Чужие деньги

Турецкий понял, что ему хочется взглянуть на эту личность.

Минут через сорок его желание осуществилось: судя по шуму в прихожей, Бланка удалось все-таки оторвать от сидения на лавочке с томиком Рембо. Одетый в длиннополое болоньевое пальто человек меньше всего походил на академика или любителя французской поэзии. Скорее его можно было принять за пожилого сантехника-профессионала, который может и выпить, и покуражиться, но за бутылку водки заменит тебе трубы так, что будут стоять сто лет. А впрочем, может заменить и не за бутылку, если уважительно с ним поговорить, проявить человеческое отношение.

Турецкий подумал, что еврей-академик на Западе не редкость. Наверняка попадаются там и евреи, которые любят французскую поэзию. С евреями, занимающимися расследованием дел о взрывах, а также организацией самих взрывов, ему доводилось соприкасаться лично. Но еврей, сочетающий в себе эти черты, да в придачу к тому похожий на пожилого пьющего сантехника, наверняка типично русский феномен.

— Мой сын, — договаривал Корней Моисеевич сопровождающим его экспертам-взрывникам то, что не успел рассказать по дороге, — в религию ударился, пичкает библейской историей внучку… Здравствуйте, Леша. Здравствуйте, Боря. Здравствуйте, генерал, — это Турецкому. — А невестка, она у нас врач, знакомит ее с теорией эволюции и все такое. И вот представьте, какая каша у ребенка в голове! Приходят к нам гости, а внучка начинает вокруг них прыгать, вертеться. Те хвалят: «Какая ты, Машенька, гибкая, прыгучая!» А Машенька отвечает: «Да, это потому, что я еврейка, а евреи произошли от обезьян»…

Михайлов постарался изобразить на бородатом полном лице то умиленное выражение, которое полагается делать при рассказах о детских глупостях. Бланк не обратил, внимание на его усилия. Решительно отметая поползновения экспертов, напрасно добивавшихся, чтобы он немедленно разрешил их спор по поводу количества взрывного вещества, матросской цепкой походочкой обошел по периметру комнату, мурлыча под нос песенку по-французски. Насколько мог разобрать Турецкий, в песенке рифмовались «фемаль» и «шеваль». «Шеваль», как ему известно, «лошадь», а «фемаль»? «Женщина»? К знатокам французского Александр Борисович себя не относил. Немецкий еще туда-сюда…

— А вот э-это что? — Раздвинув полы плаща, академик Бланк присел на корточки возле какого-то малопримечательного с виду предмета. Форма, хотя и пострадавшая от взрыва, указывала на то, что недавно этот предмет имел право называться пассатижами. На ручках сохранились оплавленные следы красной пластмассы.

— Плоскогубцы, — присоединился к созерцанию исковерканных пассатижей эксперт, который громогласнее всех настаивал на том, чтобы пригласить Бланка.

— И откуда они здесь взялись? — с интонацией, не предвещавшей ничего доброго, вопросил Корней Моисеевич.

— Зернов что-нибудь чинил и оставил, — вслух предположил Турецкий. В такой логике не было ничего сверхъестественного: у себя дома Саша так и поступал. Если бы не Ирина Генриховна с ее стремлением к чистоте, у него эти пассатижи годами валялись бы на видном месте. Эксперты кивками подтвердили, что версию готовы принять.

— Нет, вы их только послушайте! — рыдающим голосом воззвал Корней Моисеевич. — Вам, генерал, простительно, ваше дело — не ремесло, а умствование, но они! Мои дорогие дети! Зачем я с вами возился? Чему я столько лет вас учил? Лешенька, хоть ты порадуй старого деда Корнея. Посмотри внимательно и скажи: что это за фрукт и с чем его едят?

Михайлов, несмотря на огромный живот, наклонился легко и изящно. Пальцами в резиновых, как у хирурга, перчатках взялся за оплавленные рукоятки, раздвинул железный зев пассатижей, оснащенный мелкими и крупными зубцами. Турецкий также нагнулся, любопытствуя. Даже на его неискушенный в технических тонкостях взгляд, пассатижи выглядели не совсем обычно, они напоминали пасть хищного животного: в передней части — плотно смыкающиеся, заходящие друг на друга «клыки», сзади — частые и короткие «коренные зубы». Демонстрируя возможности инструмента, Михайлов поднял с пола обрывок электрического провода и сомкнул на нем «клыки» пассатижей, которые, как оказалось, с легкостью могли его удержать или перекусить.

— Похоже, что это наши, — пробубнил Михайлов. В его голосе звенела досада, что сам он пассатижей не заметил, и торжество, что они все-таки обнаружились.

— Что значит «наши»? — уточнил Турецкий.

— То и значит, — громко, для всех, произнес Михайлов, — что такими пассатижами пользуются только эксперты и саперы из элитного подразделения московской ФСБ. Больше ни у кого их нет и быть не может.

— Что же получается: работал профессионал?

— При этом настолько непрофессиональный, что забыл важную улику на месте преступления.

Корней Моисеевич Бланк, задрав пальто, исполнил несколько па какого-то французского народного танца. Ему это простили.

5

Телефоны, телефоны, телефоны. Звонки, звонки, звонки… Мир одержим демоном связи. Связаться — всем со всеми. Немедленно. Отложенно. В любую точку пространства. Ночью. С утра пораньше. На совещании. На экзамене. На прогулке с собакой. Идея, комфортной связи требует, чтобы телефоны становились все мобильнее и все миниатюрнее. Если телефон нельзя упрятать в кармашек или носить на цепочке в целях всеобщего обозрения, это для нас теперь вроде бы и не техника.

При этом мы упускаем из виду такой надежный, имеющийся практически в каждом московском доме аппарат, как стационарный телефон. Он громоздок и немобилен, он давно уже не служит предметом гордости своего обладателя. Однако в каждом предмете можно открыть его неочевидную благую сторону. Раскрыть тайну убийства поможет обычная АТС.

Рюрик Елагин, которого оставшаяся в прошлом специальность историка приучила бережно относиться к документам, послал на Московскую городскую телефонную станцию запрос, суть которого, если опустить служебные реверансы, состояла в следующем: сообщите, плиз, с какого номера позвонили шестого ноября сего года, примерно в восемь вечера, на домашний номер квартиры гражданки Лосевой (такую фамилию носила квартиросдатчица, которая сейчас наверняка горевала над разрушениями или подсчитывала смету ремонта). Самого же Рюрика, рожденного от любви, зародившейся в Библиотеке имени Ленина, снова увлекли исторически-литературные ассоциации. Точнее даже было бы сказать, просто исторические, поскольку он, разочаровавшись в официальной хронологии античности и Средних веков, считал добрую половину вписанных в учебники фактов таким же вымыслом, как выдумки писателей. А если так, стоит ли жестко проводить водораздел между одним и другим?

Идея убийства на расстоянии издревле занимала лучшие умы преступного мира… Нет, речь идет не о магии вуду, а о самых простых, так сказать, подручных средствах, действующих дистанционно. Злая мачеха под видом старухи-нищенки приносит отравленное яблоко Белоснежке… Нет, пример не в тему: сама принесла, собственноручно всучила. Ближе другая литературная ассоциация: преступный врач присылает Шерлоку Холмсу шкатулку с секретом: открывая ее, невозможно не напороться на шип, инфицированный бациллами — возбудителями экзотической болезни. В наши дни: письма с белым порошком, вызывающим сибирскую язву. В чем преимущество этого дивного способа? Трудно вычислить отправителя: его спасает секретность, насколько она свойственна почтовой связи. Недостатки? Письмо может не дойти до адресата, если же дойдет, его способен вскрыть кто-нибудь другой. Письма с сибирской язвой подходили для раздувания массовой паники: чтобы убрать конкретное лицо, этот способ ненадежен. В случае, когда убить намереваются особо важную персону, коей стал в России Питер Зернов, выбирают нечто более весомое…

Примеры с телефоном? Тоже имеем, причем в ближайшее время, так что за достоверность можно ручаться. Крупный предприниматель Иван Кивелиди был убит на весьма экзотический манер: трубку его телефона намазали сильным ядом, испарения которого смертельны. Во время разговора дыхание Кивелиди оседало микроскопическими каплями на трубке, смешиваясь с ядом, И вот результат — жертва падает и умирает. Чистое тебе вуду. Способ смерти эксперты смогли раскусить не вдруг…

И что это нам дает в данном случае? Избирая такой сложный и громоздкий способ убийства на расстоянии, убийца наверняка должен был подстраховаться: приложить усилия, чтобы вместо Питера трубку не сняло постороннее лицо, коим могла оказаться гражданка Лосева, приходящая домработница или (смутился романтичный Елагин) какая-нибудь другая женщина — не требовать же от иностранного журналиста, чья жена осталась в Америке, чтобы он себе кое-что веревочкой завязал! Значит, убийца должен был позвонить по телефону. Или подговорить своего сообщника. В любом случае этот след ведет к нему.

Если Елагин, прославившийся среди друзей и коллег приступами ясновидения, окажется прав, для этих целей было бы проще всего воспользоваться мобильным телефоном.

Воспаленное воображение не позволяло Елагину усидеть на месте, и, вослед своему запросу, он сам отправился на МГТС.

К представителю прокуратуры там отнеслись не сказать чтобы ласково. Там ни к кому не относятся ласково. На заветный телефон тем не менее раскололись. Не удержавшись, Елагин сразу бросил взгляд на официальный бланк. Предчувствия его обманули: телефон, с которого позвонили Питеру ровно (обратите внимание, ровно!) в восемь вечера, был не мобильным и даже московским! Обманутые предчувствия вселили в Елагина радость: если бы телефон оказался мобильным, следователю пришлось бы попотеть. А убийца не слишком востер… Тьфу, тьфу, тьфу! Первая удача ничего не значит.

Ну-с, играем с интуицией дальше. Если она поклялась сегодня обманывать Рюрика (возможно, за то, что он изменил ей с литературно-историческими ассоциациями), заключим с ней пари, так сказать, от обратного. Вот спорим, что телефон принадлежит какой-нибудь конторе на сто тысяч человек или полуподпольной «нехорошей квартире», где постоянно сменяется население, где невозможно установить, кто именно и за каким чертом звонил по телефону ровно в восемь вечера шестого числа!

Рюрику едва удалось справиться с ликованием, когда, потратив совсем немного времени на московскую базу данных, он удостоверился, что вычисляемая по номеру квартира зарегистрирована на Князеву В., а с нею там проживают Князев В., Князев Г. и Князев Д. — не хватало только Князевых Е., Ж. и далее по алфавиту. Нормальная, по-видимому, московская семья, свившая себе гнездо на улице Ивана Сусанина: это неподалеку от метро «Петровско-Разумовская».

«Посмотрим, что за семейка, — бодро подумал Елагин. — Семейки бывают разные».

Приступив к расследованию дела Зернова, Александр Борисович Турецкий вплотную взялся за изучение того, чем занимался покойный при жизни. В этом ему помогло содержимое врученной Костей Меркуловым канцелярской папочки. Помощник заместителя генерального прокурора ел хлеб не зря: досье получилось хотя и не исчерпывающим, но весьма многообещающим.

Питер Зерноу, или Петр Зернов, как он представлялся всем своим русским знакомым, или Питер Зернов, как он был известен читателям, экономист по образованию и литератор по призванию, в 1983 году закончил университет в Беркли, а затем и Лондонскую школу экономики, где в 1984 году получил степень магистра. Докторская диссертация по теме: «Экономические тенденции развития России в 1905–1917 гг.». В 1989 году становится корреспондентом финансового журнала «Келли», занимающего в США второе место по числу подписчиков, а шесть лет спустя — старшим редактором. Специализировался в основном на темах, посвященных Советскому Союзу, впоследствии — странам СНГ. В России стал известен в конце 1996 года, когда опубликовал в «Келли» статью «Сицилиец у власти», в которой подробно рассказывал о теневых делах олигарха Альберта Корсунского и утверждал, что он фактически управляет российской властью. Корсунский подал на «Келли» в суд. Разбирательство тянулось много лет, после чего стороны пошли на мировую: Корсунский отозвал иск, а журнал поместил на своем интернет-сайте опровержение. За это время, однако, Зернов успел написать книгу, одноименную со скандальной статьей, которая была немедленно переведена на пять языков и получила шумную популярность. Благодаря сбору материала на Корсунского Питер завел много связей как в России, так и за ее пределами, среди экономистов, чиновников и представителей уголовного мира. Кстати, своими публикациями Зернов затронул русскую мафию — ту настоящую русскую мафию, представляющую собой сращение уголовного и властного мира, о которой написал первым, а другие западные издания лишь перепечатывали его публикации.

В 2002 году Питер Зернов провел несколько журналистских расследований об экономической ситуации в странах СНГ, в частности, опубликовал статью о сомнительной деятельности семейного клана главы непризнанной Приднестровской Республики. А после отдал все силы на создание русского «Келли». Выход этого журнала в России под названием «Мир и страна» был намечен еще год назад, однако возник, как это сейчас принято называть, спор хозяйствующих субъектов. Гендиректор компании «Росправо» Василий Чернушкин сам хотел издавать журнал «Мир и страна» и России и даже получил права на его издание. По жалобе американского владельца журнала патентное ведомство аннулировало российскую регистрацию, и препятствия к изданию отпали.

Некоторое время Зернов, казалось, не проводил никаких расследований, а занимался редакционной кухней. И вдруг — бомба! В июньском номере «Мира и страны» опубликован список ста самых богатых людей России. Были в нем имена тех, кто постоянно появляется на телевидении, и тех, кто предпочитал держаться в тени. Но всех фигурантов «Золотой сотни», или «Золотой орды», как успели окрестить список скорые на сенсацию газетчики, объединяло одно: никто из них не был доволен, что размеры его богатства стали достоянием общественности. Одни обвиняли Зернова в завышении цифр их миллиардов, другие, наоборот, в занижении. Никому не нравятся люди, заглядывающие в чужой карман, — это Костя сформулировал точно…

Чем дальше, тем отчетливее Турецкий находил в Зернове сходство с собой: Питер ведь и был, в некотором роде, следователем. Только, в отличие от Александра Борисовича, который по окончании расследования не только мог, но и обязан был передать дело в суд, журналист не имел возможности апеллировать к внешней силе. Его единственным орудием казни для людей, бессовестно расхищавших страну, было слово. А словом он пользоваться умел.

«Характерной чертой современного российского богатства, — писал Питер Зернов в комментарии к «золотому списку», — является то, что никто не может объяснить, откуда оно взялось, и это самая удивительная черта, поражающая в России американца. В США богатство создается трудом. Форд, чтобы добиться своих миллионов, создал потогонную конвейерную систему, но он же создал и автомобили, на которых ездила вся Америка. Но русские бывшие чиновники, бывшие научные работники, люди, возникшие неизвестно откуда, — откуда в одночасье взялись деньги у них? Ответ один: это та часть государственного пирога, которую им удалось урвать. Именно поэтому эти люди неспокойны. Они подчеркивают свое богатство так, как никогда не станет этого делать по-настоящему богатый человек».

По определению Зернова, классический российский богатей — «мужчина чуть более сорока лет, родившийся в провинции, приехавший в Москву и закончивший в Столице технический вуз, женатый во второй раз». Единственный богатей, не вписывающийся в эту схему, — Татьяна Плахова, жена губернатора Приволжской области и владелица компании «Пластик», и на строчке с ее именем взгляд Турецкого задержался дольше, чем на других. Зато ее муж, Глеб Захарович Плахов, данному Зерновым определению полностью соответствовал…

7

Лиза Плахова, как обычно после завтрака, сидела за компьютером. Она могла бы стать программистом: преподаватель программирования выделял ее из всей группы, хвалил ее математические способности и острый логический ум. Это не был пустой комплимент, которым она была обязана родительскому богатству: в той швейцарской школе, которую она недавно окончила, все девочки были из богатых, некоторые даже из аристократических семей. Лиза чувствовала, что ей действительно нравится заниматься компьютером, как «хардом», так и «софтом», что она многого могла бы достичь… Но дальше дело как-то не пошло. Вот уже почти полгода, как Лиза вернулась домой в Приволжск и ничем не может заняться. Ей ничего не хочется.

В Приволжске Лиза страдает без друзей. Она, разумеется, знакома с детьми чиновников папиного круга, но такого человека, которому она могла бы доверить свои мечты и тревоги, у нее нет. Раньше, до отъезда, была Викуша, Вика, Вичка… Ни к чему обманывать себя: их дружба прервалась не из-за того, что Лиза должна была уехать учиться за границу. Причиной послужил глупый эпизод, выходка детей, которые стремятся скорей ощутить себя взрослыми: они с Викой, тринадцатилетние обалдуйки, подражая мальчишкам, забрались на крышу. Напились пива, горланили, швыряли бутылки вниз… С крыши их сняли Лизины охранники. Лизу дома слегка пожурили, только и всего. Вике, должно быть, досталось горше: на следующий день она пришла в класс с покрасневшими глазами и заявила, что не желает дружить с избалованной Губернаторовой дочкой, которая считает, что ей все позволено. Лизу будто раскаленной проволокой, по сердцу хватило. Она что-то жалко лепетала, пытаясь оправдаться, но Вика высокомерно, мстя за домашнюю обиду, заявила, что все равно их дружбе конец, так что пусть Лиза мотает в свою Швейцарию, где перед ней никто не будет семенить на задних лапках, и, может, хоть там научится себя вести. Это в Приволжске ее папочка — фигура, а во всем мире он всего лишь чиновник, который наворовал у страны денег, чтобы тратить их на деток. После этого все было кончено. Лизе было противно даже не то, что Вика могла такое сказать, а то (не такая уж она была дура в тринадцать лет, чтобы не догадываться), что подруга наверняка повторяет то, что ей сказали вчера родители, отговаривая от дружбы с Лизой Плаховой. Ну и пожалуйста! Катитесь, если вы такие завистливые!

Папа не вор, он тяжело работает, а деньги свои получает по праву.

В швейцарской школе, знаменитом Вайсвальде, никто перед ней на задних лапках не бегал, но и папиными деньгами не попрекал. Порядки были суровые, но справедливые: никакого алкоголя. Никакого курения. Никакой громкой музыки. Выход за территорию чреват замечанием, а три замечания автоматически равняются исключению из школы. Подъем в пять утра, учеба весь день. Сперва было нелегко, потом втянулась. Хуже всего Лиза справлялась с необходимостью учиться и даже думать на чужом языке, но ее соседке по комнате, Амине из Сенегала, в этом плане приходилось еще трудней… Лиза все преодолела. И осталась собой довольна. Будто она не Лиза Плахова, маменькина-папенькина избалованная дочка, а совсем другая девушка.

Время учебы в Швейцарии вспоминается ей как напряженное, аскетичное, но насыщенное событиями и радостное. А здесь, в Приволжске, ничего не происходит, ничего не приходится преодолевать. С одной стороны, легко, а с другой — она почти физически чувствует, что ее засасывает болото. Едва возникает мысль заняться делом, следом приходит другая: «А зачем?» В школе все обучение было разбито на последовательные увлекательные этапы с ясными целями; здесь Лиза не видела цели. Может, она своей цели уже достигла? На всех торжественных приемах ей обеспечено место рядом с папой-губернатором, который не упускает случая упомянуть о ее дипломе и безупречном знании двух иностранных языков. Ну и куда дальше? В программисты? В переводчики? Что, в Приволжске?

Остается только Интернет, где она не дочка всесильного Плахова, а просто член всевозможных сообществ с полумужским ником «Tailor». Остается торчать денно и нощно в чатах, болтая с новым виртуальным другом под ником «Ranger», подбрасывать реплики на форумы, смотреть по компьютеру новые фильмы, слушать новые диски…

— Лизончик, — как всегда не постучавшись, пошла мама, — вечером у нас гости. Пожалуйста, прибарахлись.

Плахова-младшая любила свое царственное имя «Елизавета» и терпеть не могла унизительные сюсюкающие клички, в которые его переделывала мать. Это ж надо было такое изобрести — Лизончик! Музончик… вазончик… газончик… Но каждый раз, стоило Низе попросить, чтобы ее называли просто Лизой и больше никак, у матери кривился рот, голос становился резким и крикливым: «Уж и слова не скажи! Что у тебя, голова от ласкового слова отвалится? Я тебя люблю, а ты…» Лиза ощущала себя виноватой и поскорее сворачивала разговор. Ведь мама так по ней соскучилась за время учебы за границей, так стремится выразить свою любовь… Может, Лиза и вправду бесчувственная?

— Хорошо, мама, — обреченно ответила Лиза. — Только, пожалуйста, по крайней мере, при посторонних не называй меня всякими Лизончиками.

— Не буду, не буду, — улыбнулась Татьяна Плахова: Видимо, ей тоже не хотелось портить отношения с дочерью с утра пораньше. — Ты у нас девушка изысканная, элитная…

Лиза обреченно вздыхает. За право называться изысканной ей предстоит вечером выдержать очередную битву. Мама непременно будет настаивать, чтобы Лиза надела платье, которое она ей купила, и чтобы обязательно уложила волосы в пышную прическу, открывая уши, чтобы сверкали подаренные папой за окончание учебы серьги с бриллиантами. «Ма-ама, — мысленно ноет Лиза, — у нас же в Вайсвальде были курсы искусства одеваться, и там нас учили, что такие крупные бриллиантищи, в которых за километр угадывается выгодное вложение капитала, — дурной тон! И мне так идут распущенные по плечам волосы! И маленькое черное платье, которое выгодно облегает фигуру…»

Лизина узкая стремительная фигура пока безупречна, но в высокой груди уже угадывается наследственная женская мощь Татьяны Плаховой. Лиза, не оглядываясь, видит перед собой мать, с ее жестким, тонким, намазанным алой помадой ртом, обелокуренными и уложенными в кудряшки волосами, широкоплечую, широкобедрую, и боится, что когда-нибудь станет такой.

И знает, что, скорее всего, станет.

— Лизуша, — озабоченно спросила Татьяна Плахова, — тебе здесь скучно?

Лиза неопределенно дернула плечом. Только бы мама не принялась ее развлекать! Это уж будет полный кошмар.

— Потерпи, детка, в четверг мы поедем в Москву. Заведешь себе друзей, вольешься в общество, будешь ходить по клубам — сейчас это модно…

А что, идея ценная. Лиза очумела от Интернета, хотелось бы пообщаться с кем-нибудь в реале. Кстати, этот Рейнджер, который сразу раскусил, что она, «Tailor», не парень, а девушка, тоже из Москвы. Может, они встретятся, и что-то возникнет, и что-то получится? Это здесь она — изгой, из-за денег отца, а в Москве много богатых людей. По крайней мере, больше, чем в Приволжске…

8

— Егор, — сказала Валентина, — у Владика в школе собирают по двести рублей.

— Это еще на что? Недавно же платили…

— То были деньги за завтраки, — терпеливо разъяснила Валентина, ставя перед мужем тарелку, полную мяса, перемешанного с картошкой, — а это за охрану. Сейчас повсюду теракты, ты же знаешь, а террористы обожают школы захватывать.

Егор Князев, скривившись, погрузил ложку в дежурное блюдо — семьдесят процентов картошки, двадцать тушенки, десять воды, называется «рагу», от поговорки «ужин отдай врагу». Зачерпнул, отведал и, с набитым ртом, пробубнил:

— Лады, ничего страшного. Дам и двести, если надо. У меня, Валя, дела в последнее время ох как пошли…

— Что? — не расслышала Валентина. — Ох? Почему «ох»?

— Да нет, это я в смысле, что дела хорошие… Хорошо у меня все!

Валентина, присев рядом с мужем за стол, но не обращая внимания на свою тарелку, искоса изучала Егора Князева, знакомого и незнакомого. С Егором в последнее время что-то творилось: плохое или хорошее — не понять. Неделю назад ходил раздраженный, попыхивал от малейшего замечания, казалось, опять запьет. А теперь, так же внезапно и необъяснимо, успокоился, даже развеселился. Но веселье это агрессивное, с оттенком хмеля. Вроде и вином не пахнет, и не буянит, а что-то есть в нем пьяное. В спектре состояний Егора, изученного за десять лет брака насквозь, такое было новостью для привычной ко всему Валентины.

Одной рукой поднося ко рту ложку, другой Егор за талию притянул к себе жену — сильно и неожиданно, она чуть с табуретки не упала.

— Ты что, Егор… Что ты делаешь?

— А что я делаю? Я муж, а ты моя жена. Моя, поняла? Моя красивая жена!

Словно в шутку, а на самом деле цепко и больно, Егор схватил Валентину за волосы. Она вскрикнула. Упала на покрытый линолеумом пол пластмассовая заколка, пышные рыжевато-русые волосы растрепались.

— Что ты вытворяешь? Дети войдут!

Дети в соседней комнате с рычанием и воем изображали не то самолет, не то битву среди звезд. Поздний ужин родителей их не касался.

— Лады. — Егор остыл так же неожиданно, как возбудился. — Включи телик. Новости посмотреть хочу.

Большой телевизор с плоским экраном стоял на кухне как памятник первому серьезному заработку Егора. Сказал: «Хочу телевизор на кухню» — и купил.

Валентина промолчала и о сношенной детской обуви, и о собственном зимнем пальто с облысевшим мехом, понимала, как важно приучить мужа к тому, что много зарабатывать — хорошо. «Он перестанет жалеть о прежней работе, — надеялась она, — полюбит новую. Ну и что же, что он прежнюю так любил, ведь сам решил, что с двумя детьми этого заработка нам не хватит…» Он еще веселился, покупая телевизор, старался показать, что жизнь налаживается. Они оба старались показать, что жизнь налаживается… Валентина щелкнула красной кнопкой пульта. Экран засветился.

— Продолжается расследование убийства главного редактора журнала «Мир и страна», — ворвалась в их кухню диктор, с модной стрижкой и напористой англоязычной манерой, делавшими ее похожей на негритянку. Экран заполнила фотография, слегка размытая, как бывает при сильном увеличении: мужское лицо, открытое и ясное, с крупными чертами, рыжеватые волосы зачесаны назад, не скрывая намечающихся залысин; различаются даже веснушки на крыльях носа и на щеках.

— Красивый мужик, да? — с вызовом спросил Егор.

— Так себе, — ответила Валентина, — средне. Таких много.

— А по-моему, мужик что надо. Бабы на таких вешаются.

На заднем плане их разговора быстро журчали слова: «В качестве версии рассматриваются мотивы мести со стороны тех, кто стал объектом расследований Питера Зернова…»

— А по-моему, все просто, — закинув голову так, что выступила кадыкастая небритая шея, расхохотался Егор. — Мужики с такими носами — они всегда бабники, уж ты поверь. Нос и член у мужчин очень похожи. Если у мужика нос на семерых рос, одному достался, да еще если на конце такая вот шишкастая загогулина с подвыподвертом, будь уверена, что этот звономуд обожает член совать в любую дыру. А ведь в России это дело опасное. В один прекрасный момент, ежели совать и совать, можно и досоваться.

— Ты мне надоел, Герард. — Настоящее имя Егора, которым он давно уже пользовался только в официальных документах, обычно возвращало его в рамки вежливости. Но сегодня он был неуправляем.

— А тебе, Валька, такие носы нравятся? Нет, ты скажи, нравятся, да? Ты говори, не стесняйся.

— Ну отстань, Егор! Чего ты ко мне прилип со своим Зерновым?

— А-а, так, значит, я к тебе прилип со своим Зерновым? Ты считаешь, что это мой Зернов? А я тебе скажу, если хочешь, чей это Зернов…

— Если хочешь, говори, — позволила Валентина, замершая, словно деревянная.

— А я вот возьму и скажу, — куражился Егор, растягивая удовольствие. В выражении его глаз и дыхании не было ни капли алкоголя, и от этого становилось еще противнее. Валентина терпеть не могла пьяного мужа, но муж, который играет роль пьяного, был невыносим. Что-то новое вспыхнуло в душе. Она его… она его… ненавидит?

— Говори! — Валентина подскочила с табурета, развернулась лицом к Егору и встала, покачиваясь, как кобра, которая собирается напасть, тугая и безжалостная. Егор опешил. — Говори, чей был Питер Зернов?

— Н… не знаю… — Демонстрация силы жены, обычно тихой и подавленной, вынудила Егора сбавить тон.

— Нет, знаешь. Ну так чей же он был?

— Не знаю, Валечка, не знаю! — Отодвигаясь от наступающей на него Валентины вместе с табуретом, Егор прижал руки к груди. Вот уже спина прижалась к стене: дальше не отодвинуться. — Это следователь знает… а нам-то с тобой откуда…

«Ма-ам!» — донесся из комнаты истошный двухголосый рев: мальчишки опять что-то не поделили. Валентина тряхнула головой с рассыпавшимися волосами, словно опомнилась, и, бросив последний уничтожающий взгляд на мужа, выбежала из кухни. Егор остался сидеть, прислонясь к стене. То он ухмылялся, то чесал в затылке, то тихонько бормотал: «А ну его! А, пусть!» Привычки разговаривать с собой у него раньше не отмечалось…

Вбежав в детскую, все еще с тяжело бьющимся сердцем, Валентина увидела две зареванные мордочки, обращенные к ней. Каждый из сыновей доказывал свое, но злоба их была одинакова. Сыновья были редкостно похожи на отца, словно отпочковались от Егора, а Валентина не принимала никакого участия в их появлении на свет. Несмотря на внешнее сходство, на мальчиках лежал скорее отпечаток личности Валентины: отец фактически не занимался их воспитанием, а мать постоянно была рядом, когда они в ней нуждались, болела их неприятностями, вникала в их игры. Они привыкли, что это всегда бывает так… Но сегодня вышло иначе. Не слушая того, что ей кричали дети, Валентина подхватила за шиворот старшего, Владика, и отпустила ему несколько крепких затрещин пониже спины. Та же участь постигла и младшего, Даню. Мальчишки заревели снова, но теперь для их слез имелся весомый повод.

— Одного побила за то, что начал, — сухо объяснила Валентина, — а другого за то, что не уступил. И чтоб я вас больше не слышала.

Когда Валентина, торопливо застегнув пальто, дергала застрявшую «молнию» на сапоге, Егор сделал попытку удержать жену, которая, по его мнению, сорвалась с цепи и невесть чего натворить может. Он загородил дверь:

— Валя, ты чего? Ты зачем это? Ты куда?

— Подышу свежим воздухом. — Валентина независимо отодвинула его с дороги так, что, несмотря на превосходящую силу, сопротивляться он не посмел, и уже с лестничной площадки гулко, родив трагическое эхо, бросила:

— Надоели вы все!

Вот так, экстравагантно, непредсказуемо, она ускользнула, оставив своих троих мужчин в тревоге.

Каждый приписывал себе нервный срыв Валентины. Каждый был прав — и неправ.

Стремительным шагом Валентина шла по ночной, освещенной голубоватыми и желтыми огнями магистрали. Ветер трепал и набрасывал на лицо волосы, которые она не позаботилась прибрать. Заколка осталась дома, на полу кухни… Черт с ней, с заколкой! Черт с ней, со всей ее жизнью! Валентине не привыкать: она любила поздние прогулки еще в те далекие дни, когда в порядке вещей были для нее вот такие растрепанные прически. И растрепанные волосы, и возвышенные чувства, и желание любви…

Двадцатидвухлетняя студентка Историко-архивного Валя Князева отчаянно веселилась на вечеринке в честь дня рождения подруги Оли, служащей налоговой инспекции. Тоненькая, гибкая, с волной рыжеватых волос, поднятых дыбом при помощи лака, Валя весь вечер была в центре внимания: надувала воздушные шарики и разбрасывала их над головами гостей, рассказывала анекдоты, танцевала то с одним, то с другим. Она стремилась насытиться весельем, прежде чем настанет время возвращаться в их с мамой двухкомнатную квартиру, полную книг, тишины, комнатных растений и одиночества. После того как Валина мама развелась с ее отцом, который беспробудно пил, она Так и не вышла замуж. Когда подрастающая дочь начинала спрашивать ее о семейной жизни, о любви, мама пугалась и отвечала со смущенной улыбкой: «Ну, тебе это рано… Погуляй, пока молодая». Валю смешило такое отношение. Конечно, обжегшись на молоке, дуешь на воду, но ведь у Вали все будет по-другому! Она-то уж никогда не выйдет замуж за алкоголика. Но на самом деле пусть мама понапрасну не дрожит: Валя пока не собирается замуж. Просто она любит иногда потанцевать.