Другая Сторона

– Что-то не так? – взглянул на нее, на мгновенье отрываясь от дороги.

– Такая светлая ткань… Пятна очень заметны.

Дмитрий нахмурился.

– Пятна? – торопливо осмотрел себя, вновь возвращаясь к лицу женщины. – О чем Вы?

Будто воочию: пунцовые маки на таком же светлом полотне, расцветающие быстрее, чем удается сделать вдох: один за другим сквозь дождь и слезы – ослепительно яркие.

– Ни о чем… У Вас пиджак… очень маркий… для осени.

Мужчина тихо уточнил:

– Поэтому Вы носите черное?

Интересно, ему уже пришлось раскаяться, что связался с такой ненормальной, как она? Саша отвернулась к окну, неожиданно чувствуя, что дышать стало немного легче. – Я люблю черный цвет. И простите, что лезу не в свое дело.

Он ничего не ответил, и женщина только сейчас заметила, что машина остановилась.

– Приехали.

Маленький офис с абсолютно неговорящим названием. Чем онзанимается? Хотя … ей-то что до того? Секретарша – крупная, грузноватая женщина неопределенного возраста – напомнила Саше первую учительницу. Неожиданно: в голове стойко отпечатался шаблон длинноногой блондинки на этом месте. Или не блондинки, но кого-то более привлекательного и молодого. Мужчина не переставал удивлять.

– Александра Николаевна, чай, кофе?

Она даже не сразу поняла, что обращаются к ней: так никто никогда не называл. Сама распорядилась, а теперь чувствует себя еще больше не в своей тарелке.

– Ничего не нужно, благодарю. Давайте займемся бумагами, у меня мало времени.

Тексты оказались сложными, но вполне понятными. И более трудные попадались за время практики. Она справится. Привычный текст договора, подписи, уточнение нюансов – все, словно на автомате. И никак не отделаться от странной тревоги. Скорее бы увидеть Дашку.

– Могу Вас подвезти.

На машине можно было добраться до сада всего за несколько минут, и предложение в первое мгновенье показалось даже соблазнительным. Это ей-то, семь лет даже близко не подходящей к автомобилям! Но одновременно пришла другая мысль, заставившая не просто похолодеть: задохнуться леденящим ужасом, как когда-то в полупустой больничной палате, где было невозможно никуда скрыться от ее ожившего кошмара.

– Я сейчас вернусь…

Выскочила на улицу, негнущимися пальцами набирая номер.

– Забери Дашу. Я не смогу. Пожалуйста. Сейчас. Быстрее.

Впервые за долгое время его голос нисколько не успокоил.

– Сашуня, что случилось? Где ты?

– Не важно. Я приеду, скоро. Увези Дашку.

Она нажала на отбой, разворачиваясь к двери и встречаясь с явно озадаченным взглядом нового знакомого.

– С Вами все хорошо? – его хрипота тупой болью запульсировала в голове.

«Совершенно неважно, что со мной. Главное, чтобы она была в безопасности». Саша заставила себя улыбнуться.

– Вы предлагали меня подвезти? Буду очень признательна. Мне очень нужно на другой конец города.

ГЛАВА 3

Это был ее любимый запах – тонкий, неописуемый оттенок упоительной нежности, прозрачным облаком окутывающий волосы дочки – мягкие шелковые колечки, так приятно щекочущие лицо.

– Золотко мое… – притянула к себе на колени, вдыхая родной аромат. Сразу стало легче: Дашка, как маленькое солнышко, всегда разгоняла тьму в ее жизни, стоило лишь взглянуть в драгоценные глазенки, переполненные такой бесхитростной детской любовью. – Как вы добрались домой?

– Хорошо добрались. Только папа сапожки резиновые забыл взять, и я по лужам совсем чуть-чуть походила. А еще мы киндер купили, а там мишутка красивый такой… Я тебе сейчас покажу!

Выудила из кармашка крошечного пластмассового медвежонка, наверняка, уже далеко не первого в своей огромной коллекции.

– Нравится? Хочешь, тебе подарю?

– Хочу! – сжала в руке теплую от маленькой ладошки фигурку. – Спасибо, Дашунька.

Девочка довольно кивнула и умчалась в детскую: соскучилась за день по своим игрушкам. Саша подняла глаза на мужа: теперь объяснений не избежать.

– Прости, что сорвала твою встречу.

Он покачал головой.

– Терпеть не могу, когда ты извиняешься. Это никому из нас не нужно, Саш. А вот объяснения я бы с удовольствием послушал.

Вздохнула с горечью: если бы сама понимала! Что ему объяснить? Собственный безотчетный страх?

Рассказ вышел путанным, но Павел не слишком удивился: привык. Лишь нахмурился, когда она упомянула о случившемся на кладбище.

– Жаль, что меня не было рядом. Тогда посторонним не пришлось бы тебя утешать.

– Ты же не можешь всегда быть рядом, Паш. Да и я собиралась побыть там одна. Кто же знал, что появятся зрители… Когда мы потом поехали в его офис, хотела поговорить об этом, но так и не смогла…

Муж присел перед ней на колени, заглядывая в лицо.

– Погоди-погоди. ЧТО вы сделали?

– Поехали к нему в офис.

– На чем???

Осознав причину его озадаченности, сползла на пол, вплотную, уткнулась лбом в отчего-то вздымающуюся грудь.

– Нельзя же всю жизнь бояться, Пашка…

– Я говорил тебе об этом семь лет.

Жалобно кивнула.

– Ну вот, до меня дошло… наконец-то. Ты злишься?

Мужчина даже растерялся от такого вопроса.

– С чего мне злиться, Сашунь? Я в шоке, что ты решилась на это. Но рад, очень. Уже отчаялся дождаться подобного.

Немного помолчав, спросил:.

– Все-таки не понимаю, почему ты решила, что этот человек представляет опасность. Тем более для Даши?

Она снова ощутила липкий, удушающий страх.

– Таких совпадений просто не бывает. Сначала оказывается на кладбище, почти рядом со мной, потом – в фирме, где я работаю. Ты веришь, что это случайность?

На этот раз Павел задумался надолго. Молчал, перебирая влажные пряди еще не просохших от дождя волос, потом скользнул костяшками пальцев по щеке, погладил, ободряя.

– Саша, послушай меня. Просто послушай, родная. Какой смысл мстить мертвому?

– Я не понимаю…

Подобрался еще ближе, укутывая ее в плед, пеленая, как маленького ребенка. Склонился к самому уху.

– Все, что случилось тогда… это было сделано с намерением наказать его. Уничтожить до того, как это произошло буквально. Зацепить через самое дорогое.

– Я не…

– Дослушай. У них получилось, и ты это прекрасно знаешь. Думаю, он не раз пожалел, что не умер раньше.

– Зачем. Ты. Это. Говоришь… – не спрашивала, просто выбила эти слова из собственного горла, чувствуя как опять щипят глаза.

– Сашка, им больше некому причинять боль. И незачем. Даше ничего не грозит. Я понимаю, что ты боишься, но у этого страха нет оснований. Ты им не нужна, иначе они бы давно тебя достали. Так что просто расслабься. Я знаю, что это звучит по-дурацки, но все-таки… Саш… – он помолчал, а потом тихо-тихо проговорил: – Ты ведь сильная девочка. Ты обязательно сможешь…

Внезапно вышел из комнаты, но уже мгновенье спустя вернулся, протягивая ей толстый блокнот.

– Давно хотел сказать, но все ждал подходящего момента. Я знаю, как тебе больно обо всем вспоминать, но… сделай это. Вот здесь.

Распахнул обложку, указывая на пока еще абсолютно белые страницы.

Саша грустно усмехнулась.

– Хочешь опробовать очередной терапевтический прием? Сколько уже было их, а?

– Тебе нужно ВСЕ рассказать. Не о том, что случилось, – что ты чувствовала. Мысли, ощущения. С самого начала. Выплесни это, Саш, если не на меня, то на бумагу.

– А потом мы ее сожжем и обо всем забудем?

Муж проигнорировал неудачную шутку.

– А потом посмотрим… Сделай так, ладно? Я ведь не часто прошу о чем-то… Не обязательно писать прямо сейчас, но… – он вздохнул, – не откладывай надолго. Время уходит.

Ночью дождь наконец-то стих, но на по-прежнему пасмурном небе не видно было ни одной звезды. Темно-серая мгла слишком сильно напоминала собственную внутренность, словно в зеркале. Спасало лишь теплое дыхание дочки, уткнувшейся ей в плечо. Саша тихонько погладила нежную щечку и осторожно выбралась из постели. Погасила ночник, задвинула шторы, заставляя комнату полностью погрузиться в темноту: Дашка, в отличие от нее, спала без света гораздо крепче.

Блокнот так и лежал в гостиной на журнальном столике, там, где Павел его оставил. Будто ждал. Время на самом деле уходит, и ей нужно справиться. Не ради себя – ради Дащи. И если эта писанина хоть что-то изменит, она готова рискнуть. Как когда-то.

Наша семья была обычной. Банальное такое, сухое слово – среднестатической, но точнее сказать невозможно. Все, как в большинстве таких же семей: переполненные заботами будни, праздники, к которым начинали готовиться задолго, чтобы потом пережить в одно мгновенье. И не сказать вроде, что постоянно ощущали нехватку средств, но всякий раз, прося родителей о новой игрушке, я выслушивала длинную умную лекцию о том, как тяжело жить на свете и как трудно достается заработок. Старалась понять, и чаще всего это выходило: я видела, сколько времени проводит на работе отец, чтобы принести в дом продукты на ужин, как напрягается мама, торгуясь с продавцами на рынке за каждую лишнюю копейку.

Другую жизнь я знала лишь по книгам, которые читала запоем. Тонула в историях о фантастической любви, мечтала, что все описанное случится со мной, что в собственной семье вечерами наспех прикрытые двери будут скрывать жаркий, взволнованный шепот, а не плохо сдерживаемую ругань из-за очередной разбитой чашки.

Мама посмеивалась: наивная вера в то, что где-то есть человек, предназначенный именно для меня, казалась ей нелепой. Она часто повторяла: так бывает только в сказках, красивых лишь на бумаге, а реальная жизнь совсем иная. Надо ценить то, что есть, не мечтая о несбыточном. Удовлетворяться малым, той самой синицей, которая сама просится в руки и не слишком-то торопится улететь. Мои почерпнутые из книг аксиомы вряд ли могли соперничать с этим жизненным опытом. Оставалось лишь смотреть, скрывая непонимание и тоску, как старательно она пытается оттереть след от чужой помады на вороте отцовской рубашки, как улыбается мужу одними губами, отводя в сторону глаза.

В другую судьбу мама не верила, а я не хотела даже думать о том, что и меня ждет подобное. Выискивала в глади зеркала что-то необычное, пытаясь рассмотреть в собственных чертах хотя бы намек на то, где найти вожделенное счастье. Но в моей внешности не было ничего особенного. Глаза как глаза, нос, губы, вроде бы красивые волосы… Все слишком обыкновенно, а в комплексе с не самой модной и не новой одеждой картинка была так себе. Как раз для той же реальности, в которой жила моя мать и которую прочили для меня.

Но мои глаза и сердце всегда любили спорить. Пусть я ничем не отличаюсь от сотен других девчонок, но вдруг однажды все переменится и птица счастья перестанет быть наивной выдумкой? Особенно, если ей указать дорогу? И я училась, так старательно, как только могла, предпочитая скучные учебники прогулкам с друзьями. В то время как мои одноклассницы изучали заманчивую любовную науку, я пыталась связать в сознании иностранные слова, учась даже думать на других языках. Была более чем прилежной ученицей, понимая, что это – единственный путь в тот мир, который меня привлекал. Нет, не к деньгам, хотя и они не были бы лишними, – к жизни, в которой можно уважать себя, не унижаясь перед окружающими, достойно реализовывать собственные силы, уставать не от тяжелых сумок, которые некому помочь донести, а от работы, приносящей удовлетворение. И ни о чем не жалеть.

Учеба в школе сменилась университетскими буднями и усилившимся одиночеством. Я не растеряла своих подруг, но наши интересы пересекались все реже. Я продолжала ждать чего-то волшебного, неповторимого, предназначенного для меня одной, в то время как они советовали наслаждаться тем, что предлагал каждый новый день. Стоило ли стремиться к сказке, которая, возможно, и не придет никогда, вместо того, чтобы впитать в себя все радости жизни?

Мама всерьез обиделась, когда я отказалась идти работать в тот же магазин, где она уже множество лет занимала место кассира. Директор любезно предложил для меня вакантное место, искренне удивившись возражениям.

Старый друг семьи, он нередко бывал у нас в доме, позволяя самому себе давать мне наставления.

– Переводчик? Заграничные поездки? Сашка, ты в своем уме? Или надеешься подцепить богатого старикана-муженька да остаться его вдовушкой? Такое я еще могу понять…

Хотя для этого не обязательно изучать язык… Могу рассказать, какие знания от тебя потребуются…

Мать всегда шикала на него в подобные моменты, но было очевидно, что она в принципе с ним согласна. Мои намерения казались близким чем-то запредельным, совершенно неразумным и нелогичным.

Но я не мечтала о браке… таком. Боялась почти до физической дрожи омертвения в отношениях, равнодушной сытости и неизменно следовавшего за ней опустошения. Вечные ценности, от одного упоминания которых замирало сердце, окружающим казались лишь набором пустых звуков. Физическая нищета странным образом переплеталась с нищетой в разуме, и пугала меня безмерно. Хотелось бежать прочь, только бы не уподобиться тому, что обволакивало со всех сторон.

Почему-то казалось, что вожделенная мною жизнь не прячется под прилавком супермаркета, в котором я отказалась работать. И в прокуренной проходной отцовского завода она никак не могла заваляться. Я грезила иным миром, где бы не было ставшей обыденностью лжи и пустоты, но находился тот, кто любил бы меня. Кого сама могла бы любить до умопомрачения, не боясь, что однажды этот человек окажется способным на предательство. Я бы жила для него, подарила бы все то, что стремилась взрастить в своей душе, умения, способности, все достижения посвятила бы ему. Нам. Нашим детям. Миру, который мы бы разделили друг с другом, даже если бы цена, заплаченная за такую жизнь, оказалась слишком высокой.

Но мои мечты никак не хотели сбываться. Без опыта и рекомендаций даже красный диплом не стал пропуском в мир, к которому я стремилась. На серьезную работу меня не брали, а краткосрочные проекты позволяли зарабатывать только на самое необходимое, всякий раз встречая неодобрительный взгляд родителей, по-прежнему считавших, что мне следует пойти по проторенной ими дорожке, а не пробиваться к непонятно для чего нужной самореализации.

На бирже труда, куда я устроилась спустя почти год безуспешных попыток найти постоянную работу, тоже не предлагали ничего стоящего. Надменная, сухощавая женщина неопределенного возраста, занимающаяся распределением вакансий, с каждой новой встречей позволяла себе все больше снисходительной дерзости в мой адрес.

– Деточка, ты же должна понимать, что без опыта никому и даром не нужна, будь хоть семи пядей во лбу! Работа переводчика слишком престижна, чтобы брать на это место вчерашнюю школьницу, которая и подать-то себя толком не может.

Она откровенно намекала на несовершенства моей внешности, будто стараясь зацепить побольнее, указывая то на простоту прически, то на недостаточно модную одежду. На языке просто закипали слова в свою защиту, намерения поставить ее на место, но я слишком хорошо понимала, что тогда никаких вакантных предложений не видать. Хотя их и так не было… Все, что дама рекомендовала, выглядело не слишком завуалированной попыткой избавиться от моей настойчивости: заведомо бесперспективные варианты, используемые лишь для отвода глаз.

В тот день все повторилось по уже ставшей привычной схеме: мне выдали несколько адресов, где, скорее всего, переводчик не требовался вообще или был необходим один раз в полгода. Стало обидно почти до слез: ведь пришлось ехать на биржу через весь город после звонка о якобы перспективном варианте. Я уже приготовилась выплеснуть наконец-то накопившееся негодование, но меня опередили.

Дверь распахнулась, пропуская в кабинет человека, которого точно не остановила бы ни очередь в коридоре, ни занятость инспектора. Я никогда не уважала тех, кто не привык считаться с мнением других, но здесь было что-то иное: он имел право войти вот так: без стука и приглашения. Слишком хорошо знал, чего хочет. И ждать не собирался.