За рекой, в тени деревьев

Теперь мы почитаем стойкость изношенных рычагов, которые не выходят из строя, хотя давно имеют на это право".

– Причалили, господин полковник, – сказал Джексон.

– Конечно, причалили! А что нам еще делать? Ну-ка, прыгайте, а я расплачусь с этим гонщиком. Повернувшись к лодочнику, он спросил:

– С меня ведь три с половиной тысячи, а?

– Так точно, полковник.

– Насчет списанного «Виллиса» я не забуду. Получайте и купите своей лошадке овса.

Швейцар, который брал у Джексона чемоданы, засмеялся:

– Нет такого ветеринара, который возьмется вылечить его лошадь.

– Но она еще бегает! – сказал лодочник.

– А вот призов на скачках уже не берет. Как поживаете, полковник?

– Лучше не бывает. А как члены Ордена?

– Все в порядке.

– Хорошо, – сказал полковник. – Пойду повидаюсь с Гроссмейстером.

– Он вас ждет.

– Ждать мы его заставлять не можем. Джексон, пройдите в холл с этим джентльменом и попросите меня отметить. Позаботьтесь, чтобы сержанту дали комнату, – сказал он швейцару. – Мы только на одну ночь.

– Вас спрашивал барон Альварито.

– Я увижусь с ним у «Гарри».

– Хорошо, господин полковник.

– А где Гроссмейстер?

– Сейчас я его разыщу.

– Скажите, что я буду в баре.

ГЛАВА 7

Бар «Гритти» был сразу за холлом, хотя холл, подумал полковник, неподходящее слово для зала с таким благородством пропорций. Кажется, Джотто дал определение круга? Нет, это один математик. Из анекдотов о Джотто ему нравился вот какой: «Это так просто!» – сказал художник, начертив безукоризненный круг. Кто и где, черт побери, ему это рассказывал?

– Добрый вечер, Тайный Советник, – сказал он бармену; тот был только кандидатом в члены Ордена, но полковнику не хотелось его обижать. – Чем могу служить?

– Выпейте рюмочку, полковник.

Полковник поглядел через окна и стеклянную дверь на Большой канал. Он увидел высокий черный столб, к которому причаливают гондолы, и отсвет вечернего зимнего солнца на беспокойной от ветра воде. На той стороне стоял старинный дворец, а по каналу двигалась деревянная баржа, черная и широкая, разводя тупым носом волну, хотя ветер был попутный.

– Дайте мне сухого мартини, – сказал полковник. – Большую рюмку.

Тут вошел Гроссмейстер. На нем был фрак, как и положено метрдотелю. Он был по-настоящему, по-человечески красив – изнутри: улыбка его шла от самого сердца или от того, что зовут душой человека, а потом весело и открыто выходила на поверхность, то есть освещала лицо.

Лицо у него было лукавое, с длинным прямым носом, как у всех уроженцев этой части Венето, с добрыми, веселыми, правдивыми глазами и седыми волосами, приличествующими его возрасту, – он был на два года старше полковника.

Он подошел с сердечной улыбкой, хотя и с видом заговорщика – ведь у них было немало общих тайн, – и протянул свою руку, большую, сильную руку с длинными пальцами, холеную, как и подобало человеку в такой должности, а полковник протянул ему свою, дважды простреленную и чуть-чуть скрюченную. Так встретились два старожила Венето, двое мужчин, два брата из рода человеческого – единственного клуба, в который тот и другой платили взносы, братья в своей любви к этой древней стране, издавна бывшей яблоком раздора, но победоносной даже в поражении, к стране, которую оба они защищали мальчишками.

Короткое рукопожатие, только чтобы ощутить близость и радость встречи; потом метрдотель сказал:

– Здравствуйте, полковник.

– Здравствуйте, Gran Maestro,[16] – сказал полковник.

Полковник пригласил Gran Maestro выпить с ним рюмочку за компанию; метрдотель ответил, что он на работе. Пить на работе не полагается, да и запрещено.

– Ну их к разэтакой матери с их запрещениями, – сказал полковник.

– Само собой, – сказал Gran Maestro, – но обязанности свои надо выполнять, правила у нас разумные, их надо выполнять, особенно мне, раз я должен подавать пример.

– Но вы же все-таки Gran Maestro! – сказал полковник.

– Ну что ж, дайте мне рюмочку «Carpano punto e mezzo»[17], – сказал Gran Maestro бармену, который все еще не был принят в Орден по какой-то пустяковой, неясной и скрытой причине. – Я выпью за Ordine[18].

Так, нарушая порядки и правила поведения старшего по званию, который должен служить примером, Gran Maestro и полковник опрокинули по рюмке. Они не торопились, и Gran Maestro был спокоен. Опрокинули по рюмке, и все тут.

– А теперь давайте обсудим дела Ордена, – сказал полковник. – Как, сессия у нас секретная?

– Да, – сказал Gran Maestro. – Я объявляю ее секретной.

– Давайте, – сказал полковник.

Орден, чистейший плод их фантазии, был основан во время бесед Gran Maestro с полковником. Он назывался El Orden Militar, Noble у Espirituoso de los Caballeros de Brusadelli.[19] И полковник, и метрдотель говорили по-испански, а поскольку, если вы хотите основать Орден, этот язык самый подходящий, они им и воспользовались, присвоив своему Ордену имя известного миланского спекулянта-миллиардера, уклонявшегося от уплаты налогов; на бракоразводном процессе, во время спора из-за раздела имущества, он публично обвинил молодую жену в том, что своим необычайно страстным темпераментом она довела его до умственного расстройства.

– Gran Maestro, что слышно о нашем патроне, благословенно имя его? – спросил полковник.

– Ничего. Он что-то в последнее время притих.

– Должно быть, думает.

– Должно быть.

– Видно, придумывает новые и еще более выдающиеся подлости.

– Вероятно. Он мне ничего не сообщал.

– Но на него можно положиться.

– До последнего вздоха. Потом пусть черти жарят его в аду, а мы будем благословлять его память.

– Джорджо, – сказал полковник, – принеси Gran Maestro еще рюмку карпано.

– Если это приказ, – сказал Gran Maestro, – мне остается только повиноваться. Они чокнулись.

– Джексон! – крикнул полковник. – В этом городе вы гость. Харчи бесплатные, только счет подпишите. Будьте завтра в одиннадцать ноль-ноль в холле, а до тех пор чтоб глаза мои вас не видели, но смотрите, как бы с вами чего не стряслось. Деньги у вас есть?

– Да, господин полковник, – сказал Джексон и подумал: старый хрыч и вправду рехнулся. Чем орать во все горло, мог бы меня подозвать вежливо.

– Убирайтесь с глаз долой, – повторил полковник.

Джексон стоял перед ним, вытянувшись в струнку.

– Вы мне надоели, вы все хлопочете и не умеете жить в свое удовольствие! Господи боже мой, поживите вы хоть день в свое удовольствие.

– Слушаюсь, господин полковник.

– Вы поняли, что я сказал?

– Да, господин полковник.

– Повторите.

– Рональду Джексону, личный номер сто тысяч шестьсот семьдесят восемь, явиться в холл гостиницы «Гритти» в одиннадцать ноль-ноль, завтра, числа не помню, а до тех пор не показываться полковнику на глаза и жить, как вздумается, в свое удовольствие.

– Простите, Джексон, – сказал полковник. – Я просто дерьмо.

– Разрешите возразить, господин полковник? – сказал Джексон.

– Спасибо, Джексон, – сказал полковник. – Может, я и не дерьмо. Хорошо, если вы правы. А теперь сматывайтесь. Комнату вам уже дали или должны дать, и харчи вам тут обеспечены. Постарайтесь пожить в свое удовольствие.

– Слушаюсь, господин полковник, – сказал Джексон.

Когда он ушел, Gran Maestro спросил:

– Что он за парень? Из породы мрачных американцев?

– Да, – сказал полковник. – Господи, сколько их у нас развелось.

Мрачные, добродетельные, раскормленные и недоразвитые. В том, что они недоразвиты, есть и моя вина. Но у нас попадаются и хорошие ребята.

– Вы думаете, они держались бы на Граппе, на Пасубио и на Пьяве, как мы?

– Хорошие ребята держались бы. Может, даже и лучше нас. Но, знаете, у нас в армии не ставят к стенке даже за самострел.

– Господи! – сказал Gran Maestro.

И он, и полковник, – оба знавали людей, которые ни за что не хотели умирать, забывая о том, что тот, кто умрет в четверг, уже не должен умирать в пятницу; они помнили, как один солдат привязывал мешок с песком к ноге другого, чтобы не осталось пороховых ожогов, и стрелял в товарища с такой дистанции, с какой, по его расчетам, мог попасть в голень, не задев кости, а потом разика два палил в воздух, изображая перестрелку. Да, оба они это знали, и в память о войне, а также из настоящей, хорошей ненависти ко всем, кто на ней наживается, они и основали свой Орден.

Они помнили, эти двое, любя и уважая друг друга, как бедные солдатики, ни за что не хотевшие умирать, делились друг с другом содержимым спичечного коробка, чтобы заразиться и не ходить в очередную кровавую атаку.

Они знавали и таких ребят, которые засовывали себе под мышку большие медные монеты, чтобы вызвать желтуху. И ребят побогаче, которым впрыскивали парафин под коленную чашечку, чтобы им вовсе не пришлось воевать.

Они знали, как применять чеснок, чтобы увильнуть от участия в атаке, знали все или почти все уловки – ведь один из них был сержантом в пехотной части, а другой лейтенантом, и оба сражались на трех ключевых участках – на Пасубио, на Граппе и на Пьяве, а уж где, как не там, стоило увиливать!

Еще раньше они прошли сквозь бессмысленную мясорубку на Изонце и на Карсте. Им было стыдно за тех, кто ее устроил, и они старались не думать о ней, об этой позорной, дурацкой затее – поскорее бы ее забыть. Правда, полковник вспоминал ее иногда, поскольку она могла послужить уроком в других войнах. Вот они и основали Орден Брусаделли, аристократический, военный и духовный, насчитывающий всего пять членов.

– Что слышно в Ордене? – спросил полковник.

– Шеф-повара ресторана «Манифик» мы произвели в командоры. В день, когда ему стукнуло пятьдесят, он трижды показал себя мужчиной. Я принял его заявление к сведению без проверки. Он никогда не лгал.

– Верно. Он никогда не лгал. Но в этом вопросе люди склонны преувеличивать.

– Я поверил ему на слово. На нем лица не было.

– А ведь бедовый был парнишка, любил девке подол задрать. Я помню.

– Anch'io.[20]

– У вас есть какие-нибудь планы работы Ордена на зиму?

– Нет, Верховный Магистр.

– А вам не кажется, что следует устроить манифестацию в честь высокочтимого Паччарди?

– Как прикажете.

– Давайте отложим этот вопрос, – сказал полковник. Он подумал и заказал еще рюмку сухого мартини.

– А не устроить ли нам в честь нашего великого патрона Брусаделли, благословенно имя его, шествие и манифестацию в каком-нибудь из исторических мест – на площади Святого Марка или у старой церкви в Торчелло?

– Сомневаюсь, чтобы в данный момент это разрешили церковные власти.

– Тогда давайте откажемся на эту зиму от публичных манифестаций и будем действовать на благо Ордена нашими собственными силами.

– По-моему, это самое разумное, – сказал Gran Maestro. – Мы перестроим свои ряды.

– Ну а вы-то сами как поживаете?

– Отвратительно, – сказал Gran Maestro. – Пониженное кровяное давление, язва желудка и долги.

– Но вы не жалуетесь на жизнь?

– Никогда, – сказал Gran Maestro. – Я очень люблю свою работу, мне приходится иметь дело с необыкновенными, прелюбопытнейшими людьми и с великим множеством бельгийцев. Они в этом году – как саранча. Прежде у нас бывало много немцев. Как это Цезарь сказал? «И храбрейшими из них были белги». Но отнюдь не самыми элегантными. Верно?

– В Брюсселе, я видел, они одеваются прилично, – сказал полковник. – Сытая, веселая столица.

– Вот бы нам повоевать в старину во Фландрии.