Предложения командующего единодушно поддержали все присутствовавшие. Генерал Пуркаев хмурил свои густые нависшие брови и лишь изредка одобрительно кивал. Но когда Кирпонос умолк, потирая лоб ладонью, словно припоминая, все ли он сказал, начальник штаба не выдержал.

— Ну а как же с доукомплектованием дивизий корпусов второго эшелона до полного штата? — спросил он командующего. — Ведь случись что сейчас, и корпуса не смогут вывести значительную часть артиллерии — нет тракторов, транспортом многие дивизии обеспечены далеко не полностью, не на чем будет подвезти боеприпасы. Да и людей не хватает…

Михаил Петрович медленно достал расческу, привычными движениями тщательно пригладил зачесанные назад темные волосы, так же медленно положил расческу в нагрудный карман кителя.

— Это вопрос государственной политики, — сказал он. — Мы с вами должны понять, что Москва, принимая все меры для укрепления обороноспособности западных границ, вместе с тем старается не дать Гитлеру ни малейшего повода для провокаций против нашей страны. А чтобы доукомплектовать людьми наши дивизии и корпуса до полного штата, обеспечить их недостающим парком тракторов, автомашин и другими средствами из народного хозяйства, потребуется провести частичную мобилизацию, которую в приграничном военном округе почти невозможно скрыть от гитлеровской разведки. Вряд ли руководство сможет пойти на такие меры.

— Правильно и разумно! — горячо поддержал Вашугин. — В таком серьезном деле нужна осторожность и осторожность!

— Ну ладно, нельзя так нельзя, — не успокаивался Пуркаев, — но давайте хотя бы вернем артиллерийские полки и саперные батальоны с окружных полигонов в дивизии.

С этим согласились все.

Военный совет в тот день принял очень важные решения, стремясь повысить боевую готовность войск округа на случай военного конфликта. Но были у нас недочеты, которые невозможно было исправить никакими экстренными мерами. Об этом шла речь на очередном заседании Военного совета.

Советские люди моего поколения, особенно те, кому довелось служить в Красной Армии и Флоте, никогда не забудут тех титанических усилий, которые в годы первых пятилеток прилагали Коммунистическая партия, правительство, весь народ, чтобы повысить боевую мощь Вооруженных Сил страны.

В результате успешного выполнения первых двух пятилеток невиданного развития достигла наша индустрия. Это дало возможность ускорить техническое оснащение армии и флота. Достаточно вспомнить, что с 1929 по 1941 год количество стволов легкой, средней и тяжелой артиллерии увеличилось в семь, а противотанковой — в девятнадцать раз. С 1934 по 1939 год численность танковых войск увеличилась в два с половиной раза. Количество самолетов с 1930 по 1939 год возросло в шесть с половиной раз. К 1941 году наш Военно-Морской Флот получил около 500 новых кораблей различного назначения. Все это значительно подняло боевую мощь наших Вооруженных Сил.

Однако напряженность международной обстановки, угроза империалистической агрессии побуждали советский народ непрерывно увеличивать численность армии. С января 1939 по июнь 1941 года она возросла почти в два с половиной раза! Формировалось 125 стрелковых дивизий и множество соединений и частей других родов войск. Несмотря на возросшие возможности нашей промышленности, она не поспевала за стремительным ростом Вооруженных Сил. В войсках ощущалась нехватка вооружения, боевой техники, транспортных средств и средств связи.

Возьмем наш Киевский Особый военный округ. Читатель уже убедился, что значительная часть его войск накануне войны состояла из новых формирований. К ним можно отнести все восемь механизированных корпусов, формирование которых началось в 1940 году и, естественно, еще не завершилось, пять моторизованных артиллерийских противотанковых бригад и ряд других артиллерийских частей, а также и несколько стрелковых дивизий (четыре из них к началу войны насчитывали лишь по 2–2, 5 тысячи человек).

Не хватало вооружения и техники. Не хватало личного состава. Не так-то просто было изъять из стремительно растущего народного хозяйства миллионы рабочих рук. Еще труднее было с командными кадрами. Партия и правительство делали все возможное для решения этой проблемы. С 1939 по 1940 год из запаса было призвано 174 тысячи командиров. Вдвое увеличилось число слушателей военных академий. Только в 1940 году было сформировано 42 новых военных училища для подготовки командного состава Сухопутных войск и Военно-Воздушных Сил. Численность курсантов с 36 тысяч человек была доведена до 168 тысяч. Все военные училища перешли с трехгодичного на двухгодичный срок обучения. Наряду с этим были организованы многочисленные курсы младших лейтенантов. Все это, безусловно, восполнило к началу войны некомплект в рядах командного состава, но далеко не полностью.

Помнится, только в войсках нашего округа к маю 1941 года недоставало более 30 тысяч человек командного и технического состава. Большие надежды в 1941 году, как я уже говорил, мы возлагали на майский выпуск военных училищ. Но молодые лейтенанты попали в части всего за несколько дней до начала войны и, конечно, не успели освоиться, изучить своих подчиненных. Успокаивало то, что большое число командиров должно было прибыть к нам из запаса сразу же после объявления мобилизации.

Наиболее сложной проблемой являлось оснащение войск всеми видами вооружения, особенно новыми типами танков, самолетов и артиллерийских систем. Центральный Комитет партии и правительство уделяли много внимания этому вопросу. Создавались первоклассные образцы военной техники. Именно тогда были запущены в серийное производство замечательные самолеты «миги», «яки», «илы», непревзойденные средние танки Т-34, тяжелые танки КВ и многие другие виды вооружения. Это был величайший трудовой подвиг рабочих, ученых и инженеров. И все же промышленность не успевала удовлетворять потребности войск в боевой технике. Нам приходилось мириться с тем, что у нас многого не хватает, и надеяться на растущие с каждым месяцем поступления вооружения.

В начале войны частенько можно было слышать критику в адрес высших военных органов, конструкторов и руководителей оборонной промышленности за их кажущееся отставание в создании новых видов боевой техники. Так могли говорить люди, имевшие очень смутное представление об истинном положении вещей.

Создание новых типов сложного вооружения, организация их серийного производства и массовое освоение в войсках — дело чрезвычайно сложное, оно требует больших усилий, а главное — времени.

Участникам Великой Отечественной войны хорошо известны великолепные боевые качества танка Т-34. Равного ему не было в мире на протяжении всей второй мировой войны. Но давайте проследим, какой трудный путь прошли наши конструкторы, прежде чем завершили работу над этой прекрасной машиной и запустили ее в серийное производство.

С 1932 по 1939 год промышленность поставляла армии главным образом танки Т-26, БТ‑7, Т-28. Основными боевыми качествами этих машин считались высокая подвижность и огневая мощь. Но в связи с развитием в немецкой армии специальной противотанковой артиллерии встал вопрос об усилении брони наших танков. В 1938–1939 годах в конструкторских бюро и на танкодромах шла напряженнейшая работа над новым 18-тонным колесно-гусеничным танком А‑20. Машина оказалась перспективной, но имела слабое вооружение. Конструкторы М. И. Кошкин и А. А. Морозов продолжали работу и вскоре выпустили за ворота завода танк А‑32, вооруженный 76-миллиметровой пушкой и двумя пулеметами. Главный Военный Совет в августе 1939 года остановился на этом танке, но потребовал от конструкторов дальнейшего совершенствования ходовой части и усиления броневой защиты. Конструкторы выполнили и это требование. И вот наконец в результате напряженной работы родился танк Т-34 — шедевр танкостроения того времени. В начале 1940 года все испытания были завершены и танк был запущен в серийное производство. До конца года промышленность уже выдала 115 этих замечательных машин, а к началу войны прибавила к ним еще свыше тысячи.

С такой же энергией велась разработка впоследствии прославившихся боевых самолетов.

К сожалению, для полного оснащения армии новыми видами танков, самолетов и их практического освоения не хватило времени. Еще бы год-два!..

А пока в войсках нашего округа самолеты последних марок составляли лишь 15 процентов авиационного парка. Такое положение было и с танками. Дело осложнялось еще тем, что с переходом к выпуску новой техники промышленность резко сократила производство запасных частей к старым машинам. Поэтому, когда те при усиленной эксплуатации выходили из строя, ремонтировать их было нечем. Не удивительно, что в первые же месяцы войны танки и самолеты старых марок сравнительно быстро растаяли.

По боевой готовности среди войск нашего округа лучшими были стрелковые корпуса и дивизии, которые входили в состав войск прикрытия границы. Значительно хуже были укомплектованы и вооружены дивизии стрелковых корпусов, располагавшихся в глубине территории округа, по существу составлявших его второй оперативный эшелон. Наибольшую озабоченность у командования округа вызывал некомплект в артиллерийско-минометном и некоторых видах стрелкового вооружения. Особенно он чувствовался во вновь формировавшихся частях и соединениях. Не хватало минометов и зенитных орудий, крупнокалиберных и ручных пулеметов, автоматов.

И совсем плохо было с бронетанковыми войсками округа. Для укомплектования формировавшихся с 1940 года механизированных корпусов прежде всего использовались личный состав, вооружение и боевые машины ранее существовавших отдельных танковых и механизированных бригад и отдельных танковых батальонов стрелковых дивизий. К началу войны ни один из мехкорпусов не завершил формирования.

Из всех имевшихся в округе бронетанковых войск наиболее подготовленными к ведению боевых действий были 4-й и 8-й механизированные корпуса, в которые в первую очередь направлялись поступавшие с начала 1941 года танки КВ и Т-34. Но и в этих корпусах недоставало боевых машин, артиллерийско-стрелкового вооружения и других технических средств. Их дивизии располагали лишь половиной положенного количества новых танков. Из-за недостатка времени обученность и боевая сколоченность экипажей пока еще не достигли нужного уровня.

Несколько позже начал свое формирование 15-й механизированный корпус. Его боевая готовность к началу войны была намного ниже, чем первых двух корпусов. Наиболее укомплектованной здесь была 10-я танковая дивизия, насчитывавшая в своем составе до сотни КВ и Т-34. 37-я танковая дивизия имела в строю всего лишь 32 новых средних танка и один КВ. Весь остальной парк состоял из устаревших машин типа БТ-7 и Т-26. Экипажи только еще начинали осваивать новые танки. А 212-я моторизованная дивизия этого корпуса, по существу, лишь называлась таковой, так как не имела автомашин не только для личного состава, но и для перевозки тяжелого вооружения, боеприпасов и горючего. В ее артиллерии средств тяги хватало лишь на один дивизион, да и то без тылов. В корпусном артиллерийском полку имелось всего пять тракторов, которыми можно было поднять только одну батарею. Остальные орудия могли двинуться с места только после поступления машин из народного хозяйства, то есть после объявления мобилизации. В еще более трудном положении находился мотоциклетный полк этого корпуса. Командным составом он был укомплектован только на одну треть. Рядовой состав пополнялся необученными призывниками.

Остальные механизированные корпуса приступили к формированию еще позже, и положение в них было совсем тяжелым. Весь их танковый парк состоял из устаревших, преимущественно учебно-боевых машин, израсходовавших большую часть моторесурсов. В связи с тем что эти танки были уже сняты с производства, запасные части для них почти не поступали, и каждая серьезная поломка означала, как правило, безвозвратный выход машины из строя. Предполагалось, что на этих машинах личный состав будет пока тренироваться до поступления КВ и Т-34.

Как видите, механизированные корпуса, находившиеся в стадии раннего формирования, не могли считаться полностью готовыми к боевым действиям.

Во всех наземных войсках нашего округа больным местом были транспортные средства. Имелось не более 25–30 процентов нужного количества автомобилей и тракторов. Даже в дивизиях, находившихся у границы, их не хватало. В подавляющем большинстве мехкорпусов пехота, считавшаяся моторизованной, могла передвигаться только пешим порядком, а значительная часть дивизионной и корпусной артиллерии оказывалась неподвижной из-за отсутствия средств тяги.

Объяснялось это просто. Наша страна еще не была столь богатой, чтобы полностью обеспечить быстрорастущую армию автомашинами и тракторами. Считалось, что войска получат их в первые же дни мобилизации. Каждая дивизия знала, откуда, с каких предприятий и учреждений должна была поступить эта техника.

В этом отношении фашистская армия обладала неоспоримым преимуществом. Она была полностью отмобилизована, на нее работала вся экономика Германии, уже давно переведенная на военные рельсы, а также экономика порабощенных фашистами стран Европы. В ее распоряжении оказалось огромное количество боевой техники армий оккупированных стран. К тому же немецко-фашистская армия уже вела военные действия в Европе и в ходе их успела приобрести основательный боевой опыт. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что гитлеровцы сумели испытать свое вооружение на полях сражений и наладить массовое производство наиболее усовершенствованных образцов.

Мы понимали, что в случае нападения фашистской Германии на нашу страну нам нелегко будет отразить натиск и драться придется в невероятно трудных условиях.

ПОСЛЕДНИЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ

Не прошло и суток после обсуждения на Военном совете новых мер по повышению боевой готовности войск, как поступила телеграмма из Москвы. Генеральный штаб запрашивал: на каком основании части укрепрайонов получили приказ занять предполье? Такие действия могут, дескать, спровоцировать немцев на вооруженное столкновение. Предписывалось это распоряжение немедленно отменить.

Телеграмма огорчила командующего. Ведь это была его инициатива, а теперь он должен отменить ранее отданный приказ.

А из войск поступали новые тревожные сообщения.

Мой старый сослуживец по коннице генерал Д. С. Писаревский, начальник штаба 5-й армии, прилетел в Киев. Его без промедления заслушали Кирпонос, Вашугин и Пуркаев. Писаревский доложил, что немцы с каждым днем усиливают свою группировку. Особенно настораживает то, что фашисты начали убирать все инженерные заграждения, установленные на границе. Сейчас они лихорадочно накапливают снаряды и авиабомбы, причем складывают их прямо на грунт, значит, не рассчитывают на долгое хранение. Нападения можно ждать с минуты на минуту. А наши войска пока находятся на местах постоянного квартирования. Для того чтобы занять подготовленные вдоль границы оборонительные позиции, понадобится минимум день, а то и два. А даст ли нам противник столько времени? Свой доклад об обстановке начальник штаба армии закончил вопросом: не пора ли объявить боевую тревогу войскам прикрытия госграницы?

Кирпонос нахмурился, сказал, что всецело разделяет опасения командования армии. На границе действительно неспокойно, и Военный совет округа примет все зависящие от него меры. Но объявлять боевую тревогу сейчас нельзя, однако надо серьезно подумать о том, чтобы дивизии первого эшелона армии подтянуть поближе к государственному рубежу. В заключение командующий высказал уверенность, что в Москве все знают и в нужный момент нас предупредят, дадут команду. Пока, видимо, такой момент еще не настал.

Но мы понимали, что этот момент близится. В тот же день поступило донесение начальника штаба 26-й армии И. С. Варенникова. Полковник докладывал: «Немцы подготавливают исходное положение для наступления».

В Москве, безусловно, обстановку по ту сторону границы знали лучше нас, и наше высшее военное командование приняло меры. 15 июня мы получили приказ начать с 17 июня выдвижение всех пяти стрелковых корпусов второго эшелона к границе. У нас уже все было подготовлено к этому: мы еще в начале мая по распоряжению Москвы провели значительную работу — заготовили директивы корпусам, провели рекогносцировку маршрутов движения и районов сосредоточения. Теперь оставалось лишь дать команду исполнителям. Мы не замедлили это сделать.

На подготовку к форсированному марш-маневру корпусам давалось от двух до трех суток. Часть дивизий должна была выступить вечером 17 июня, остальные — на сутки позднее. Они забирали с собой все необходимое для боевых действий. В целях скрытности двигаться войска должны были только ночью. Всего им понадобится от восьми до двенадцати ночных переходов.

План был разработан детально. 31-й стрелковый корпус из района Коростеня к утру 28 июня должен был подойти к границе вблизи Ковеля. Штабу корпуса до 22 июня надлежало оставаться на месте. 36-й стрелковый корпус должен был занять приграничный район Дубно, Козин, Кременец к утру 27 июня; 37-му стрелковому корпусу уже к утру 25 июня нужно было сосредоточиться в районе Перемышляны, Брезжаны, Дунаюв; 55-му стрелковому корпусу (без одной дивизии, остававшейся на месте) предписывалось выйти к границе 26 июня, 49-му — к 30 июня.

Чтобы гитлеровцы не заметили наших перемещений, районы сосредоточения корпусов были выбраны не у самой границы, а в нескольких суточных переходах восточное.

Для контроля за организацией марша Военный совет потребовал послать в каждую дивизию представителей оперативного отдела штаба армии. Но их просто не хватило бы, поэтому пришлось привлечь офицеров и из других отделов.

Работы нам все прибавлялось. Мы вносили необходимые изменения в планы прикрытия границы, готовили карты по основным операционным направлениям, описание маршрутов, изучали и обобщали корпусные и армейские рекогносцировочные материалы. А тут еще прием и размещение двух армий, переброска корпусов к границе…

Все это вынудило повторить генералу Пуркаеву мою давнишнюю просьбу об увеличении состава оперативного отдела. Присутствовавший во время разговора генерал Антонов покачал головой:

— Эх, Иван Христофорович, где там увеличивать. Говорят, Генеральному штабу приказано в двухнедельный срок наметить новое сокращение штатов центрального и окружных аппаратов на двадцать процентов… Так что и ты прикинь, с кем тебе расставаться.

— Где этот приказ? — раздраженно спросил Пуркаев.

— Сегодня или завтра мы его получим, — спокойно ответил наш специалист «по организации и мобилизации».

— Вот когда получим, тогда и будем думать. — Помолчав, Пуркаев добавил: — А оперативный отдел я не позволю сокращать. Ищите единицы за счет других отделов.

— Есть, Максим Алексеевич, — охотно согласился Антонов.

Оставалось радоваться, что хоть сокращать-то начальник штаба запретил… (Приказ этот мы так и не успели выполнить: началась война. И мне впоследствии стало казаться, что просто не могло быть такого приказа за неделю до начала боев. Работая над этой книгой, я решил проверить, не подвела ли меня память. Оказалось, что приказ все-таки был).

Как только директивы о выдвижении корпусов к границе дошли до исполнителей, посыпались вопросы и просьбы.

Первым позвонил Пуркаеву командир 55-го стрелкового корпуса. Он спросил, как быть с теми подразделениями, которые находятся на сборах по подготовке парашютистов, и посылать ли, как предусмотрено планом» туда же еще три батальона.

Пуркаев переговорил с командующим и только после этого сказал мне:

— Сообщите командиру корпуса: все отсутствующие подразделения немедленно вернуть и больше на сборы не отсылать ни одного батальона.

Впоследствии я узнал, что находившиеся на сборах подразделения так и не успели к началу войны возвратиться в свой корпус.

Телефон у начальника штаба не переставал звонить: одни просили вернуть в корпус части, взятые командованием на выполнение различных заданий, другие — ускорить возвращение артиллерии с полигона, третьи — пополнить транспорт. Все наши учебные, хозяйственные и строительные планы были рассчитаны на мирное время. Сейчас надо было срочно вносить коренные поправки. Но не все мы могли сделать без разрешения Москвы.

В эти тревожные июньские дни мне особенно запомнилась одна встреча. С головой погрузившись в работу, я и не заметил, как кто-то зашел в мой кабинет.

— Здравствуй, товарищ полковник! — услышал я вдруг звучный веселый голос.

Оторвав взгляд от карты, увидел перед собой своего старого знакомого. Это был генерал-лейтенант Иван Степанович Конев. Впервые судьба свела нас еще в 1927 году, в гурзуфском санатории, где мы довольно близко познакомились. Мой новый товарищ отличался прямолинейным характером и остроумием. Он много читал, уделяя этому каждую свободную минуту.

Много говорили мы с ним тогда о волновавших нас проблемах армейской жизни. В результате этих бесед у меня создалось об Иване Степановиче мнение как об оригинально и творчески мыслящем командире, который был не только большим знатоком тактики, но и хорошим методистом боевой подготовки войск. Я подметил у Конева какое-то особое умение различать в развитии военного дела ростки нового, прогрессивного. Все шаблонное вызывало в нем крайнее раздражение, и тут уж даже дружеское расположение не спасало от резкой критики.

Мы как-то легко подружились. Этому способствовало, конечно, и то, что наши служебные интересы во многом совпадали: оба тогда командовали полками.

Несколько лет спустя мы встретились в стенах Академии имени М. В. Фрунзе. Хотя я учился на основном факультете, а он — на особом, мы находили время для дружеской беседы. После учебы наши пути снова разошлись. Я с интересом следил за быстрым продвижением Ивана Степановича по службе и искренне радовался его успехам. Накануне войны он уже командовал войсками Северо-Кавказского военного округа, основная часть которых и составила нашу новую, 19-ю армию. Конев был назначен командующим этой армией. Но я совсем не ожидал, что так скоро увижу его здесь, в Киеве.

Поговорить хотелось о многом, но оба были очень заняты. Иван Степанович попросил ознакомить его с обстановкой, сложившейся в округе. Я пригласил полковника Бондарева. Он рассказал о положении по ту сторону границы, я — все, что мне было известно о состоянии и дислокации войск округа. Конев остался доволен.

— Ну спасибо, что просветили! — сказал он. — Теперь можно и в свою армию ехать.

Голос его звучал по-прежнему бодро. Он протянул на прощание руку:

— Всего наилучшего, Иван Христофорович. До встречи.

Не думали мы тогда, что следующая наша встреча будет не скоро: я со штабом округа выеду в Тарнополь, а Ивана Степановича с его армией перебросят на Западный фронт.

Наш замечательный артиллерист Николай Дмитриевич Яковлев уехал в Москву принимать руководство делами Главного артиллерийского управления. На его место в середине июня прибыл генерал-лейтенант Михаил Артемьевич Парсегов. У нас его знали немногие. Генерал Кирпонос и корпусной комиссар Вашугин были знакомы с ним по совместной службе в войсках Ленинградского военного округа. Мне довелось в начале тридцатых годов вместе с Парсеговым, молодым в то время командиром артиллерийского полка, учиться в Военной академии имени М. В. Фрунзе. После этого мы не виделись.

Жизненный путь этого сорокадвухлетнего генерал-лейтенанта был удивительно похож на жизненный путь большинства крупных военачальников Красной Армии. Парсегов родился в крестьянской семье в Нагорном Карабахе, подростком пошел работать на хлопкоочистительный завод в городе Андижане, девятнадцати лет связал свою судьбу с большевиками, в гражданскую воевал в Средней Азии. «Университеты» свои он прошел в Красной Армии. Цепкий ум и редкая память помогли ему стать хорошим артиллеристом. К тридцати годам Парсегов уже командовал дивизионом, а затем артиллерийским полком. Потом — общевойсковая академия, после нее снова артиллерийский полк, а вскоре — стремительный взлет: его назначают начальником артиллерии Ленинградского военного округа. Во время событий на Карельском перешейке Михаил Артемьевич возглавил артиллерию 7-й армии, после опять вернулся в округ, а оттуда — в Москву на пост генерал-инспектора артиллерии Красной Армии. Три года на высших должностях в артиллерии дали Парсегову много. Это уже был командир с широким оперативным кругозором, смелый и быстрый в решениях.

Утром 19 июня я докладывал Пуркаеву сведения о движении наших корпусов к приграничной зоне, когда в кабинете появился Парсегов со своим начальником штаба и начальником артиллерийского снабжения. Чинная тишина кабинета Пуркаева сразу нарушилась. Худощавый, стройный, очень подвижный, Парсегов с порога громко и весело поздоровался с хмурым нашим начальником, подошел к нему, резко и энергично потряс его руку. Затем он стремительно приблизился ко мне, быстро протянул свою маленькую бронзовую от загара руку. Карие глаза светились улыбкой.

— Здравствуй, Иван Христофорович! Вот и снова судьба свела нас…

Не выпуская мою ладонь из своих цепких пальцев. Парсегов, обернувшись к начальнику штаба, воскликнул:

— Смотри, товарищ Пуркаев: земляка, понимаешь, встретил! Вот не ожидал!

С размаху, словно в седло, опустился в кресло, аккуратно поправил золотую звездочку на груди (звание Героя Советского Союза он получил за боевые подвиги при прорыве линии Маннергейма), разгладил маленькие темные усики:

— Ну, какие вопросы к нам?

В течение всей этой оживленной сцены с лица Пуркаева не сходило присущее ему выражение олимпийского спокойствия и холодной вежливости. Неторопливо и сухо начал он излагать суть дела: стрелковые корпуса, выдвигавшиеся к границе, из-за недостатка транспорта везли с собой крайне ограниченное количество боеприпасов. Как пополнить запасы?

Парсегов воскликнул:

— Карту!

Начальник штаба артиллерии протянул сложенный лист. Парсегов быстро развернул его, некоторое время внимательно разглядывал, хмуря тонкие черные брови и безмолвно шевеля губами, поднял голову:

— Основные наши артиллерийские склады размещаются на линии, куда следуют войска. С выходом корпусов в назначенные районы они получат боеприпасы.

— Командующий округом считает, что желательно не менее половины боевого комплекта артвыстрелов подвезти еще до прихода корпусов, — заметил Пуркаев.

Парсегов вопросительно посмотрел на начальника артиллерийского снабжения.

— Постараемся, — сказал тот.

— Не постараемся, а выполним, — твердо заверил Парсегов.

— И еще, — сказал в заключение Пуркаев, — большая просьба к вам, товарищ Парсегов, лично проследить за тем, чтобы вся материальная часть артиллерии, оставшаяся сейчас на постоянных квартирах из-за отсутствия средств тяги, в ближайшее время была переброшена в корпуса. Для этой цели мы выделим в качестве тягачей оставшиеся автомашины из окружного автомобильного полка. Если не хватит, то остальное нужно немедленно перебрасывать по железным дорогам.

— Хорошо. Сделаем! — столь же решительно заявил начальник артиллерии. И так же стремительно, как и вошел, он покинул кабинет, а его громкий, резкий, с восточным акцентом голос некоторое время еще доносился из коридора.

Забегая вперед, должен сказать, что Парсегов выполнил свое обещание: быстро организовал подвоз боеприпасов в намеченные районы сосредоточения стрелковых корпусов.

Нарастал поток тревожных донесений из армий. Среди запросов, полученных 19 июня, мне запомнилась телеграмма нового командующего 12-й армией генерала Понеделина. Он спрашивал, в каких случаях зенитная артиллерия может открыть огонь, если немецкие самолеты вторгнутся в наше воздушное пространство.

Генерал Кирпонос приказал начальнику штаба ответить так:

«Огонь можно открывать:

а) если будет дано особое распоряжение Военного совета округа;

б) при объявлении мобилизации;

в) при вводе в действие плана прикрытия, если при этом не будет особого запрещения;

г) Военному совету 12-й армии известно, что мы огонь зенитной артиллерией по немецким самолетам в мирное время не ведем».

Этот ответ — еще одно убедительное доказательство, что советская сторона всячески старалась избежать вооруженного конфликта, не дать гитлеровцам малейшего повода для нарушения договора о ненападении, хотя и предпринимала все более решительные меры на тот случай, если конфликта избежать не удастся.

В то же утро из Москвы поступила телеграмма Г. К. Жукова о том, что Народный комиссар обороны приказал создать фронтовое управление и к 22 июня перебросить его в Тарнополь. Предписывалось сохранить это «в строжайшей тайне, о чем предупредить личный состав штаба округа».

У нас уже все было продумано заранее. По нашим расчетам, все фронтовое управление перевезти автотранспортом было не только трудно, но и слишком заметно. Поэтому было решено использовать и железную дорогу. Командующий округом приказал железнодорожный эшелон отправить из Киева вечером 20 июня, а основную штабную автоколонну — в первой половине следующего дня.

— А как насчет войск? — спросил я у начальника штаба.