Тени старой квартиры

– А вот и не он! Потому что Андрея Генриховича убили. И очень быстро. В первые месяцы погибло 345 тысяч. Гитлер, начиная кампанию против СССР, говорил: «Через три недели мы будем в Петербурге». А командование Ленинградского военного округа вообще не предполагало в случае войны появления этого направления. Каково? Одним словом, полная растерянность и неразбериха. И тут, выполняя указания Ставки, Военный совет фронта создает Лужскую оперативную группу из стрелковых дивизий и трех дивизий народного ополчения. Кауфман оказывается в одной из трех дивизий народного ополчения. И дальше его имя фигурирует в списках погибших в боях за Лугу.

– Я ничего не понимаю, – Ксюша беспомощно переглянулась с Машей.

– А в списках врачей, эвакуированных из Ленинграда, его, напротив, не оказалось, – Игорь, приподняв очки, почесал переносицу. – Но списки эвакуационных комиссий неполные. Эвакуировали всего около полутора миллионов человек, часто в спешке, по одной эвакуационной карточке выезжала вся семья, соседи и знакомые. Некоторых до сих пор ищут родственники. Почему я это стал проверять? Да потому, что компьютер по запросу на Коняева выдал мне некий листок – приписку из Саранской городской больницы. Уже на новую фамилию и отчество. По приписке Андрей Генрихович работал в Саранском госпитале с 42-го по 44-й год. Я на всякий случай связался с тамошним городским архивом – к 70-летию Победы мы наконец сподобились сделать общую электронную базу данных, но не все еще успели…

– Игорь, не тяни! – Ксения сидела, ерзая от любопытства.

– Нет, девушки, вы, похоже, даже не понимаете! Мы действительно сейчас можем проверить то, что раньше, в общей бумажной путанице, и проверке-то нормальной не подлежало! Кто бы стал выяснять по архивам разных регионов про этого Генриховича, если, конечно, не задался целью его посадить… А теперь выводи все данные и смотри себе спокойно, что некий человек по фамилии Кауфман и отчеству Генрихович ушел в ополчение в 41-м, погиб в том же году в сентябре, а в 44-м уже восстал из пепла как Коняев и Геннадьевич, вернувшийся из эвакуации врач. И стал жить-поживать и добра наживать со своей женой, учительницей русского языка и литературы.

– Значит, никаких сведений о нем в Саранске? – уточнила Маша.

Игорь покачал головой:

– Никаких, и это за три года.

– То есть справка – липовая?

Игорь кивнул.

– Думаешь, попал на оккупированные территории?

– Или дезертировал. Теперь уж не узнаешь. Зато я почти уверен, что в курсе, где он провел эти неполных три года.

– Господи, как? – Ксюшины округлившиеся от удивления глаза делали ее еще больше похожей на птицу.

– Лет через пять после интересующих нас событий, в 60-х, бездетный Коняев усыновил молодого человека. Некоего Михаила 1942 года рождения, уроженца деревни Каменка. Подозреваю, что мать последнего, Стребкова Агриппина Ивановна, 1921 года рождения, и помогала Генриховичу укрываться в войну. А иначе с чего бы ему усыновлять взрослого лба?

Маша слушала, задумчиво глядя в окно.

– Вы хоть догадываетесь, что я вам тут откопал? – Игорь отложил папку в сторону.

Ксюша молчала, а Маша кивнула:

– Да. Похоже, мы впервые нащупали тайну, ради которой можно убить.

Колька. 1959 г.

– Отвори!Нечего копаться,Ну-ка, быстро, мелкота,Разбегайся кто куда!Я пришел купаться!Баня, Галина Лебедева, 1960 г.

Сегодня – банный день. В баню у нас в квартире ходят все, кроме Аллочки, она совсем маленькая, ее моют в ванне. Мы с братом берем таз, свой веник и смену чистого, готовим 34 копейки на двоих и отправляемся стоять в очереди. Мы – самые молодые в квартире – занимаем сразу на всех. Когда подходит следующий и спрашивает: «Кто последний?» – рапортуем: «Мы двое и с нами еще девять человек. Пятеро в женское, четверо в мужское». Рядом стоит Витька – он тоже занял на всю свою коммуналку. Очередь часа на два еще, ближе к заветной двери успеем добежать до дому, крикнуть своим со двора: пора! А пока – Лешка читает стоя книгу на своем английском, а мы с Витькой болтаем о том о сем. Я хвастаюсь, что меня подстригли на Рубинштейна – в парикмахерской. Обычно снимали все «под нуль», а в этот раз брат водил – усмехнулся, говорит: давайте с челочкой. Других-то стрижек все равно нет.

– Машинкой стригли? – завистливо вздыхает Витька – его-то мать сама бреет папкиной опасной бритвой. Иногда до крови доходит. Случайно – Витька сильно брыкается. У него с этой бритвой плохие отношения. Папка его точит бритву о ремень. А потом тем ремнем лупит – за любую провинность.

– Да. Затылку холодно было. А так – приятно, – говорю я и снимаю ушанку, чтобы продемонстрировать прическу.

– Лысый, сходи пописай! – беззлобно дразнится Витька, но я не обижаюсь: какой же я в этот раз лысый-то? А чубчик? – Ну что, в лямочку?

Я вопросительно смотрю на брата – он кивает. Мы отходим на пару шагов от переминающихся в очереди граждан. Лямочка – игра не зимняя, но Витька без своей лямочки – обернутой в носовой платок плоской свинцовой битки – из дома не выходит. Суть в том, чтобы подбросить лямочку и поддавать ногой, не давая упасть – кто сколько сможет. Я однажды добрался до двадцати. А Витька – вообще ас. Я смотрю, как лямочка взлетает в воздух, считаю – один, два, три. Витька это делает так легко – загляденье! Да еще и болтает при этом.

– Я тут (четыре, пять) чужую тетку какую-то видал в вашей комнате в среду (шесть, семь).

– Какую тетку? – Не особенно вникая, слежу я за взлетающей лямочкой и одновременно вытираю колючей варежкой текущую из носа каплю. – Мама в среду дежурит на своей электростанции.

– Так это и не она была. Сидела перед зеркалом (двенадцать, тринадцать), такая – с губами.

Я хмурюсь:

– Уверен, что это наша комната?

– Так с чердака другой и не видно. – Пам! Лямочка падает в снег, и Витька, расстроенно мотнув головой, поднимает ее, отряхивает и передает мне. – Красивая. Глаза – во! И рот в помаде.

Я верчу в руках лямку:

– Брешешь. Кто к нам в комнату может зайти, чтобы никто не заметил? Ксения Лазаревна-то всегда дома.

– Вот те крест! Честное пионерское!

Я замечаю, что Леша оторвался от книги, улыбается краем рта, потом оглядывает оставшуюся впереди очередь – пора вызывать остальных. Мы несемся к трамвайной остановке: Витька, не будь дураком, привязывает к валенкам «снегурочки», подмигивает мне и цепляется крюком к остановившемуся на светофоре грузовику. Тут и трамвай подходит. Я заскакиваю на колбасу. Обидно – ясно ведь, что Витька прикатит раньше меня. Подъехав к дому, первым делом гляжу на чердак напротив – Витька прав, оттуда наша комната видна как на ладони – сам смотрел. Бегу по лестнице и звоню много раз – это значит, побудка, выходите все.

– Баня! Очередь! – задыхаясь, говорю я выбежавшему в одних штанах Пирогову и тете Лали, которая сталкивается с ним в коридоре – бигуди на голове.

Дядя Леша хватает ее за талию:

– Успокойтесь, Лали Звиадовна, это у нас так принято: бери шайку, бери веник, собирайся на омовенье! – фальшиво поет он на мотив пионерской речевки: «Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед!»

Тетя Лали наконец высвобождается, поправляет на груди халат:

– Простите, я и правда испугалась – думала, военная тревога.

– Быстрее! – напоминаю я им, потому что они, похоже, собрались играть в гляделки. И оба скрываются в своих комнатах, а из кухни выходит Леночка и улыбается мне своей странной улыбкой: вроде лыбится, а все равно – неприятно.

– Слушай, – вдруг вспоминаю я. – Ты не видела, в среду к нам в комнату не заходила чужая женщина?

Она на секунду задумывается, дергает острым носиком, будто вдыхает воздух, вспоминая. И наконец кивает.

– Не заходила, – говорит она. – Выходила. Я ее видела. Быстро надела платок и вышла.

– Она надела мамин платок? – переспрашиваю я, а Леночка кивает и смотрит на меня, не моргая. – Не могла она только выходить, – возражаю я. – Не привидение же она!

Леночка опять делает вид, что что-то припоминает, а потом кивает:

– Нет, эта – не привидение.

– Привидений не бывает, – снисходительно объясняю ей я.

– Бывает, – заявляет она, прикрывая прозрачные веки. – Я сама видела.

– Ага, конечно! Прямо в нашей квартире. – Что с ней, мелюзгой, разговаривать-то! Нарассказывают себе в садике страшилок про черную-черную руку и про дистрофика, вот и…

– У нас в квартире живет еще одна девочка, – кивает Леночка, глядя на меня очень серьезно. Так серьезно, что мне становится не по себе.

– Да? И как она выглядит? – спрашиваю я, криво усмехаясь.

– У нее две черные косички и красные ботиночки, – спокойно отвечает Леночка.

И тут мы слышим какой-то звук, вроде «Кхр…», и хором оборачиваемся. И видим, как, с ужасом глядя на Леночку и прижав руку к сердцу, на стул в коридоре валится старушка Ксения Лазаревна.

Маша

Маша легко отыскала дачу Алексея Ивановича – уже много лет, объяснил он ей еще на кладбище, он снимает государственный домик в поселке С. Часть поселка, прилегающая к железнодорожному полотну, была спланирована почти с нью-йоркской геометрией: четкие квадраты ограничены асфальтовыми дорожками. Деревянные, абсолютно одинаковые домики раскрашены в разные цвета с номерами по бокам. Улицы лучеобразно сходились к небольшим круглым прудам, покрытым сейчас тонкой ледяной слюдой. Ночью температура упала, Маша поддалась Любочкиным уговорам на дополнительную шерстяную кофту и теперь, разглядывая странный поселок, вспоминала бабку с благодарностью. Любочка и рассказала ей, что С. – известное курортное местечко, куда с начала 80-х селили блокадников и ветеранов, эдакий клуб по интересам. Попасть туда было сложно – блокадников и ветеранов оказалось много больше, чем аккуратных домиков. С перестройкой многие домики выкупили люди, к ветеранам имеющие весьма приблизительное отношение. Был ли Лоскудов «ребенком блокады» – производила в уме несложные подсчеты Маша и понимала: мог быть. В любом случае она сюда приехала за более поздними воспоминаниями – Алексей Иванович передал ей ключ от дачного домика и растолковал, где стоит шкаф, куда он сложил коробки с многочисленными Колиными фотографиями.

– Вряд ли вы найдете там что-нибудь интересное, – сказал он Маше. – Коля был безумно увлечен, щелкал все подряд: дворовую кошку, лавку в коридоре под общим телефоном, отражение в окне. Всякую белиберду, которая ему казалась ужасно важной и красивой, а нам с матерью – сплошным переводом пленки и расходных материалов.

Но Маша все равно надеялась – потому и приехала сюда, а сейчас сверила номер домика с цифрами, записанными в мобильнике. Все верно. Она на месте. Заборов в поселке не было – лишь неглубокая канава в пожухлой траве отделяла маленький клочок земли перед домом от асфальтовой дорожки. Прозрачный воздух чеканными кастаньетами вспорол сорочий стрекот. Маша повернула ключ и вошла на веранду – в доме оказалось холодно, но запахов, свойственных запертому на зиму помещению, не чувствовалось. И, оглядевшись, Маша сразу поняла – почему. Одна из тонких деревянных створок веранды была выбита, крупные осколки стекла поблескивали там и сям на полу. Похоже, косые осенние дожди лились прямо на простенький холщовый коврик – доски под ним вздыбились от влаги. Маша нахмурилась: обстановка в домике самая спартанская, ворам «ловить» тут явно нечего. «Может, бомжи или сельская молодежь забралась погреться? Надо предупредить Алексея Ивановича: нельзя оставлять дачу в таком виде на зиму», – думала Маша, открывая дверцу стоящего прямо на входе массивного шкафа. Внизу, – пояснил Алексей Иванович, – старая обувь. А начиная со второй полки – коробки с карточками и негативами. Вот и они – Маша протянула руку и взяла первую, плоскую, оклеенную чем-то вроде коричневого кожзама. Та показалась ей очень легкой, и неспроста. Она была пуста. Одну за другой Маша вынимала коробки, помеченные на боку фломастером с римскими цифрами: I, II, III, но все они были начисто лишены содержимого. Что за чертовщина? Маша растерянно опустилась на деревянную, явно «домашней», любительской сборки, табуретку. Вряд ли Алексей Иванович забыл, где хранил фотографии младшего брата. Не похож он и на сомнительного шутника, отправившего столичную штучку прогуляться по пригороду в поисках несуществующих черно-белых снимков. Да и само присутствие коробок для негативов свидетельствовало скорее о другом. Она вновь взглянула на дыру в легком каркасе летней веранды. Нет, помотала Маша головой, это уже, простите, ни на что не похоже! Паранойя. Забраться сюда, чтобы выкрасть – как там сказал Алексей Иванович? – фото кошки и отражение в окне? На всякий случай Маша толкнула дверь, ведущую с веранды в комнату. Дверь была заперта, как и предупреждал ее старик Лоскудов. Значит, туда воры не заглядывали. Она снова сложила коробки одну на другую, прикрыла дверцу шкафа и вышла на крыльцо.

Поглядела на соседний, точно такой же домик, голые сиротливые березки, на одной из которых притулился полусгнивший скворечник. Вздохнула, медленно спустилась по ступеням, неясно зачем пошла вокруг дома – с обратной стороны дачки участок оказался чуть побольше: метров за пять, создавая естественную границу с другим соседом, шевелили тонкими черными ветвями те же березы и пара легких молодых сосен. Маша сделала несколько шагов по хрупкой мертвой траве. Под одной из берез она увидела широкий пень, а перед ним – старое кострище.

«Возможно, Алексей Иванович не любит мангалов и разводит для шашлыка костер? – размышляла Маша, продвинувшись еще на пару шагов вперед. – А возможно…»

Тут Маша опустилась на корточки и нахмурилась, вглядываясь в омытый дождями пепел. Вынула руку из кармана и потянулась к темным твердым углям, чтобы вынуть обугленный клочок фигурно обрезанной плотной бумаги размером не больше сантиметра. Выложила его на бледную ладонь: по клочку диагонально шла темная полоса – отражение? Кошачья спинка? Маша встала, сжала пальцы в кулак, сунула руку обратно в теплый карман. Вздохнула. Как бы то ни было, Алексей Иванович ошибся. Что-то оказалось интересным в снятых его братом пятьдесят лет назад фото. Настолько интересным, что полстолетия спустя их следовало уничтожить.

Ксения

Ксения задумчиво спрятала телефон. Это была Маша. Маша набрала ее из пригородной электрички: «Станция Белоостров» – услышала Ксения фоном к беседе и только приготовилась задать вопрос, а что, собственно, там поделывает московская гостья, как та, перехватив инициативу, стала вдруг выспрашивать подробности ее падения на служебной лестнице консерватории. Что было странно, поскольку Ксения отлично помнила, сколь мало интересовало Машу то падение сразу после – в больнице.

– Мы же решили, что это были два разных человека? – закусила она губу в некоторой растерянности. – Разве нет?

– Мы ничего не решили. Мы высказали версию, – строгим тоном поправила ее Маша.

– А теперь ты считаешь, что на меня все-таки напали? – Ксения перешла на шепот, потому что к ней в гости зашла мама и в данный конкретный момент пила чай за «походным», как Ксюша его называла, столом в комнате, оглядываясь по сторонам и делая вид, что не прислушивается к беседе.

– Ксения, я ничего не считаю. Просто хочу еще раз проговорить с тобой всю эту историю, – Маша помолчала. – Мне показалось, еще до нападения, что ты была чем-то испугана. Но я не задала тебе вопроса ДО – боялась спутать испуг с трауром по бабушке. И ПОСЛЕ – поскольку не хотела усугублять твое состояние.

– А сейчас? – Ксюша почувствовала, как сердце опустилось в пятки. Голос у Маши вдруг стал очень официальным. Профессиональным. И от этого она почему-то испугалась.

– А теперь я хочу, чтобы ты рассказала мне все, в деталях. Даже то, что, как ты считаешь, тебе показалось. Или привиделось.

– Послышалось… – тихо поправила Ксения, вспомнив шипение на лестнице.

– Что? – переспросила Маша.

За спиной нетерпеливо звякнула ложечка.

– Прости, я не могу сейчас с тобой говорить, – оглянулась на мать Ксюша. – Завтра…

И, положив трубку, в задумчивости вернулась к столу, где Нина, отщипывая малюсенькие кусочки от бочка зефирины, запивала ее несладким чаем – похоже, опять худела. Конечно, у нее же началась новая жизнь. Ксения почувствовала уже привычный комок раздражения в горле.

И, чтобы сменить направление собственных мыслей, похвасталась:

– А я нашла дизайнера.

– Молодец! – улыбнулась Нина. – Когда только успела?

– Не поверишь! – Ксения вкратце изложила историю романтического знакомства в больничном коридоре. Мать, продолжая щипать зефиринку, внимательно слушала.

– Боже мой, – вздохнула она, когда Ксения с гордостью поведала о мыслях Эдика о переустройстве ее жилища, упустив эпизод с поцелуем. – И, говоришь, берет недорого?

Ксения кивнула.

– Значит, чужой человек приходит к тебе в дом, ты даешь ему ключи… – Нина почти брезгливо отодвинула тарелку с растерзанной сладостью. – И тебя это не настораживает?

– Мама! – Ксения почувствовала, как горло опять перехватывает: как это матери удается такое с ней сотворить одним неловким вопросом? Вот бабушка бы никогда… Нет, нельзя сейчас вспоминать про бабушку… Она сглотнула. – Тебе не приходило в голову, что он может заинтересоваться мной, как, кхм, женщиной и поэтому… – она избегала смотреть на мать, – и поэтому, – добавила она через силу, – просит недорого?

Она наконец подняла глаза на Нину и увидела по ее лицу – нет и нет, такое ей в голову не приходило. Мать улыбнулась с наигранным лукавством, смахнула зефирные крошки с объемного бюста, встала: – Раз так, то – конечно. А как фамилия твоего Ромео, ты хоть знаешь?

– Соколовский, – сухо бросила Ксения, убирая со стола чайные чашки. – И да, у меня есть его номер телефона и адрес офиса. Он поделился со мной визиткой.

– Тогда все отлично, – мать погладила ее извиняющимся жестом по угловатому плечу. Они комично смотрелись вместе: тощий нескладный верзила и его стареющий Санчо Панса. Они плохо друг друга понимали. Но это ее мать. Другой у нее никогда не будет. Ксения неловко обняла ее здоровой рукой:

– Не волнуйся, мама. Я справлюсь с ремонтом. Я уже большая девочка.

– А что с рукой? – спросила мать, и Ксения поняла, что та имеет в виду: что с будущей профессией? Что с виолончелью, с деревянным идолом, которому отданы лучшие годы жизни? Что ни вопрос – то точное попадание в больное место. И ведь даже не старается – само выходит! Рассказать ли ей, как она просыпается по ночам в слезах, вспоминая своего страдивари, отданного обратно – пылиться в банковском сейфе? «Мы надеемся, когда вы снова возобновите вашу концертную деятельность… – сказал ей извиняющимся тоном страховщик. – Но сами понимаете, в создавшейся ситуации просто опасно держать такой инструмент дома». Или поведать, какой страх накатывает на нее при одной мысли, что больше – никогда? Никогда не притронется она внимательными пальцами к золотистому теплому дереву, к волшебным четырем струнам – ни тебе флажолета, ни тебе пиццикато…

– Поживем – увидим, – Ксюша пожала, как можно более независимо, плечами. – Ника зовет, пока не разработаю руку, в музыкальную школу. Это может быть забавно.

Мать уже открыла было рот, чтобы выдать очередной комментарий, но вместо этого лишь кивнула, с трудом застегнула на объемной груди дубленку.

Но перед самым выходом не выдержала:

– Будь осторожна, доченька.

Ксения улыбнулась в ответ, поцеловала пахнущую сладковатыми духами пухлую щеку в мелких морщинках и закрыла наконец за матерью дверь, а потом, прислонившись к ней спиной, закрыла глаза. Что-то мучило ее – то ли в словах родительницы, то ли после Машиного звонка. Что-то неясное. Шипящие звуки и шаги на лестнице, черный человек под дождем у канала и мать со своей глупой тревогой… Она прошла в комнату, открыла лежащий на кровати лэптоп и забила несколько слов в поисковике. Взяла в руки мобильный.

– Справочная.

– Я бы хотела навестить пациентку Соколовскую, первое травматологическое отделение. Она еще не выписалась?

– Как вы говорите? – на другом конце провода послышались легкие щелчки – это дама в справочном пролистывала на экране список пациентов.

– Со-ко-ловская, – Ксения ждала, ковыряя ногтем прореху на старых домашних джинсах.

– Таких нет, – наконец сказала дама.

– Может быть, в другом отделении? – сглотнула Ксения, чувствуя, как на нее наваливается обморочная тоска.

– Девушка, я только что проверила базу данных всей больницы. Таких у нас не лежит и не лежало. Ни сейчас, ни в последний месяц.

Алеша. 1959 г.