Браконьеры

Да, насчет «паршивца» — это уж чересчур, но времени дать ему в зубы не оказалось, потому что в ту же секунду в канцелярии зазвонил телефон — и звонил, звонил, будто разрывался. Делать нечего — служба прежде всего. Пришлось ограничиться только тем, что я подошел вплотную к «герою» и четко произнес:

— Значит, так. Говорю тебе перед всеми этими людьми, — и я указал на притихших вокруг стола мужчин. — Прежде чем я тебя выгоню, я сделаю из тебя отбивную котлету… Через два-три дня ты лично убедишься в том, какой и вправду мерзкий паршивец Боян Боров!

Он смотрит на меня зверем, просто убивает взглядом. Я медленно поворачиваюсь спиной, иду в канцелярию, чтобы влипнуть в самую идиотскую историю, какую только можно себе представить.

III

Звонит кмет[3] из Дубравца, голос у него дрожит от волнения, и он выпаливает одним духом: час назад вдруг откуда-то появились одичавшие собаки. Их так много, может быть миллион!.. Там собралась огромная страшная стая, самые разные породы, впавшие в бешенство от голода и холода, с диким воем они пронеслись по полю, обошли Дубравец и ринулись к заповеднику, первыми их почувствовали охотничьи собаки в селе, уцелевшие после весенней истребительной акции, прогавкали два-три раза да и скрылись в конуры, видели их и скотники, когда грузили из скирд сено за селом. Собаки кинулись к ним, но скотники успели набиться в кабины грузовиков, как сардины, дали полный газ и рванули к дому кмета, трясутся от страха, слова сказать не могут… Особенно тяжелое положение складывается у каракачан из Большой поймы, стая бросилась к овчарням, и там идет сейчас настоящая война — у пастухов нет оружия, стрелять нечем, забрали у них винтовки из-за чертова заповедника, они только кричат, руками и вилами размахивают, а сторожевые псы просто надрываются от лая, но высунуть нос за колючую проволоку и не пробуют…

Кмет произнес эту тираду и стал сразу пугать меня, что о подобном безобразии он немедленно доложит в город кому следует. А я ему в ответ заорал, что это безобразие вызвано не мной, а теми, кто не забил своих собак весной и пустил их «из милости» на свободу в леса и горы. Потом я попросил его немедленно собрать всех дубравецких охотников, посадить на грузовики и отправить на базу. Я напомнил ему, что Дяко сейчас находится дома и может во всем помочь. Пусть люди как следует вооружатся, возьмут побольше патронов с крупной дробью, потеплее оденутся и запасутся едой. Кмет долго увиливал, все пытался как-нибудь отвертеться от предстоящей трудной акции, но, когда я напомнил ему, что заповедник — это не имение моей бабушки, а государственное учреждение, он сдался и пообещал, что охотники через час прибудут к нам.

Я положил трубку и почувствовал, что лоб у меня весь мокрый. Быстро собрал людей из охраны, велел им садиться в джип и мчаться к каракачанам.

Туда больше пяти километров, но, если поспешить, может, они успеют разогнать стаю прежде, чем она там натворит бед. Васил слонялся по столовой, но я рявкнул на него — чтобы тоже ехал.

Следующий звонок — из города. На проводе — Генчев. Кто-то сообщил ему (кмет все-таки стукнул наверх) о стае одичавших собак, и он хотел бы знать, какие я принял меры. Я вкратце объяснил ему ситуацию, а он — как генерал в боевой обстановке — закричал в трубку:

— Надо мобилизовать побольше людей! Поднимай на ноги всех и вся, если нужно! Собак истреблять беспощадно!

Я заверил его, что через час или два мы овладеем положением, и обещал «не брать пленных». Не поняв моей иронии, шеф продолжал кричать:

— Смотри, если хоть один волос упадет с головы какого-нибудь оленя или кабана — понесешь личную ответственность! Ясно?!

Я чуть не прыснул при мысли о «волосах» кабанов и оленей (кстати, Генчев совершенно лысый), но ответил бодро, что мне все ясно, и положил трубку. На самом же деле мне было не до смеха, потому что я просто не мог представить себе, как организовать облаву с таким малым количеством людей на таком огромном пространстве, как заповедник, — ведь это тысячи гектаров диких гор, пустошей, пропастей и непроходимых лесных чащоб. В самом лучшем случае мы можем рассчитывать на тридцать с небольшим охотников из Дубравца, все больше старые болезненные люди. И, наконец, тут поднимется такой шум и гам, такая круговерть, что бедные животные разбегутся куда глаза глядят и наверняка не меньше половины ринутся за границы Предела, другие в страхе повыскакивают на оживленные дорожные магистрали, ну а потом те, кто останется в живых и успокоится, вряд ли найдут в себе силы и смелость вернуться обратно.

Беда действительно гораздо больше, чем кажется на первый взгляд, обстановка сложнее некуда, и я начинаю нервничать. То и дело выхожу на террасу и прислушиваюсь к ожесточенной канонаде, которая доносится с Большой поймы. А иногда я явственно улавливаю злобный лай и протяжный вой с разных сторон, а это значит, что большая стая рассыпалась на более мелкие и собаки уже гонят некоторых животных, попавшихся им на пути, по самому заповеднику.

Генчев звонит каждые пять минут и требует, чтобы я докладывал ему обстановку. Черт ее знает, какая она на самом деле! Поэтому, чтобы не молчать, я мелю всякую ерунду. А если я начну мяться или крутить-вертеть туда-сюда, он разозлится и явится на базу собственной персоной. А мне только этого не хватает! Мой шеф до ужаса инициативен, и, что хуже всего, у него припасены готовые решения на все случаи жизни. И никаких возражений! Даже если у тебя сто разумных доводов против, он скажет — и точка.

Наконец-то я услышал тарахтение мотора — это буксовали в снегу два грузовика с охотниками из Дубравца. Я поискал среди них кмета, но не нашел — он велел, видите ли, передать, что остается на посту и, если он понадобится, пусть ищут его в общине. Делать нечего, надо действовать, и поскорее. Разделяю прибывших на три группы: первую отсылаю на правый берег водохранилища с целью прочесать и заблокировать район Лисьих нор (за ними находится дачная зона, и вот оттуда чаще всего в заповедник проникают люди и домашний скот); вторую даю в помощь моим людям — все они растянутся в цепочку, сойдут вниз к бывшей школе и займут оборону до самого Сухого оврага; третья расположится у стены водохранилища, чтобы ни одной дикой собаки не пропустить обратно. Таким образом, им останется только один путь к отступлению — через Чистило к южным склонам горы, туда, где находятся зимние логовища муфлонов. Но о них я не тревожусь, потому что на этом свете нет собаки, дикой или домашней, которая решилась бы выгнать муфлона и преследовать его по обледенелым склонам горных перевалов.

Отсылаю одну за другой все три группы, звоню шефу домой и, зная его начальственный гонор, прошу взять руководство операцией на себя — пусть потешится. И первое, что я предлагаю ему сделать, — это связаться любым способом с селами по другую сторону Предела и предупредить их о том, что вечером или ночью одичавшие собаки окажутся у них.

Уже половина двенадцатого, и Марина второй раз приносит мне кофе. Похоже, настроение у нее переменилось после утреннего скандала. Она вертится вокруг меня и все пристает с вопросом, нет ли и для нее каких-нибудь особых заданий.

Мне ужасно хочется послать ее подальше, но я превозмогаю себя и наказываю ей ни в коем случае не спускать сегодня с цепи Гая и Розу. Еще не хватало, чтобы кто-то из этих болванов застрелил их в суматохе.

Мне не сидится на месте, как челнок мотаюсь по базе и в сотый раз жалею о том, что не пошел с какой-нибудь группой. Вдруг в какой-то момент в канцелярию, куда я снова вернулся, влетает Марина и с расширенными от страха глазами тихо говорит:

— Телефон звонит…

В первый момент я не могу понять, о чем она говорит. Вот он, телефон, передо мной, он уже целый час молчит!

— Нет, другой звонит, из школы…

Теперь и я слышу. Тихо так стрекочет в глубине коридора, как будто это не телефон, а муха жужжит на окне. Кстати, надо объяснить, что это полевой телефон и пользуются им обычно только летом, когда в бывшей школе живут косари.

Бегу к аппарату, хватаю допотопную трубку, но в ответ — глухое молчание. Настойчиво спрашиваю — кто? Кто звонит? — и чувствую, что там, на другом конце, тихо вешают трубку. На этот раз я упорно верчу ручку, но ответа никакого. Марина стоит рядом со мной, в глазах у нее — тревога.

— Кто это может быть?

— Наверное, кто-то из наших, — на всякий случай отвечаю нейтрально, хотя вовсе не уверен в этом.

— Наши пошли к Большой пойме, и потом…

— Что «потом»?

— Ключи-то у меня, как же «этот» вошел в школу?

— Как?! — Я нагибаюсь к ней и почти касаюсь носом ее лица. — Ты же сама говорила мне вечером, что Митьо разговаривал с кем-то из школы! И тогда тоже ключи были у тебя, верно?! А это значит, что у кого-то есть вторая пара ключей или этот «кто-то» нашел способ входить в здание бывшей школы, не открывая замка! Ну-ка, быстро принеси ключи!

Марина пытается остановить меня, но я бегу к себе в комнату, и через пять минут я готов к выходу. Надеваю старый рюкзак на спину, перепоясываюсь патронташем и наполняю его целиком патронами и дробью. Подумав несколько секунд, сую во внутренний карман куртки пистолет. Черт знает что может означать этот звонок из закрытого помещения школы, да и утреннее столкновение мое с Митьо заставляет меня быть начеку.

Я быстро сбегаю вниз, хватаю из рук Марины связку ключей, достаю из стенного шкафа лыжи и палки и выхожу во двор. Гай рвется с цепи и беснуется от желания идти со мной, но я стараюсь не обращать на него внимания.

Я уже встал на лыжи и двинулся, когда меня догнала Марина.

— Подожди! Подожди, слышишь?

Я остановился и с удивлением поглядел на нее.

— Я хочу спросить тебя кое о чем… — Она подняла руку и поправила ремень ружья у меня на груди. — А если… если шеф спросит о тебе, что ему сказать?

Вряд ли она хотела спросить именно об этом — так мне, во всяком случае, показалось. Но я махнул палкой.

— Скажи ему, что я пошел с другими и вернусь самое большее через два, два с половиной часа.

Мне очень хотелось задать ей один вопрос, и я в конце концов решился:

— Ты говорила кому-нибудь, что я нашел тайник в Чистило?

— Да ты что, что ты… — она испугано отпрянула назад.

— Ладно, ладно… если что-нибудь выяснится, я позвоню из школы.

Идет густой снег. Очертания старого шоссе, некогда связывавшего Зеленицы с Дубравцем, еле видны сквозь снежную пелену. Знаю, что за мной тянется глубокий лыжный след. А я люблю смотреть на него и часто оборачиваюсь, но ничего, кроме снежной круговерти, не вижу. Тороплюсь к лесу, и тут меня сразу окружает оглушающая тишина. С веток мягко срывается и падает вниз пушистая пена, где-то далеко стучит дятел, резко отзывается сорока. Все чаще вижу вокруг следы оленей и серн. Вот — а здесь через мой путь совсем недавно промчалось в панике стадо диких кабанов. И ни один след не ведет к кормушкам. Наверняка животные бежали в самую густую часть леса, чтобы найти там спасение от стаи озверелых, одичавших собак, которые бывают, пожалуй, похуже и пострашнее волков…

Холодает и темнеет, я иду все глубже в лес — и, как ни странно, все вокруг становится тихим, нетронутым, каким-то первозданным. Впрочем, зимой тут всегда так, зато летом жизнь кипит и горы дышат лихорадочно и бурно, ополоумевшие от стойкого запаха горячей лесной земли, папоротника и дикой мяты. В те дни, когда я каждую минуту ждал известия о разводе, время в долине Златиницы будто остановилось. Дни еле тащились, как усталые потные кони, к растекшемуся красному закату, а ночи падали вниз, как чернильные волны, и небо стояло так низко, что мне хотелось взобраться на Предел, протянуть руку и схватить горсть звезд…

Ночи в то ужасное лето были шалыми и всех — и людей, и животных — сводили с ума. Даже Гай, преданнейший пес, норовил схватить меня за горло, когда мы бегали с ним по берегу водохранилища. Вроде бы это была игра, но бог знает где граница между его беспредельной привязанностью ко мне и атавистической жаждой крови — ночами я со страхом замечал в его глазах зеленые языки пламени…

Чем глубже я уходил в лес, тем яснее слышал далекие голоса облавы и грохот выстрелов — ясно, это группы прочесывают заповедник и постепенно вытесняют стаю вверх к Пределу. Это неплохо — операция, кажется, удается, большинство собак будет уничтожено, остальные, даже если перевалят через гору, наверняка отдадут Богу душу по дороге. Да и не дикие же в стае животные, а так, с бору по сосенке — от огромных овчарок (я вижу по следам) до маленьких домашних козявок. На обледенелых горных склонах они будут лихорадочно царапаться обломанными коготками и падать в пропасть — от выстрелов и от бессилия. И снег станет бурым от крови.

Выстрелы то приближаются, то отдаляются снова, в нескольких местах я уже натыкаюсь на скрюченные, окоченевшие трупы собак. Завтра охотники из Дубравца уберут их всех до единого — за каждую убитую собаку дают по пять левов…

Вдруг мимо меня проносится обезумевшее от ужаса стадо осыпанных снегом вепрей во главе с огромным самцом. По нарастающему сзади них шуму я успеваю понять, что буквально в ста метрах вслед за ними несутся охотники. Только я собираюсь крикнуть им, как на поляну выскакивают огромная косматая овчарка и маленький желтый, похожий на шакаленка шпиц. Мчатся осатанелые за вепрями и меня даже не замечают. Я быстро снимаю с плеча двустволку, они улавливают мое движение, и овчарка успевает отскочить в сторону. А желтый малыш совершенно неожиданно ложится в снег, трется об него животом и жалобно скулит. Стреляю с опережающим прицелом в овчарку, она с воем переворачивается через голову, остервенело захватывает зубами собственную шерсть и захлебывается кровью. Я навожу мушку на малыша, он сидит в десяти шагах от меня, в глазах безумие, ужас и слезы. Выстрел вминает его в снег, и я вижу ясно, как от маленького его тельца летят во все стороны желтоватые космы шерсти, смешанные с дымом и струйками пара от хлынувшей крови. Снова заряжаю ружье, чтобы добить большого — он пытается отползти от страшной поляны. Две пустых гильзы летят в снег, новые патроны уже у меня в руке, и тут внезапно, как удар, меня толкает в грудь предчувствие нависшей опасности. Трудно определить точно мое ощущение в этот момент — что-то вроде гнусной пустой тошноты под ложечкой, мурашки по спине и какой-то зуд по всему телу. Резко нагибаюсь к упавшим гильзам, и именно в этот момент — внезапный и ослепляющий, как молния, — гремит выстрел…

На голову падают срезанные пулей ветки, сыплется снег. На миг мне кажется, что Старцы на Пределе соединились, что-то выкрикнули и обрушились на меня. Потом пала тишина. Такая бездонная и звонкая, что я слышу, как сзади меня с веток падает снег. Где-то быстро удаляются шаги — туп, туп, туп, как по твердой, утрамбованной тропинке. Откуда она здесь, в глухом лесу, засыпанном снегом? Что за идиотизм! Медленно, очень медленно — проходит минута или целая вечность — я прихожу в себя и понимаю, что это не шаги по твердой тропке, а кровь, бешено стучащая в виски. Кто-то стрелял в меня? Да нет, это просто невозможно! Это абсурд, в который я не могу поверить, но на плече у меня до сих пор лежит срезанная дробью ветка, и я наконец трезво и не без страха начинаю осознавать, что и сейчас представляю собой великолепную мишень. Взгляд падает на раздробленный череп желтого малыша. На миг я представил себе, что не он, а я, я лежу там с простреленной, плавающей в крови головой. Эта воображаемая картина наконец-то выводит меня из шока, я бросаюсь в сторону, чтобы скрыться за стволом ближнего дерева, забыв, что я на лыжах, они наезжают одна на другую, я падаю в снег, ружье летит из рук, и проходит довольно много времени, пока я снова подымаюсь на ноги и в руках у меня оказывается незаряженное ружье. Я оглядываюсь вокруг.

— Кто стрелял?!

Никакого ответа. Меня окружает жуткая тишина, даже большая собака притихла, не успела, бедная, добраться до кустов на краю леса.

— Кто, кто стрелял, сволочь поганая?! — ору я во все горло и совершенно прихожу в себя. Значит, так. Кто-то прятался вот там, в тех кустах, куда полезла собака. Сидел там долго, спокойно целился мне в голову, потом нажал на спуск. Но за что? Кому и чем я мешаю, чтоб вот так хладнокровно убить меня? Забыв всякую предосторожность, я бросаюсь к кустам — никого. Даже следа никакого нет, чистый снег. Зато метрах в тридцати подальше между деревьями полно самых разных следов — и людей и животных. Куда бежать, за кем гнаться?..

Еще долго мне чудятся меж стволов направленные на меня винтовки и какие-то неясные, бледные лица убийц. Делать нечего, надо, надо взять себя в руки и продолжить путь. Я поворачиваю лыжи и снова иду к школе. Стараюсь равномерно выбрасывать вперед ноги и глубоко дышать. Движение возвращает мне способность спокойно рассуждать. Ну а если это был случайный выстрел! Кто-то целился в ползущую рядом собаку, нажал на спуск и, когда сообразил, какую беду мог натворить, испугался и кинулся прочь в глубь леса. Да нет, чепуха это! Собака ползла по снегу внизу, а стреляли гораздо выше, на уровне моей головы…

Страха уже нет, меня охватила дикая злость, которая просто не дает дышать.

Дорого бы я дал, чтобы этот подлец оказался передо мной, хоть бы на миг мелькнул меж деревьев! Тогда Герасим Боров, а теперь я, его сын, так, что ли?!

Снегопад усилился. Наверно, уже и обед прошел. Наконец-то впереди мелькнуло кирпичное здание бывшей школы. Первая здравая мысль — есть ли связь между тем звонком отсюда и выстрелом? Допустим, кто-то хотел свести со мною счеты и решил сначала позвонить, а потом, когда я рвану сюда, чтобы выяснить, в чем дело, засесть у тропинки и спокойно ждать моего приближения… Могло такое быть? Вполне. И главное, эта подлая тварь правильно предугадала события. А теперь поди разберись, кто из тридцати охотников, и плюс мои люди, кто из них топтался здесь? Вокруг полно следов, они переплетаются и ведут во все стороны, а через некоторое время и их не будет видно, все скроет глубокий снег, который сыплет, не переставая ни на секунду.

Я быстро приближаюсь к школе, стараясь избегать открытых мест. Странно — уже издалека вижу, что замок на входной двери висит как ни в чем не бывало. Марина твердит, что единственный ключ от школы у нее, но теперь, после всего случившегося, я не верю ей. Ключи могут быть и у Митьо, и у Васила, и еще бог знает у кого. Снимаю лыжи, тихо прохожу вдоль стены и наконец вижу то, что и ожидал увидеть: окна закрыты на толстые деревянные ставни, под ними нетронутый снег, но к одному из них — угловому — ведут следы… Три гвоздя, на которых крепится здесь ставень, вынуты, створки свободно раскрываются. Отодвигаю их в стороны и сую голову вовнутрь. Передо мной темный, пахнущий сыростью и мышами коридор. Я наконец-то могу расслабиться, потому что уверен: внутри уже никого нет. Я пытаюсь пойти по следу, он полузасыпан снегом, но еще различим. «Человек» (если убийцу можно назвать так) вышел из леса, пробрался в школу и вернулся обратно в лес. Следы оставлены резиновыми цервулями или сапогами, а такую обувь носит каждый сельчанин в Дубравце. На расстоянии метров пятидесяти от школы, уже в лесу, следы теряются на широкой, плотно утрамбованной тропинке. Здесь, скорее всего, побывала группа, посланная к Большой пойме, — она возвратилась и прошла к южной части водохранилища, чтобы и там прочистить лес.

Смысла нет идти дальше. Я возвращаюсь обратно, открываю замок, висящий на дверях школы, и вхожу в единственную обитаемую во время косьбы комнату. Тут некогда была учительская, и еще сохранились высокие шкафы с какими-то старыми бумагами, стол, залитый чернилами, и узкая кушетка с провисшими пружинами. Мне не хочется немедленно возвращаться на базу, я устал и озяб, хорошо бы хоть час побыть в покое и одиночестве. В комнате собачий холод, я засовываю в печку какие-то старые газеты, разламываю полусгнившие дощечки, издавна валяющиеся вокруг, и отправляю их туда же. Через минуту в печурке полыхает огонь. Я сажусь на продавленную кушетку, закуриваю, впадаю в какое-то странное забытье — ни о чем не думаю, ничего не чувствую… И вдруг меня будто кто-то бьет в грудь — это звонит телефон: на проводе Марина.

— Боян, это ты?! Сейчас к тебе прибежит Гай!

— Гай?! Я же говорил тебе, черт подери, чтобы ты ни в коем случае не спускала его! Эти дубравецкие оболтусы запросто могут застрелить его!

— Да я и не спускала его, — стала оправдываться Марина. — Но некоторое время назад он начал так жалобно скулить, а потом так рванул ремешок, что порвал его и понесся к тебе…

— Когда это было?

— Минут пятнадцать назад… Погоди, тут Дяко хочет с тобой поговорить…

— Боян, шеф телефон разрывает, тебя ищет! Говорит, случилось что-то очень страшное, но я не понял, что именно. Он велел мне найти тебя и за две минуты доставить на базу.

— Значит, за две минуты, так?! Тогда заводи вертолет и лети сюда!

— Именно это я и собираюсь сделать — сейчас оседлаю джип и приеду за тобой!

— А наши вернулись уже с Большой поймы?

— Часть группы вернулась, но я велел им обойти все кормушки по берегам Златиницы.

— Хорошо. Жду тебя.

Я погасил печку, собрался выйти наружу. И тут слышу, как Гай скребется за дверью и скулит. Стоило мне открыть двери — и он с радостным лаем бросился на меня, чуть с ног не сбил, и лижет лицо и руки, и ластится, а я глажу его умную голову и осторожно пробираюсь пальцами сквозь затвердевшую влажную шерсть к его шее. Так и есть — кровь. Содрал себе кожу, негодник этакий, когда рвался с ремня.

Через пять минут прибывает джип. Укладываю лыжи сзади, туда же прыгает Гай, а я сажусь рядом с Дяко и вынимаю из рюкзака маленькую бутылочку коньяка-НЗ. Один большой горячий глоток мне — и я передаю бутылочку старому леснику. Он не отказывается, тем более что здесь нет гаишников, да и холодно в джипе зверски — дует отовсюду.

— Понять не могу, как ему удалось оборвать такой толстый кожаный ремень! — я поворачиваюсь и тереблю голову Гая между ушами, жаль, что он не пьет коньяк, я бы и его угостил.

— Я видел его из окна базы. — Дяко снова слегка прикладывается к бутылке. — Он будто взбесился — воет, лает, ревет, скулит, и все разом. Я говорю Марине — да он задохнется, этот Гай, и в этот самый момент он оторвался и как снаряд полетел сюда… Наверно, предчувствовал что-то плохое…

Я повернулся лицом к Дяко и медленно, раздельно произнес:

— А ты знаешь, что полчаса назад в меня стреляли?

Дяко так резко нажал на тормоза, что я едва не ткнулся носом в стекло.

— Стреляли?! Кто?

— Откуда я знаю? Наверно, Гай именно тогда и взорвался…

— А может быть, это кто-то случайно, а, Боян? — Старый лесник смотрит на меня такими глазами, что мне снова хочется обнять его.

— Как бы не так — «случайно»! Ты за кого меня принимаешь? Что я — совсем дурак, по-твоему? Он целился точно в голову — вот сюда! — и я постучал по лбу. — Случайность в другом — в том, что я в этот момент нагнулся за пустыми гильзами.

— А следы? Ты видел кого-нибудь или по крайней мере нашел какие-нибудь следы?

— Как их найдешь, когда тут такая толчея была…

Лицо у Дяко окаменело.

— А Марина не говорила тебе, зачем я помчался сюда?

— Нет, об этом речи не было.

— Дело в том, что кто-то позвонил отсюда, из школы, а когда я взял трубку, никто не откликнулся. А тут я уже обнаружил, что кто-то входил — или входили — в школу через окно, что на задней стене. Там ставень открыт — и, скорее всего, давно уже.

— Ты хочешь сказать, что…

— Да-да, я хочу сказать, что «этот» позвонил и рассчитал, что я решу проверить, что тут происходит, пойду лесом, — он и засел где-то на моем пути и ждал…

— Очень мне не нравится вся эта история, если верно все то, что ты говоришь… — мрачно заметил Дяко.

— И мне, знаешь ли, не нравится! Да, следы, которые вели к школе, оставил кто-то в резиновой обуви.

— Наши из охраны ходят в сапогах с каблуками.

— Да, я знаю! А кстати, где сейчас Митьо и Васил?

— Когда мы пришли к Большой пойме, стаю уже прогнали оттуда. Я велел нашим людям пройти лесом и спуститься на восток от стены водохранилища, а охотники из Дубравца двинулись сюда.

— Сколько их было, не помнишь?

— Не больше десяти человек.

— Ты можешь вспомнить их имена и фамилии или узнать их, если потребуется? Конечно же, не сейчас, а вечером, когда все вернутся. Ну, вроде бы это нужно для какой-нибудь ведомости или протокола.

— Ладно, сделаю. А если эта сучка сболтнула кому-нибудь, что ты нашел тайник, я ей голову снесу!

— Какая сучка?

— Марина, кто же еще!