает за свою дочь»[554] (курсив мой. — А.С.).

Итак, любящие отцы или опекуны обычно советовались с дочерьми при выборе им супруга. В противном случае девушки выражали недовольство и гнев, даже грубили старшим[555]. Иногда они в конце концов подчинялись воле семьи, но часто, как показывают саги, такой брак бывал несчастливым и нередко плохо заканчивался. Очевидно, что проводимая сагами идея о необходимости считаться с желаниями девушки, выдавая ее замуж, показывает, что, хотя по всем законам она была подчинена отцу, а затем мужу, эта зависимость не была абсолютной и в каких-то важных случаях она могла настоять на своей воле. Но неясно, насколько это было новым явлением в системе заключения брака.

Ниже приведены некоторые факты, которые свидетельствуют о той силе характера, упорстве и даже коварстве, которые могли проявлять женщины при решении своей судьбы как до, так и после брака. В той же «Саге о Ньяле» прекрасно показано, к каким последствиям порой приводило замужество девушки против ее воли, особенно при ее нелегком характере (гл. IX–XII, XVII). Сага явно не одобряет и поведение мужчины, берущего замуж капризницу, да еще вопреки ее желанию.

У Освивра, уже нам знакомого, был сын по имени Торвальд, богатый, сильный, учтивый, но «горячего нрава». Однажды они с отцом заговорили о том, «где бы сыскать жену» Торвальду. Освивр предположил, что недурно было бы ему посвататься к дочери состоятельного и именитого Хёскульда (известного по «Саге о людях из Лососьей Долины»). Как оказалось, отец дал сыну дурной совет. Девушку звали Халльгерд Длинноногая. Это была очень красивая девушка, высокого роста, «с волосами настолько длинными, что они могли закрыть ее всю. Но нрава она была вспыльчивого и тяжелого». Ее воспитателем был вздорный и наглый Тьодольв, сильный и искусный боец, убивший многих людей, но «ни за кого не заплативший виры», т. е. демонстративно не соблюдавший законы. Народ говорил, что «не ему бы исправлять нрав Халльгерд», что он только усугубил ее дурной характер и, как будет видно впоследствии, сыграл в ее жизни роковую роль.

Но вернемся к сватовству Торвальда. Отец все же предупредил его о том, что, по словам людей, у девушки плохой характер; но молодой человек загорелся идеей брака с Халльгерд Длинноногой («Все равно меня не отговоришь»), и отец был вынужден согласиться («тебе с ней жить»). Хёскульд хорошо принял Освивра и Торвальда, но был с ними честен: «Мне все о вас известно, но я не хочу обманывать вас: нрав у моей дочки тяжелый». Торвальд и ему ответил, что это не удержит его от сговора, и попросил Хёскульда поставить свои условия. Тот поспешил согласиться, помолвка состоялась, и сваты отбыли. Когда Халльгерд узнала о сговоре, она расценила действия отца как желание выдать ее замуж поспешно, «за первого встречного». И сказала ему, что он вовсе не любит ее так крепко, как говорит, раз не счел нужным даже пригласить ее на собственную помолвку.

Как обычно, свадьба представляла собой пышный праздник, пир. Жениха сопровождали дружки[556]. Обе стороны созвали гостей, которых собралось до 120 человек. Обе семьи обменивались дарами. Провожая гостей, одаривали и их. Невеста выглядела веселой[557] и была приветлива с Торвальдом, но Освивру ее смех не понравился.

Жизнь молодых не сложилась. Жена больше общалась со своим воспитателем, которого привезла с собой в дом мужа, и почти не разговаривала с самим Торвальдом. Она оказалась очень жадной и бесхозяйственной, так что в доме даже не стало хватать съестных припасов. В конце концов по ее вине произошла ссора с мужем, и в ответ на ее очередную грубость тот ударил ее по лицу так, что пошла кровь. И тогда в первый же удобный момент воспитатель Тьодольв убил Торвальда секирой. Освивр после ряда переговоров получил за сына хорошую виру в две сотни серебра, поделил с родичами Халльгерд имущество бывших супругов, и Халльгерд, став еще богаче, возвратилась к отцу вместе со своим воспитателем.

Следующим мужем этой дамы стал также богатый и достойный человек, по имени Глум. Когда он стал свататься, отец Халльгерд, наученный горьким опытом, решил: «Не надо, чтобы сговор был без ведома Халльгерд, как в тот раз. Пусть она знает заранее об этом предложении, увидит Глума и решит сама, выходить ли ей замуж за него» (гл. XIII). Но, несмотря на эти предосторожности, брак опять оказался не по душе Халльгерд. Тьодольв убил и второго ее мужа, но на сей раз и сам поплатился жизнью.

Эта история, если внимательно вчитаться в текст саги, несомненно, имеет подтекст, из которого можно понять, что между девушкой и ее воспитателем существовала некая связь, вполне возможно даже интимного характера.

Но чаще всего девушка, согласно обычаю, сама решает вопрос о своем замужестве только при наличии благожелательного отношения к ее воле главы семьи, либо ее выдают замуж без ее согласия. Имеется свидетельство и того, что вопрос о своем браке девушка решала с матерью[558]. Известен случай — вряд ли он был единственным, — когда девушку «ради денег» выдали за глубокого, «но еще бодрого» старика («Сага о сыновьях Дроплауг», гл. VI). Эта история плохо кончилась, поскольку молодая жена завела роман с женатым человеком, который «находил время не только для жены». Но у старого мужа был на воспитании мальчик, родня которого отомстила за бесчестье воспитателя, убив любовника его жены. А поскольку по обычному праву прелюбодеяние считалось большим преступлением, вира за убитого не полагалась. Эта история интересна еще и потому, что в очередной раз демонстрирует роль социального и имущественного статусов при заключении брачного союза, о чем уже говорилось выше и что видно также из других брачных историй.

Хотя в принципе, имея в виду важность брачных союзов для общественного престижа каждой семьи, люди старались родниться в пределах своей или более высокой социальной страты, однако и здесь время от времени возникали щекотливые ситуации. Так, дочь прославленного скальда Эгиля гордая Торгерд поначалу решительно отказала в своей руке красивому и богатому молодому щеголю Олаву, незаконному сыну знатного Хёскульда и купленной им полонянки (о чем говорилось выше), который позднее завоевал славу, служа дружинником у конунга Харальда. Девушка, еще не видевшая Олава, сказала отцу: «Ты хочешь выдать меня замуж за сына служанки, пусть он и красив и превосходит всех» («Сага об Эгиле», гл. XXIII)[559]. И стояла на своем, хотя отец объяснил ей, что Олав — очень высокого рода: отец его матери — ирландский конунг, который с радостью признал внука.

Но Олав повел себя очень дипломатично. Отслужив в Норвегии, восстановив важные семейные связи в Ирландии и вернувшись домой, он возобновил сватовство к Торгер. Прежде всего Олав красиво и дорого оделся: «…на нем было пурпурное одеяние, которое конунг Харальд подарил ему. На голове у него был золотой шлем, а в руке он держал меч, который ему подарил Мюркьяртан», его ирландский дед. Дело было во время тинга, и Хёскульд, а за ним Олав вошли в палатку Эгиля, где на поперечной (женской) скамье сидела красивая, нарядная и величавая девушка. Сообразив, что это Торгерд, Олав подошел к скамье и, сел возле девушки, назвал свое имя и имя своего отца, а затем сказал:

«— Тебе, верно, кажется, что сын служанки стал наглым, раз он решается сидеть здесь и беседовать с тобой.

Торгерд ответила:

— Тебе, верно, памятно, что ты совершал подвиги более смелые, чем говорить с женщинами.

Затем они начали говорить друг с другом и проговорили весь день».

Так сладилась эта свадьба. На ней было великое множество гостей, празднество оказалось великолепным. Гости на прощание получили подарки. А молодые крепко полюбили друг друга и жили очень хорошо (гл. XXIII–XXIV).

Случалось, хотя и редко, что полюбившуюся девушку похищали, вероятно, по взаимному сговору, если этого брака не желали родичи с ее или его стороны. Так, некий Бьярни, внук могущественного и знатного Бьёрна, после пира, где было много молодежи, посватался к приглянувшейся ему девушке, сестре столь же богатого и знатного херсира Торира, которую звали Тора. Она была, видимо, искусная кружевница, потому что люди называли ее Тора Кружевная Рука. Бьярни было отказано. Тогда он, дождавшись удобного случая, увез девушку к себе, желая справить с ней свадьбу. После долгих препирательств между обеими семьями брак все же состоялся. Но из-за незаконного, по понятиям того общества, поступка жениха им пришлось уехать на Шетландские острова, где они жили вполне счастливо[560]. Дочь этих супругов красавица Асгерд впоследствии воспитывалась у Скаллагрима, отца Эгиля, позднее последний отвозил ее домой. Немало шведских и датских баллад, сочиненных в XIII — середине XIV в. («Фалквор Луманссон» и другие) свидетельствуют, что похищение девушек с целью брака практиковалось еще и тогда. Если девушка была из знатной семьи, то ее похищение могло стать своего рода средством борьбы за власть, за престиж[561].

В отличие от девушек вдовы могли сами распоряжаться своей судьбой. Красивая Дроплауг, о которой речь шла выше, рано овдовела и больше не вышла замуж, а жила с двумя сыновьями-погодками, Хельги и Гримом, характеристики которых приведены в саге о ней. Мать уже знакомого нам Хёскульда после смерти своего мужа Коля «была еще молодой и очень красивой женщиной». Взяв свою долю наследства, она села на корабль (половину которого ей купил сын) и отбыла в Норвегию. Прекрасно встреченная родичами, богатая и свободная, она вышла замуж за знатного, состоятельного и достойного человека, умелого воина и недурного собой. «Жизнь их протекала в добром согласии», сообщает «Сага о людях из Лососьей Долины» (гл. VII). За Грима сына Ньяля вышла замуж очень богатая вдова, о чувствах речь там не шла. Иной вариант — Унн дочь Марда Скрипицы. Оставшись вдовой и получив большое наследство после отца, она «любила жить на широкую ногу и не заботилась о своем хозяйстве. Вскоре она растратила все свое добро, так что у нее ничего не осталось, кроме земли и драгоценностей» («Сага о Ньяле», гл. XVIII).

Свадьба

Свадебный контракт завершался свадьбой.

Свадьба происходила иногда сразу же после обручения, иногда через несколько месяцев («Сага о Ньяле», гл. ХС) или даже несколько лет. Обычно ожидать должна была невеста, и на это отводилось максимум три года. Но если по прошествии этих трех лет жених не заявлял о себе, девушка имела право выйти замуж за другого человека.

На свадьбу приезжали всегда в сопровождении родичей, соседей и близких людей, до 30, а то и выше 120 человек[562]. И даже после принятия скандинавами христианства, уже в XI–XII вв., в текстах саг нет указания не только на церковную брачную церемонию, не только на благословение священника, но даже на его присутствие на торжестве. Сама процедура была проста: отец или опекун «отдавал» невесту жениху в присутствии по меньшей мере шести свидетелей, которые могли подтвердить, что жених по своей воле ложится в одну постель с этой женщиной.

По обычаям того времени брак считался состоявшимся после того, как супругов укладывали в общую постель и их головы оказывались «на одной подушке». В принципе сожительство молодых могло начаться уже после обручения. Но при всех условиях церемония сочетания браком должна была обязательно подкрепляться его фактической, сексуальной реализацией. Этот основной пункт свадебного обряда действовал долго и позднее отразился в датской балладе «Эббе Скаммельсен» (Северная Ютландия)[563]. Бывало, что вовсе далекие от намерения вступать в брак мужчина и женщина в каких-то случаях укладывались спать «на общую подушку». Но тогда между ними нередко клали какую-то преграду, например полено или меч. Именно меч положили между Сигурдом и Брюнхильд в «Саге о Вёлсунгах» (гл. XXIX)[564].

Свадебный пир был пышным, на него приглашали родичей, друзей и уважаемых людей отовсюду. Богатая свадьба — важное и памятное событие в жизни всей округи. Причинить кому-либо вред по пути на свадебный пир или воспрепятствовать проезду к месту застолья считалось столь же тяжким преступлением, как намеренная помеха члену тинга прибыть на него. Такие действия наказывались изгнанием на три года[565]. Свадебные торжества продолжались несколько дней, затем молодые отправлялись в дом мужа[566]. Если молодой муж хотел отделиться от семьи, в которой вырос, он получал свою долю наследства сразу же после свадьбы[567].

О свадьбе уже говорилось не раз, но ее процедуру саги не описывают. Ясно, что число гостей определялось достатком и знатностью семей брачующихся. Причем число гостей со стороны невесты никак не ограничивалось, они были званые, число же гостей со стороны жениха лимитировалось[568]. Чаще всего свадьба справлялась в доме невесты. Жениха, как упоминалось, сопровождали дружки, которые, видимо, охраняли мунд до утра после свадьбы, но другие их функции не ясны. Иногда свадебные торжества продолжались целую неделю. Знатные и богатые люди тратили на свадьбу большие средства, созывали не только всю родню, но других именитых людей с сопровождающими их лицами со всей страны (ср.: «Сага о людях из Лососьей Долины», гл. VII, IX; «Сага об Эгиле», гл. XLII и др.). Какими были свадебные обряды, мне выяснить пока не удалось. Но примечателен один факт, а именно то, что подчас свадьбу могли справлять одновременно с тризной. Например, случилось так, что умерла всеми глубокоуважаемая Унн Мудрая, одна из тех, кто первыми поселился в Исландии и о которой люди говорили с восхищением, что она «сохранила свое достоинство до дня смерти». А тут как раз должен был жениться ее внук и наследник Олав Фейлан (Павлин). «Так заодно справили оба празднества (!) — свадьбу Олава и тризну по Унн», — свидетельствует «Сага о людях из Лососьей Долины» (гл. VII. Курсив мой. — А.С.). Такое совмещение отмечается и в «Саге о Фритьофе Смелом» (гл. XIV), посвященной событиям X в., но созданной в XII в. В XIII столетии такое совмещение было, конечно, невозможным.

В «Законе гутов», самом раннем из всех восточноскандинавских записанных законов (начало XIII в.), очень консервативном, но уже вполне христианском, имеется специальный раздел «О свадьбе» (гл. 24). Там отменяется совмещение свадьбы и тризны (да и тризны вообще; желающие могут лишь раздать одежду и обувь покойного людям своего прихода). Говорится также о порядке перевозки приданого невесты в дом жениха. Свадьба должна праздноваться там, «где находится молодой муж», и начинаться с «пения свадебной мессы». Свадьба играется два дня, затем «дары дает тот, кто хочет, согласно своему желанию». «Брать с собой еду на свадьбу запрещено». На третий день в доме остаются только близкие родственники, распорядители и организаторы торжества. Поминание богов производится в том объеме, который желателен хозяевам, последней поминают Богородицу, а затем «пусть пиво больше не выносят» (под страхом штрафа), и всем следует ехать по домам. Нарушение этих правил, равно как и приход на свадьбу или иной другой пир (вейцлу) без приглашения, влечет за собой штраф. Затем следуют странные положения, ограничивающие ношение одежды из крашеной и покупной ткани[569]. Христианство на Готланде было введено в начале XI в., поэтому некоторые правила этого закона, касающиеся свадьбы, скорее всего сложились раньше, но не все.

Так, бросаются в глаза ограничительные положения свадебных законов гутов, большинство из которых, как мне представляется, не пришло бы законодателям в голову в эпоху викингов, особенно ограничение сроков проведения свадебного пира двумя днями, запрет приносить с собой на свадьбу еду, замечание о подарках, характере одежды, наказании пришедших без приглашения, а также об определенных ограничениях при перевозке приданого невесты в дом жениха перед свадьбой. Кроме того, в сагах свадьба зачастую проводится в доме невесты и вообще о месте ее проведения договариваются во время помолвки. Конечно, Гуталаг отличается большим своеобразием не только в отношении свадебной церемонии, но все же его мелочные ограничительные требования в отношении свадьбы диссонируют с той широтой, которая была в обычае у людей саги. Единственное положение, которое при всех условиях выглядит разумным, — это запрещенное христианской церковью совмещение тризны и свадьбы (как и отмена тризны вообще, с чем, впрочем, далеко не все верующие христиане считаются и по сей день).

Имея в виду все это, интересно ознакомиться с описанием свадьбы в «Саге об исландцах» (гл. 170), созданной несколькими десятилетиями позднее Гуталага. Сама свадьба состоялась в 1253 г. Жених Гицур был «уже немолод». Состоятельный, знатный и уважаемый хозяин, испытанный в боях воин, он вступил во второй брак после развода с Ингебьёрг дочерью Снорри. Гицур пригласил на эту свадьбу «много больше 100 человек», среди них были «лучшие бонды из близлежащей округи, с их людьми», число которых иногда достигало 70 человек. В саге подробно расписан порядок размещения гостей за столом. Сам Гицур сидел на главном месте, рядом — его сын Ислейв, за ним зять Гицура Торир Кочка сын Магнуса, за ним — виднейшие бонды; затем, рядом со священником и Стурлой — Снорри, за ним годи Вигфус сын Гуннстейна и т. д. «Рассадив гостей, воздвигли факелы». Гицур открыл пир хвалами в адрес присутствующих, продолжил речь «словами примирения» и призывом к соблюдению мира. «После этого во всех покоях установили столешницы и зажгли свет». Пили хмельной мед и брагу, напитки разносили и наливали слуги. На следующий день пир продолжался, соседи по столу пили за здоровье друг друга. Для ночевки (видимо, почетных) гостей были «построены особые покои, в 26 локтей длиной и 12 локтей шириной», с помостом, и устроены также «спальные места на помосте… в шесть рядов». По окончании пира «гости собрались уезжать», т. е. пир длился все же два дня. И «Гицур преподнес многим хорошие подарки», в их числе «отличную племенную кобылу». И «это был лучший пир в Исландии»[570].

Создается впечатление, что в описании свадьбы, которое дает авторская сага начала второй половины XIII в., сочетаются черты старинного обычая и новых правил. Само устройство свадебного торжества, включая подарки почетным гостям, вполне традиционно для скандинавского широкого пира. В числе новаций — два дня свадьбы, отсутствие упоминания языческих богов и наличие среди гостей священника. Кроме того, судя по описанию, гости не напились до бессознательного состояния (обычного в родовых сагах). Удивляет отсутствие за столом женщин — или это «забывчивость» автора?

Свадьба Гицура была, конечно, роскошной. Но обычно заключение повторных браков и празднование свадеб, когда в новое супружество вступали вдовцы или разведенные люди, особенно женщины, было скромнее. Примеров такого рода в сагах много: повторное замужество Гудрид в «Саге об Эйрике Рыжем»; выход замуж где-то «на севере» овдовевшей Тордис и женитьба овдовевшего Энунда из «Саги о Греттире» (гл. XI); четыре замужества Гудрун из «Саги о Ньяле» и мн. др. В случае повторного замужества взрослые женщины не должны были прибегать к помощи родственников или доверенных лиц, если они этого не желали, во всяком случае, если они уже жили отдельно от отцовской семьи. Но, как и при первых браках, обязательно заключался контракт. Когда Снорри сын Стурлы женился на вдове Халльвейг, дочери и богатой наследнице Орма, их брачный договор предусматривал брак «на половинных началах», т. е. супруги могли владеть общим имуществом поровну. Халльвейг имела двоих сыновей. Все их общее достояние, достигавшее огромной суммы в «восемь сотен» [серебра], Снорри принял «на хранение» и в результате стал самым богатым человеком в Исландии[571].

По завершении публичных торжеств новобрачных «подводят к постели», после чего молодая вступает в имущественные права в новом домохозяйстве, согласно свадебному контракту: она будет «вести самостоятельно хозяйство» или, например, «пополам с мужем». Наутро после первой брачной ночи брак считается окончательно совершившимся. Теперь дружки мужа передают молодой сохранявшийся у них мунд — знак власти мужа, а супруг преподносит новобрачной свой утренний дар. По обычному праву общая постель в конечном счете завершала брачную церемонию; и с нее же, как будет ясно ниже, начиналось официальное расторжение брака.

Стоит отметить, что подчас свадебный пир перетекал в столкновение между гостями, разгоряченными пивом и медом, которые начинали сводить свои старые счеты[572].

Браки не всегда заключались в одной имущественной и даже социальной среде. Хромунд (из «Саги о Хромунде Хромом») взял в жены дочь наложницы хёвдинга, и это не считалось для него мезальянсом. Хегни, человек «низкого рода, но достойный», женился на Торбьёрг, семья которой была «куда знатнее». Но «они жили в добром согласии», а в числе их детей была прославленная сагами красавица Турид[573]. Между прочим, если мать была выше родом, чем отец, то сын или сыновья в качестве второго имени могли пользоваться не именем отца, что было повсеместно распространено в Скандинавии, а именем матери. Так, конунги Гудред и его брат Эйрик Кровавая Секира зачастую звались по имени своей знаменитой матери: «сыновья Гуннхильд» («Сага о Ньяле», гл. III–VI; см. также в «Саге об Эгиле»), а король Дании Свейн в середине XI в. по второму имени был Эстридсен: хотя его отец и был из высшей знати, но мать Эстрид приходилась родной племянницей (или сестрой) самому королю Кнуту Великому!

«Неполный брак» и вынужденный брак

Наряду с обычными браками, которые совершались регулярно во всех слоях тогдашнего общества и рассматривались как необходимый и важный жизненный шаг, закономерный этап в вечном круге человеческого бытия, в среде скандинавов были приняты и некоторые другие формы супружества, а также возникали особые, как бы вынужденные причины заключения брака.

В обычае того времени и тех мест был так называемый неполный брак (или неполная свадьба), который заключался по соглашению и без соблюдения обрядов, в сущности за выкуп. В таких браках особенно бросается в глаза различие в правах и возможностях людей разных статусов.

О неполном браке рассказывается, в частности, в «Саге об Эгиле» (гл. VII, XII, XVII и др.). Дело было так. На многолюдном пире во время одного осеннего праздника (вероятно, ритуального характера) присутствовал бонд Хегни, владелец хутора на небольшом острове. «Он был очень богат, красив и умен, но из низкого рода, и возвысился сам» (курсив мой. — А.С.). Его дочь Хильдирид «была очень хороша собой». На пире ей выпал жребий сидеть рядом с Бьяргольвом[574], родовитым, могущественным и богатым человеком, главой округа, уже немолодым вдовцом, имевшим взрослых детей. «В тот вечер они переговорили о многом. Девушка понравилась ему».

Той же осенью Бьяргольв на своем паруснике прибыл на остров к Хегни, взяв с собой 30 человек (!). Гостей пригласили в дом, Хильдирид обнесла их брагой. Бьяргольв «подозвал к себе хозяина и сказал ему:

— Дело у меня к тебе такое: я хочу, чтобы твоя дочь поехала ко мне домой, и я справлю с ней неполную свадьбу.

Хегни не видел другого выбора, как сделать все по желанию Бьяргольва. Бьяргольв заплатил за Хильдирид большую сумму золотом, и они легли в одну постель», а затем уехали в имение Бьяргольва, где она родила хозяину двоих сыновей. Старшие дети были очень недовольны. И как только их отец умер, законные сыновья, чьи собственные дети были почти ровесниками бастардов отца, выгнали его «неполную жену» с детьми без всякого имущества, так что она вернулась в отчий дом и там растила своих сыновей. Наследники же Бьяргольва всячески демонстрировали им свое пренебрежение.

Вопрос о том, почему Бьяргольв не женился на пригожей и кроткой Хильдирид положенным образом, а обрек ее на унизительное положение в своем доме, не объясняется в саге, поскольку, как я понимаю, скандинавам он был ясен. Отгадка, думается мне, заключается в низком происхождении ее отца (о чем не случайно упоминает сага), скорее всего бывшего родом из вольноотпущенников или наемных слуг. Такой брак считался унизительным для знатного скандинава. А то, что Бьяргольв не позаботился о наследстве для Хильдирид и детей от нее, является, скорее всего, свидетельством его внезапной кончины, поскольку скандинавы своих незаконных детей тогда не забывали.

Очевидно, что на неполный брак дочери, на отказ от ее полноценного супружества и на известное для нее (да и для всей семьи) бесчестье соглашались либо под давлением со стороны значительно более могущественного, чем семья девушки, и опасного жениха, либо из-за денег, либо по обоим этим соображениям. В данном случае вопрос решился всего лишь демонстрацией силы. Жених был настолько влиятельным человеком и, к тому же, привез с собой столь значительную свиту, что, усевшись в доме Хегни, «подозвал» хозяина к себе (!) для разговора. И Хегни согласился на сделанное предложение скрепя сердце, поскольку он «не видел другого выбора»[575]. По существу, неполный брак был формой «законной» покупки свободной женщины в качестве постоянной любовницы, на время жизни хозяина или на иной срок, если бы ему захотелось ее прогнать.

По языческому обычаю отец мог бы признать детей, особенно сыновей, от неполного брака сонаследниками законных детей либо выделить им некую долю наследства, но это следовало сделать, во-первых, при своей жизни и, во-вторых, в присутствии свидетелей, о чем Бьяргольв не позаботился. Впрочем, сыновья Хильдирид оказались столь успешными, что конунг Норвегии, разъезжая в Исландии по пирам, принял их приглашение попировать у них на острове вместе со всей дружиной трое суток подряд, а позднее они стали хозяйничать на севере Норвегии, в Халаголанде, и собирать дань для конунга в Финнмарке.

В сагах встречается и еще одна форма брака — вынужденная. В той же «Саге об Эгиле» конунг приказывает своему дружиннику Эйвинду, брат которого сразил могучего викинга Торольва, жениться на его вдове Сигрид и взять все добро и детей покойного. Следуя обычаю, семья Торольва должна была объявить кровную месть семье убийцы. Конунг не хотел развязывать кровавые столкновения в среде своей дружины и избрал другой метод для того, чтобы погасить неизбежную вражду: обязал ближайшего родича убийцы[576] жениться на вдове и взять на себя воспитание детей погибшего. Эйвинд дал слово выполнить приказ-рекомендацию вождя. Он просил руки Сигрид, продемонстрировав ей при этом знаки, которые ему дал конунг в подтверждение своей воли, и Сигрид «не видела другого выхода после того, что было, как подчиниться…». Этот брак поневоле должен был, видимо, разрубить узел вражды между двумя кланами (гл. XXII); последствия его мне неизвестны. Я назвала этот брак вынужденным, поскольку, судя по формулировкам, использованным в саге, обе стороны не видели другого выхода «после того, что было, как подчиниться».

Супружеская жизнь: женщина и мужчина в браке

Супружеская жизнь, как это обычно бывает, складывалась у людей по-разному. Часто встречается формула «они жили дружно и славно». Но есть и такая реплика: «Торд мало любил жену, она не была ни красивой, ни ловкой. Главным для него было богатство, а богатств он собрал много, и хозяйство процветало»[577]. Были и браки, заключенные потому, что «не было иного выбора» или «иного выхода», но не всегда, видимо, несчастливые.

Хозяином дома был муж. Во многом положение замужней женщины в доме зависело от желания и воли мужа дать ей большую или меньшую степень свободы при распоряжении имуществом и в решении внутрисемейных дел. Несмотря на все контракты, в практической жизни все оказывалось много сложнее. Например, Хрут из «Саги о Ньяле» поручил своей жене Унн «все домашнее хозяйство, и всем это понравилось». Поэтому, когда между мужем и женой возник конфликт, все соседи приняли сторону Хрута, подчеркивая, что «Унн распоряжается всем в доме, как хочет», так что ей не на что жаловаться. Жена самого Ньяля — а они жили душа в душу, — когда берет нового работника, подчеркивает, что распоряжается «наймом людей не меньше, чем он [муж]» (гл. II, VI, XXXVI).

Жена была хозяйкой дома и, согласно уже ранним областным законам, в известном смысле как бы самым важным доверенным лицом бонда. Она смотрела за хозяйством, в отсутствие мужа вела дела полностью, держала ключи от всех помещений гарда, распоряжалась слугами, давала мужу советы. Между ней и мужем существовало очевидное и естественное разделение обязанностей при ведении домашнего хозяйства. Но и в теории, и на практике в супружеских отношениях приветствовалось, если жена была покорной мужу как самому главному распорядителю в семье и в домохозяйстве, представителю семьи на тингах и воину. В «Саге об Эйрике Рыжем» (гл. IV) имеется пример того, насколько покорной надлежит быть хорошей жене. Так, однажды во время ворожбы требовалось спеть необходимую для такого дела ритуальную песню. Ее знала лишь одна из присутствовавших женщин, но она была христианкой и сказала, что ей такие песни петь «не пристало». Однако муж настаивал, «и она сказала, что сделает, как он хочет», рискуя таким образом навлечь на себя Божий гнев.

Из того, что говорилось в этой части и в предшествующих очерках, уже ясно, что права замужней женщины были ограничены, но они имели место. Она не распоряжалась отчуждением имущества, но в ряде случаев по брачному контракту имела недвижимость «на половинных началах» с мужем. Именно на таких началах зять Снорри сына Стурлы получил хутор в приданое за его дочерью[578]. В сагах практически нет сведений о завещаниях замужних женщин: завещания исходили лишь от мужчин. Однако обычное право содержит четкие предписания о том, кто и что имеет право наследовать после замужней женщины. Родовая недвижимость вроде бы строго сохранялась в пределах рода, однако, если у человека была только дочь, его недвижимость наследовала она. В суде от имени замужней женщины обычно выступали муж, отец, брат, при их отсутствии — другой ее родич-мужчина либо уполномоченный семьей человек. Но за свои проступки женщина отвечала сама. Согласно записанному обычному праву, без согласия мужа женщина (так же как слуга или подмастерье!) могла что-либо купить без дозволения главы домохозяйства не более чем на 1 эре и даже говорить от своего имени и за своих детей, только если приказывал (дозволял?) муж. Если женщина приносила в приданое долю в родовой недвижимости, менять или отчуждать в другой форме эту собственность муж не мог без согласия ее семьи.

И хотя на практике ее властные полномочия были даже шире, чем предписывал обычай, в основном мир женщины, в котором она могла играть — и играла — значительную роль, по преимуществу определялся рамками усадьбы, семьи, детей. В обществе ее контакты осуществлялись главным образом через мужа (отца, брата, опекуна и т. д.), ее социальная роль вне гарда была ограниченной. Муж, под мундиум которого она переходила после свадьбы, представлял ее интересы в отношениях с третьими лицами. В то же время в сагах проскальзывает сведение о том, что женщина могла платить вергельд из своего имущества. С середины XIII в., судя по законам ярла Биргера, о которых упоминается в «Хронике Эрика», имущественные и личные права женщины (в частности, в Швеции) существенно расширились, хотя ее общее положение низводилось христианством на более низкий уровень.

Женщины не могли выступать свидетелем и защитником в суде, выступать на тингах, а лишь сопровождали туда отцов и мужей. Они не выполняли жреческие функции, хотя участвовали в отправлении религиозных обрядов. Если женщина наследовала религиозно-судебный округ-годорд, она была обязана передать его какому-нибудь мужчине из этого годорда[579].

Женщина имела социальный статус своего отца, а после замужества — супруга. За нарушение ее прав выплачивался штраф. Сурово наказывалось оскорбление женщины. Во время столкновений между мужчинами женщин, как правило, не трогали: воевать с женщинами считалось постыдным деянием. Хотя сами женщины частенько не упускали случая, когда было уместно и необходимо, поддержать своих мужчин и в сражении!

Положение вдов и разведенных женщин было в этом (как, впрочем, и во многих других случаях) более независимым. На практике, однако, и замужняя женщина в повседневной жизни была несравненно смелее, чем предписывал обычай.

В «Поучениях Высокого» мужчинам советуют никогда не верить «словам девы» и «тому, что говорит женщина». Однако в сагах не только девушки на выданье, но и женщины во многих случаях вынуждали женихов и мужей с собой считаться и даже позволяли себе командовать ими, унижать их, толкать на рискованные действия, побуждать к совершению кровной мести и т. д.

Молодость и первый, неудачный брак Турид, одной из дочерей Олава Павлина, а по матери — внучки скальда Эгиля Скаллагримссона, описаны в «Саге о людях из Лососьей Долины» (гл. XXX). А в «Саге о битве на Пустоши» (гл. XXVI), где речь идет о событиях рубежа X–XI вв. (сама битва произошла в 1014 г.), рассказывается дальнейшая история Турид: эта женщина, вздорная, злобная и неумная, стала женой славного Торбьёрна, которого она ни во что не ставила. Когда однажды во время трапезы она брякнула на стол чан чуть ли не с помоями, за что муж начал ее колотить, Турид принялась громогласно поносить его на чем свет стоит и даже швырнула в него недозрелым сыром. Все это расстроило Торбьёрна до такой степени, что он заплакал и ему стало чудиться, будто их дом разрушился и все они оказались заваленными землей[580]. Несчастный муж, который, кстати, умел слагать стихи, прочитал о своем горе вису[581]. В другой висе (№ 4) из этой саги повествуется о том, как Турид подстрекала сына Барди отомстить за смерть старшего брата Халля; как вместе с мясом кинула на стол три камня и, окончательно придя в бешенство, грубо ругала сына, крича, что если он не отомстит за брата, то будет «выродком».

Конечно, муж далеко не всегда спускал жене грубость и даже шалость, если в ней проявлялось неуважение к нему. В «Пряди о Снэбьёрне Борове и Халльгерд», события которой относятся к середине X в., описан случай, скорее всего, неординарный. Муж и жена, оба происходившие из знатных родов, поженились и жили не любя друг друга. Когда однажды муж собрался в торговое плавание, жена вместо того, чтобы приготовить все необходимое для совместной поездки, села на постель и принялась молча расчесывать волосы, а «на неоднократные призывы мужа» не отзывалась. Рассвирепев, муж намотал ее волосы себе на руку, но она все равно не встала. Тогда он отрубил ей голову, вышел из дома и уехал. Вира за такое преступление не бралась: платили только жизнью за жизнь[582], так что начались длительные и сложные распри, в которые было вовлечено много исландцев. Эта жуткая история описана в висах, которые приписывались скальдам Халльбьёрну Оддсону и Стюрбьёрну. Там, в оправдание случившегося, от имени жестокого мужа говорится, что его «жжет (режет) горе в сердце», но, как выясняется из этих стихов, не потому, что он убил жену, а из-за того, что его «одетая в лён» жена делала из него «дурака»[583].

Все же, как свидетельствуют многие саги, мужчины считались с мнением своих жен, спрашивали их совета — и не только в том, что касалось повседневных домашних дел.

Также очевидно, что женщины в сагах хотя и не играли такой же публичной общественной роли, как мужчины, поскольку их жизнь в основном ограничивалась домохозяйством и детьми, но нрав у них был далеко не кроткий. Крутой характер, властность, ум, множество умений, выносливость, трудолюбие, расчетливость, нередко склонность к интригам и острый язык[584] позволяли женщине многое решать в своей судьбе, в жизни гарда, а подчас играть роль и за пределами своего дома. Так, дочь Олава Павлина и жена местного хёвдинга Торбьёрг Толстая, умная и властная хозяйка Озерного Фьорда, была «женщина недюжинная и большой мудрости». Когда ее муж Вермунд бывал в отъезде, она «распоряжалась в округе и заправляла всеми делами (курсив мой. — А.С.)… Люди учтиво ее приветствовали». Вполне обычным было, что Торбьёрг верхом, «в крашеной одежде», в сопровождении двоих людей ехала к «летовью», видимо, чтобы проверить скот на пастбище. Авторитет Торбьёрг был столь велик, что ей удалось спасти объявленного вне закона Греттира от самосуда и виселицы (позднее он сложил в честь ее стихи)[585]. Муж очень уважал Торбьёрг и во всем советовался с ней[586].

Женщина могла отомстить обидчику сама или послать слугу, чтобы тот, например, убил неверного зятя[587]. Женщины сплошь и рядом участвовали в совершении кровной мести не только тем, что упорно подталкивали к ней своих мужей, сыновей, братьев и других родичей, но и принимая личное участие в подобных актах. Чего стоит хотя бы месть Сигню за братьев и отца, когда она во имя ее свершения пожертвовала собственными сыновьями![588] У конунга Ингъяльда, который обманул обещаниями мира, а затем убил двенадцать малых конунгов, в результате став королем большей части Швеции, была дочь Аса, похожая нравом на отца. Она была выдана замуж за Гудреда, конунга Сконе («Сканей») и была виновна в том, что «Гудред убил Хальвдана, своего брата… и была виной также в смерти Гудреда, своего мужа»[589]. Торбьёрг («Сага о Хёрди и островитянах», гл. XXXVIII) пыталась зарезать своего нелюбимого мужа Индриди, мстя за брата. При этом факты мести мужу за отца или брата, равно как и мести брату за мужа, как мне представляется, можно объяснить не столько обычаями матриархата или патриархата, а скорее теми чувствами, которые испытывала женщина к мужу при выходе замуж и во время семейной жизни с ним.

Женщина подчас была решительнее мужа. Одна из таких женщин в конце концов ушла от робкого мужа, которого не могла уважать[590]. Мнение женщины имело вес не только в семье, но и в отношениях с другими семьями и разными людьми (Гудрун из «Саги о людях из Лососьей Долины», Халльгерд и Хильдигунн из «Саги о Ньяле», дочь Олава Павлина Торбьёрг и др.).

Жесткие, умные, деловитые и хозяйственные, смелые и коварные женщины саг высоко ценились мужчинами, которые далеко не всегда рисковали обижать их. В любви такие женщины саг были упорными и верными и, хотя бывали вынуждены терпеть неверность мужчин, вряд ли искренне прощали их и, во всяком случае, всегда помнили о своем унижении.

Известно, что женщины саг нередко брали в руки оружие, защищая семейную честь и помогая своим мужчинам. Так, жена Гисли Ауд и его приемная дочь Гудрид сражались вместе с ним в его последнем бою, вооружившись дубинками; другая отважная женщина, Тордис, бросилась с мечом на убийцу брата («Сага о Гисли», гл. XXXIV и XXXVII). И такие примеры можно приводить и дальше, так что скандинавские женщины отличались не только решительностью, но и воинственностью. Саги о древних временах сохранили память о том, что, когда мужчины бились с осаждающими их врагами в поле, женщины стояли у бойниц, видимо, готовые стрелять, бросать камни и зажженные головни. Молодая девушка, прощаясь с воином, идущим на битву, который был ей дорог, заверила его: «И никогда [нападавшим] мужчинам не завоевать этот замок, хотя и некому его охранять, кроме женщин» («Сага о Хальвдане Эйстейнссоне», гл. XIX).

Когда была открыта американская земля Винланд, дочь Эйрика Фрейдис поплыла туда на корабле, снаряженном на паях с братьями и мужем, a приплыв, по неясной причине заставила мужа убить всех неродственных мужчин, при этом пять сопровождавших их женщин собственноручно зарубила секирой. Когда же навстречу приезжим вышли туземцы и скандинавы дрогнули, она не испугалась, а сама взяла в руки меч[591].

Женщины, особенно жены и матери, часто подстрекали своих мужчин к совершению кровной мести[592]. В «Саге о Гисли» (гл. XXV–XXVI и сл.) неустрашимый, могучий боец, верный брат и друг, любящий и любимый муж Гисли погибает в битве: у доблестного и славного Гисли, говорит сага, было «мало удачи». Его сестра Тордис, мстя за брата, ранит его убийцу и разводится с мужем из-за того, что тот не только не отомстил за Гисли, но вроде бы нанял его убийц. «Отныне, — говорит Тордис, — никогда она не ляжет с ним в одну постель», а затем решительно доводит развод до конца. Если Тордис взяла сторону брата против мужа, то эпическая по типу героиня Гудрун убивает не только мужа Атли, но и сыновей от него, мстя за братьев[593]. В «Саге о Хёрде и островитянах» Торбьёрг решила убить мужа, чтобы отомстить за брата, разбойника Херда, и спасти его вдову и дочь. Она была согласна помириться с мужем, если тот убьет убийцу брата и принесет ей его голову[594]. Сложное переплетение родовых отношений нередко становилось причиной разрушения супружеского союза и, как правило, по инициативе женщины.

Странно, но я не могу припомнить ни одного эпизода саг, в котором женщина выступала бы носительницей примирения, мира, несмотря на то что именно на ней держался порядок в доме, хотя бы по той причине, что мужчины часто отсутствовали. Но одно доброе дело доверялось только женщинам — это лечение израненных мужчин и, по всей вероятности, вообще больных людей. Об этом говорится во многих сагах. Как правило, лечением занимались старые женщины, многие — из бедных домов. Они же нередко и ворожили. Лечили травами, в том числе луковым отваром, который, по мнению людей саги, обладал врачующими и антиколдовскими свойствами. Лечили и другими напитками, мазями из растений, животных жиров и шерсти, желчи, растертых рогов и других костей и, конечно, заклинаниями. Процесс лечения длился порой до года и более, но тем не менее человек нередко возвращался к нормальной жизни. Своих детей и других домашних хозяйки дома и его насельники, видимо, лечили сами[595].

Развод

Судя по сагам, брак в этом мире, несмотря на частую неверность мужчин, в принципе был крепким. Хотя нам не известны все перипетии семейной жизни тысяч персонажей, что проходят через саги, но, судя по тем парам, о которых в сагах говорится хотя бы мельком, подавляющее большинство супругов проживали долгую совместную жизнь в одном или нескольких браках, деля радости и беды и как-то примиряясь с недостатками и проступками друг друга.

Вместе с тем иногда пары расходились, прибегая к разводу. Инициаторами развода были как мужья, так и, еще чаще, жены. Развод был возможен при выполнении ряда условий и процедур. Главным условием для расторжения брака было наличие у его инициатора веской причины, из-за которой дальнейшая супружеская жизнь данной пары была невозможна. Особенно убедительными должны были быть аргументы женщины.

По моим впечатлениям, чаще остальных расходились довольно молодые пары, иногда даже еще бездетные.

Мужчине развестись было проще. Например, в «Вига-Глум саге» муж не пожелал терпеть постоянные перебранки с женой: там сказано, что «из-за их разногласий Вига-Скута отослал ее [жену] в … и развелся». Т. е. в том случае обоснованием развода послужил дурной характер, несдержанность женщины. Но чаще в сагах описывается развод по инициативе жены. Уважительными причинами для развода со стороны женщины могли быть следующие: недостаток средств для существования семьи по причины нерадивости мужа; сексуальная неспособность мужчины; его грубость, особенно избиение жены; «женоподобное» поведение (что было огромным позором, потерей чести); взаимная неприязнь; отсутствие у мужа «удачи» и др.

Процедура развода в сагах достаточно подробно расписана, во всяком случае в отношении женщин. Прежде всего, на всех этапах следствия должны присутствовать свидетели. Сначала при свидетелях следовало объявить о своем решении развестись, стоя возле супружеской постели (напомним, что общая постель была свидетельством состоявшегося брака). Затем, также при свидетелях, делалось второе объявление в публичном месте: во дворе усадьбы, в любом многолюдном обществе, хотя бы и на пире. Так, однажды на свадебном пире некий мужчина, бывший там вместе с женой, «поднялся из-за стола и назвал своих свидетелей и объявил о разводе с ней» («Сага о Ньяле», гл. XXIV). Третье оповещение делалось на тинге[596]. Во всех объявлениях должна была содержаться формула разрыва фактического (сексуального) сожительства. В «Саге о Гисли» (гл. XXXVIII) «Тордис называет свидетелей и объявляет о своем разводе с Берком и говорит, что отныне никогда не ляжет с ним в одну постель».

Как можно было «организовать» доказательства, видно из истории все той же неуемной Гудрун, дочери Освивра. Выходя в первый раз замуж за славного Торвальда, но не будучи спрошенной о согласии на брак, Гудрун зато получала серьезное возмещение: по брачному договору жених обязывался покупать ей украшения такого качества и в таком количестве, каких не было ни у одной женщины ее статуса. И вот щеголиха Гудрун начала терзать мужа, непрерывно требуя от него все больше и больше дорогих украшений, постоянно настаивая на своем и упрекая его. На очередное грубое заявление жены, сопровождаемое упреками, Торвальд ответил пощечиной. Гудрун в ответ огрызнулась и пошла советоваться со своим дружком Тордом, которого она к тому времени завела. «Торд, улыбаясь, дал ей следующий совет: „Сделай ему рубашку с таким разрезом, которого достаточно для развода, и объяви, что вы разведены по этой причине“».

Итак, Гудрун сшила мужу рубаху с большим (женским) вырезом, и он, ничего не заметив, ее надел. Но надо было соблюсти процедуру. Гудрун объявила о разводе с мужем — из-за его неприличного одеяния — у супружеской постели, на пороге дома и на общем тинге у Скалы Закона, все три раза при свидетелях. Ее развели, имущество разделили[597]. Теперь дело было за Тордом. Гудрун обратила внимание любовника на то, что его жена Ауд, энергичная и хозяйственная, для удобства «ходит в штанах, застегнутых сзади, и с обмотками, спускающимися до сапожек» (?), т. е. носит одежду по-мужски. Такое явное неприличие было опять же достаточным основанием для развода, чем Торд и воспользовался. После этого они с Гудрун пышно отпраздновали свою свадьбу и зажили счастливо (гл. XXXIV–XXXV).

Мать Снорри Тордис, мстя обидчику сына, ухитрилась ударить его под столом мечом по ноге, когда он был у них в гостях. Муж побил ее за оскорбление гостя. Она же подала на развод и выиграла дело[598]. Или случай, который описан в «Саге о Битве на Пустоши» (гл. XLIII) и который издатель саги относит примерно к 1025 г.[599] Дочь Снорри Годи, гордая Ауд, и Барди, полюбив друг друга, поженились и уехали в Норвегию, где хорошо жили. Однажды утром, оставшись в горнице вдвоем, супруги стали в шутку перебрасываться подушкой, и в какой-то момент муж попридержал подушку у лица Ауд. Она в ярости схватила камень и швырнула его в мужа. В тот же день Барди привел свидетелей и объявил о разводе с ней, поскольку он не желает терпеть унижений ни от нее, ни от кого-либо другого. Развелись, разделили имущество. Ауд вышла замуж за другого знатного человека — Сигурда сына Торира Собаки (Торир был известен тем, что именно он убил в битве 1030 г. св. Олава). А уважаемый и храбрый Барди уехал «в Гардарики», где вступил в варяжскую дружину, совершил много подвигов и погиб, сражаясь.

Причиной или поводом для развода могло быть также нежелание одного из супругов лечь в одну постель со своим мужем или женой, т. е. невыполнение супружеских обязанностей. Об этом следовало объявить, как обычно, трижды и при свидетелях: около супружеской постели, вне дома и на тинге. Если был виноват муж, то после развода отец вернувшейся домой жены забирал ее приданое (ср.: «Сага о Гисли», гл. IX). Именно так в конце концов развелась с мужем и Унн, жена Хрута, которого «приворожила» мать норвежского конунга Гуннхильд («Сага о Ньяле», гл. VI, VII).

Дело в том, что Хрут в бытность дружинником норвежского конунга состоял в связи с королевой-матерью Гуннхильд. Но на родине его ждала невеста Унн, и, не желая нарушать данное слово, Хрут решил уехать к ней. На прощание Гуннхильд подарила возлюбленному золотое запястье и много муки (которой всегда не хватало в Исландии). Но одновременно предупредила о том, что предстоящее его супружество с оставшейся на родине обрученной невестой не будет счастливым. В саге явно намекается, что Гуннхильд «сглазила» будущий брак Хрута. Во время свадьбы невеста была печальной, то есть сага опять намекает — теперь на то, что невесту томили недобрые предчувствия. После свадьбы, получив сполна все приданое, супруги уехали на запад. Вернувшись в свое имение, Хрут поручил жене все хозяйство. Но в результате любовного приворота, сделанного Гуннхильд, как супруги ни старались, их дела в постели не ладились. Унн долго стеснялась обнародовать свои интимные проблемы. Но все же пожаловалась отцу на то, что хотя ее муж нормальный мужчина, но, как он ни пытается, «не может иметь утехи со мной». Отец посоветовал ей развестись, соблюдая все правила «в согласии с законом», т. е. обычным правом. Дождавшись отъезда мужа на тинг, Унн призвала свидетелей и объявила, что у них с мужем нет супружеских отношений. Но все вокруг говорили, что Унн грех жаловаться на мужа, поскольку он предоставил ей ведать всеми делами в гарде, так что развестись ей удалось не сразу. В конце концов обиженная супруга, обвинив мужа в невыполнении супружеских обязанностей, проделала все необходимые процедуры, и на всеисландском тинге-альтинге ее отец как ходатай по делу дочери «пошел на Скалу Закона и объявил о ее разводе с Хрутом». В конце концов Унн уехала к отцу[600].

В «Саге об исландцах» (гл. 3) упоминается о разводе, который произошел вроде бы из-за нелюбви супругов. Разведенный муж затем женился на другой разведенной женщине и получил в этом браке такое «большое богатство», что «сделался хёвдингом». Это замечание наводит на предположение, что нелюбовь мужа к первой жене могла происходить из желания вступить в более выгодный брак.

Иногда развод происходил из-за конфликта между мужем и братом женщины, причем она могла принимать сторону как одного, так и другого; возможно, здесь играли роль родовые или семейные отношения и традиции, в которых она была воспитана. Но возможно, что свою роль здесь играли и ее отношения с мужем. Известен случай, когда разлад в доме достиг такого уровня, что жена, затевая развод, выбросила всю одежду мужа в выгребную яму, так что ему нечего было надеть[601]. Скорее всего, у женщины был плохой характер. Дурной характер, грубость одного из супругов нередко была причиной развода. Выше мы уже столкнулись с эпизодом, когда муж заплакал из-за грубости жены. Женская грубость и нетерпимость проявлялись и в королевской семье. Так, Эйрик Победоносный (конец X — начало XI в.) вынужден был развестись с женой Сигрид Гордой, не вынеся ее вздорного характера. Чтобы она согласилась на разъезд (983 г.), он отдал ей в управление весь Гауталанд (Гёталанд). Позднее она не ужилась и с сыном. А свое прозвище эта дама, убежденная язычница, получила потому, что сожгла в доме сразу нескольких претендентов на ее руку — «малых конунгов», чтобы отучить подобных мелких людишек претендовать на ее руку[602].

Наконец, развод мог быть следствием супружеской измены, причем не только жены, но и мужа, — в том случае, конечно, если измену могли предать гласности с помощью свидетелей. Согласно обычному праву, при доказанной измене жены с ней разводились, не возвращая приданого. Если изменял муж (конечно, не с зависимыми женщинами), жена имела право после развода забрать свое приданое[603].

Таким образом, инициаторами развода могли в равной мере выступать и муж и жена, но инициатива жен прослеживается чаще. При этом в сагах разведенная женщина редко остается вне брака — только если сама этого желает. Женщины в мире саг, как говорится, были в цене. Возможно, они чаще умирали, особенно в результате родов. А в той же «Саге о Гисли» (гл. XVIII) вдова вышла замуж, будучи беременной от погибшего мужа, и родившегося ребенка по обычаю назвала именем отца. Мужчины в те героические века погибали часто; но похоже, чаще, пусть и не в боях и плаваниях, погибали женщины. Так что два-три брака в жизни персонажей саг не были редкостью.

Развод обычно затрудняли сложности с разделом имущества. Такие сложности возникали при каждом разводе, как и при многих вступлениях в наследство. О первом случае — длительной тяжбе из-за раздела имущества разошедшихся супругов — повествует «Сага о Ньяле» (гл. VIII). Об этом разводе говорилось выше, тогда тяжбу выиграл Мёрд, отец Унн, против Хрута, от которого она ушла. Но уже после развода дочери Мёрд начал новую тяжбу против Хрута, на сей раз из-за приданого дочери. Он назвал своих свидетелей и предъявил иск на 600 локтей (примерно 300 м) сукна. Хрут отказывался платить и был в своем праве, так как жена или ее родственники могли требовать назад приданое лишь в том случае, если бы инициатива развода исходила от мужа. Однако согласно тому же обычному праву женщина частично сохраняла права на свое приданое вплоть до появления детей, а детей у Унн и Хрута не было. Мёрд вынес свои притязания на суд тинга четверти, который предложил решить дело поединком. Но Мёрд отказался биться с Хрутом и проиграл тяжбу. Все было бы намного проще, если бы при помолвке составили четкий брачный контракт, рассчитанный, в числе прочего, на раздел имущества супругов при разводе или иных осложнениях в их жизни. В данном случае контракт, видимо, либо отсутствовал, либо не был серьезно продуман.

В балладах (с XIII в.) встречаются описания таких порядков, при которых потерявшая невинность невеста может рассчитывать только на положение наложницы, а неверную жену муж может закопать живьем (!) в землю. Никаких намеков на такие обычаи в сагах нет.

Наложничество как система: к проблеме семьи в мире саги