Мой огенный ангел

Тарасовский период

Отец Александр заезжал к нам в Пушкино на Оранжерейную и долго беседовал с папой в его кабинете. У папы была большая библиотека, 12 тыс. книг, большое количество — по ботанике, лесоводству и другим естественным наукам. Так вот, идея батюшки была в том, чтобы папа описал все библейские растения, которые упоминаются в Ветхом и Новом Завете, с научной точки зрения. «Симфоний» тогда не было, и я так понимаю, что они вылавливали все названия растений прямо из текста. Батюшка уходил поздно, всегда торопился, и в эти визиты мы никогда не успевали пообщаться. Потом папа запирался с мамой на кухне, и они долго о чём-то говорили. Мы с Верой старались хоть что-то услышать, и однажды до нашего слуха донеслась фраза: «Анечка, отца Александра преследуют». Мы подумали, что ослышались, но родителей спросить не смели, а сам батюшка нам ничего такого не говорил.

Завершая рассказ о тарасовском периоде, хочу ещё раз отметить его важную черту: нас тогда было очень мало, и батюшка был доступен и в храме, и дома. Он уделял нам очень много времени, но никогда не давил на нас. Он просто был с нами. Из праздников он очень любил Преображение, Успение и Третий Спас и всегда просил, чтобы мы, по возможности, были в церкви в эти дни. На зимние праздники он благословлял нас бывать в московских храмах, у Илии Обыденного и у свят. Николая в Кузнецах, так как волновался, что мы поедем вечером электричкой (хоть в Пушкино, хоть в Москву). Исповедь он принимал в Тарасовке всегда очень подробную и индивидуальную, говорил в основном сам, так как мы не знали, что говорить после обычных «гневалась, раздражалась, завидовала». После исповеди вырастали крылья, в полном смысле слова. Жаль, «никто не видел ни трепетания, ни взмаха, ни полёта…» Мне казалось, что я лечу через тарасовское поле, не касаясь земли. Хотелось со всеми поделиться этим состоянием души, но по какому-то внутреннему чувству я знала, что нельзя, и не привлекала своих подруг в Тарасовку, даже самых близких. В училище у меня были любимые, задушевные подруги и друзья, но никто не знал о Тарасовке. Конечно, знали мои верующие друзья: Голубцовы, Соколовы, Ларины и внучки отца Павла Флоренского Оля и Маша Трубачёвы. В училище о Тарасовке знал только Дмитрий Александрович Блюм, но даже его племяннице и моей подруге Кате Малышевой я ничего не говорила. И только с Аликом Лариным (теперь погибшим) и Павлом Егоровым (теперь знаменитым пианистом и профессором) мы многозначительно кланялись, проходя в зал на репетицию или в аудиторию на занятия.

Катя Малышева и Нина Фортунатова

Подруга по училищу и Пушкино Надя Соловьёва

Примерно со 2-го курса Паша Егоров примкнул к нашей семье, часто бывал на Трёхпрудном и у Лариных, у Ведерниковых и Трубачёвых. Пианист он был необыкновенный (батюшка называл его Софроницким), играл, как может играть глубоко верующий человек, как играла Мария Вениаминовна Юдина. М. В. Юдину мне доводилось встречать на проповедях у отца Всеволода, а потом я увидела её портрет в кабинете у отца Александра и поняла, что это всё единая нить. Её первую в консерватории хоронили как христианку: перед гробом открыто несли большой деревянный крест. И нёс его Паша Егоров.

Выпускной концерт Павла Егорова. 1968 г.

Мария Вениаминовна Юдина

Фотографии на стене

А что касается фотографий на стене в кабинете отца Александра в Новой Деревне, то это всё люди из моей жизни. С Дмитрием Евгениевичем Мелеховым мы дружили домами, он тоже «кружковец» из папиной юности. Дома мои родители называли его по-старому: «Сероглазый король». В Новой Деревне он бывал не очень часто, но всегда подолгу беседовал с отцом Александром.

Мария Вениаминовна Юдина была крёстной Оли Трубачёвой и другом моего деда Михаила Алексеевича Фортунатова. Иногда она меня очень смущала: увидев «в Кузнецах», что я пробираюсь сквозь толпу, Мария Вениаминовна вдруг громко говорила: «А это Фортунатова идёт. Пропустите». Мне было 18–19 лет, и я краснела как рак — понимала, что надо было стоять сзади. Про М. В. Юдину батюшка говорил, что она проповедует и своей жизнью, и своим исполнительством. Все её пластинки входили в план «катехизирования музыкой».

Елена Александровна Огнёва — сама любовь. При встрече всегда спрашивала: «Ниночка, какие новые стихи у тебя есть о любви? Я всё собираю о любви». Я смущённо косилась, думая: ну зачем ей о любви? Теперь, став годами, как она тогда, я сама пишу О ЛЮБВИ. Надеюсь, что особенно Елена Александровна сейчас довольна моими строками.

…После смерти бабушки Надежды Александровны до перевода батюшки в Новую Деревню оставался ровно год. По прежним понятиям, ни о каких встречах, свадьбах и т. д. в траурный год не могло быть и речи. И потому «дело о любви» отцу Александру придётся слушать и направлять уже после 12 февраля 1970 г., то есть после его перевода в Новую Деревню.

о. Александр Мень. Новодевичий монастырь. 1962 г.

Елена Александровна Огнева, отец Александр Мень, Владимир Илюшенко

Глава III

— Мадам, вы потеряли что-то…

— Пустяки, это сердце моё.

Свадьба

В начале 1969 года, после смерти бабушки Надежды Александровны, мне сделал предложение Николай Васильевич Дубянский. Ни о какой свадьбе не могло быть разговора, так как этот год после трёх похорон был для всей семьи траурный. Но была скромная помолвка у нас на Трёхпрудном, где были близкие друзья и родные. Николай Васильевич делал предложение по-старинному: встал на колени перед моими родителями и просил моей руки. Свадьба была отложена на год.

Николай Васильевич в то время оканчивал Литературный институт (он уже получил высшее образование в Московском университете на мехмате и в Институте иностранных языков). Он был намного старше меня и казался мне недосягаемой интеллектуальной величиной. Книги зарубежных классиков читал в оригинале, а русскую поэзию знал наизусть.

Я мечтала познакомить его с отцом Александром, но Николай наотрез отказался, ссылаясь на занятость: работа, учёба. Уговоры не помогли. Мне не удалось свозить Николая в Тарасовку. Приезжаю к батюшке со своими огорчениями, а он так просто, без всяких обид говорит: «А вы с Николаем идите к отцу Всеволоду Шпиллеру. Это же в центре, я думаю, Николай не откажется пойти. А меня всё равно скоро переведут, может ещё дальше. Так что вы держитесь отца Всеволода. Я ему позвоню. А мне пишите. Вот адрес почтовый». И скорым своим почерком написал почтовый адрес в Семхозе, который стал потом «кодом» моей жизни. Так сложилось, что отцу Александру я писала на протяжении двадцати лет раз в неделю обязательно, а в некоторые годы — два раза в день.

И вот я после литургии в Кузнецах попросила отца Всеволода принять меня на колоколенке. Он назначил мне день и час. Я пришла. Одна. И что? Тут же звонит по телефону отец Александр. Я не сразу догадалась. Отец Всеволод говорит кому-то в ответ: «Да, Алик, да. Уже здесь. Пришла. Сейчас будем говорить». «Кто это?» — думаю. А отец Всеволод поясняет: «Вам поклон от отца Александра. Он очень рад, что вы пришли. Мы с вами попробуем решить ваши проблемы».

о. Всеволод Шпиллер

Так на весь 1969 год я попала под защиту отца Всеволода Шпиллера, на его колоколенку, и имела с ним долгие личные беседы. Мой жених согласился пойти со мной и познакомиться со священником. Николай поразил отца Всеволода знанием Писания: он цитировал наизусть Евангелие, Псалтирь. Но сердце его не горело верой, и отец Всеволод очень огорчался по этому поводу.

Всё ближе был 1970 год, на который была отложена свадьба. За весь год только два раза я уговорила Николая пойти со мной к отцу Всеволоду.

В Кузнецах была своя община, в которую я влилась органично, так как встретила там много старых друзей и знакомых. Там я встретила брата Серёжи Голубцова, тоже Серёжу Голубцова (протодиакон Сергий Голубцов, историк, скончался в 2007 г. во время всенощной под праздник преп. Серафима Саровского, в момент каждения на «Честнейшую Херувим…») и его жену Нину. Но особенно радостно было, что туда же ходит Оля Трубачёва. Она познакомила меня с Сашей Рябиковым и Леной Певзнер-Васильевой, которые тоже собирались венчаться. Тогда это было нечто необыкновенное. И отец Всеволод беседовал с нами, молодыми парами, готовя нас к таинству.

Венчание Оли Трубачевой и Валентина Никитина. 1973 г. Венчает о. Владимир Смирнов.

Я всё подробно описывала отцу Александру, и никогда при встрече ни одной нотки обиды не прозвучало у него, а только радость. Он всегда говорил: «Я спокоен. Вы в надёжных руках». Но я-то хотела у него венчаться! А сдвинуть с места упорство Николая никак не удавалось.

Со временем Лена Васильева познакомила Олю Трубачёву с Валентином Никитиным. Но Оля с Валентином венчались значительно позже нас.

Справа от Оли ее брат Саша Трубачев, теперь игумен Андроник

Отец Всеволод назначил наши два венчания, моё с Николаем и Саши с Леной, на начало февраля 1970 года. Это была как раз «пересменка» для отца Александра. Он служил последние дни в Тарасовке, а с 12 февраля 1970-го — уже в Новой Деревне близ Пушкина.

Венчание Саши и Лены Рябиковых было 7 февраля, в день престольного праздника храма — чудотворной иконы «Утоли моя печали». Два венчания подряд отцу Всеволоду выдержать было тяжело, а «вместе» мы почему-то не хотели. И наше он назначил на 8 февраля, день памяти святых супругов Ксенофонта и Марии. Я не знала, сколько народа было у Саши с Леной, так как мы готовились к своей свадьбе. Но на нашем венчании с Николаем Васильевичем была «вся Москва». Храм был набит битком, как на Пасху.

Свадьба Лены Васильевой и Саши Рябикова

Поскольку тогда венчания были редкостью, и всё больше «тайные», я решила осуществить «проповедь венчанием»: позвала всех неверующих друзей, подруг, знакомых, сотрудников, соседей. Кроме этого, были все верующие друзья, вся родня, все папины и мамины друзья со своими знакомыми. Шаферами были Сима Соколов и Алик (Альвиан) Ларин (оба нынче покойные), а также Коля Соколов, Сергей Драгунов, Сергей Богданов, Сергей Малкин. И такая сила, уверенность и радость исходила от этих шестерых богатырей! Сама же я плакала всё венчание, будто с жизнью расставалась.

Нина и Николай Дубянские

Отец Всеволод, видя такое стечение народа, сказал длинную и очень проникновенную проповедь. Как сейчас помню: о венцах царственных и о венцах мученических, о мистическом смысле обручального кольца как символе вечности.

Сима Соколов уронил моё обручальное кольцо с блюда при передаче батюшке и долго искал его на полу. Из-за этой паузы хору пришлось петь дополнительный концерт. Надо сказать, что тогда в Кузнецах был один из лучших правых хоров в Москве, может и самый лучший. Управлял им Валерий Ушаков. А соло сопрано — ангельский голос его жены Лили.

Все, ранее бывшие неверующими, присутствовавшие на венчании, были потрясены и храмом, и отцом Всеволодом, и его проповедью, и самим таинством, и хором, и голосом Лили. Так что «катехизация» через венчание состоялась. Многие остались в этом храме и у отца Всеволода навсегда.

А сама свадьба у нас была домашней и совсем скромной. Ну сколько может вместить наша квартирка в 28 кв. метров. Все стояли, сесть могли только пожилые люди. Меня попросили сыграть на фортепьяно, и я играла почему-то «Херувимскую песнь» и опять плакала. Так много, как на собственной свадьбе, я не плакала уже никогда. Только на его похоронах.

А через много-много лет в этой же маленькой комнате, всего с двумя свидетелями (Андреем Ерёминым и братом моего второго мужа отцом Михаилом Депутатовым, тоже чадами батюшки), меня венчал второй раз, по чину о второбрачных, отец Александр Мень.

Материнство

Сына я носила очень тяжело, большую часть срока лежала на сохранении. Но когда бывали «домашние месяцы», то всегда шла на литургию и к причастию Святых Тайн. Я очень боялась родов, и меня мучили плохие предчувствия. Ездила я по очереди то в Кузнецы, то к Илии Обыденному, то в Новую Деревню. У Илии Обыденного я встречала Елену Семёновну, маму отца Александра. И она всегда утешала меня. А когда я не могла ездить, я писала письма отцу Александру.

Ванечка, 1976 г.

Последний раз перед родами я была в Новой Деревне на Крещение 1972 года. Я уже по рассказам знала, что в роддоме всё снимают, не разрешают даже крестик оставить, и это обстоятельство меня очень тревожило. Я не могла расстаться с крестиком! В то время у меня ещё были косы. И отец Александр, узнав, что я волнуюсь и не хочу идти без крестика, хитро улыбнулся и сказал: «А есть же выход! Вы зашейте крестик в узкую ленточку и вплетите её в косу, а косу уложите в пучок. Никто не догадается!»

Так никто и не догадался, и крестик, и образок Божией Матери были со мной в лентах в роддоме. Роды были тяжёлыми, но мы остались живы, слава Богу! Только очень долго находились в роддоме — с февраля до середины апреля. Письма отцу Александру и отцу Всеволоду я передавала через маму, в окошко, и так же получала ответы и утешения от них.

Нина с сыном Ванечкой

Храм в детстве Вани

Сына мы назвали Иоанном, так как он впервые зашевелился 17 сентября 1971 года, в день праведных Захарии и Елизаветы, родителей Иоанна Крестителя. Сначала я хотела только Митеньку или Надюшу (в честь дедушки или бабушки), но потом решилась на имя Иоанн, хотя у нас в близкой родне не было такого имени, только двоюродный прадед Иван Фёдорович Фортунатов; в его честь названа улица в районе метро «Семёновская».

Муж хотел только Ваню, так как у него уже была Маша, а он мечтал о детях Иване да Марье. Тем более что его друг по университету Иван Латышев назвал своего сына Николаем, а Коля обещал ему назвать своего сына Иваном. Крестили Ванечку в храме Илии Обыденного. Крестил отец Александр Егоров, к которому ходили тогда мои родители и который всегда приходил к моей бабушке Наде. Крёстными должны были стать мой папа и подруга по музыкальному училищу Таня Ильинская. Но Таня внезапно заболела, и на самих крестинах её заменила Наташа Ведерникова, дочь отца Николая Ведерникова.

Всё детство я водила Ваню в храм: и к Илье Обыденному, и в Кузнецы к Николаю Чудотворцу, и в Брюсовский переулок к «Взысканию погибших», и в Новую Деревню. Когда кончился колясочный период, я возила его в Новую Деревню в картофельной сумке-каталке, что доставляло ему большое удовольствие.

Храм Воскресения Словущего в Брюсовском переулке

В московских храмах всё проходило гладко, так как я глаз с Вани не спускала, а в Новой Деревне были два случая, которые запомнили все окружающие, а не только я. Пока я исповедовалась, Ваня тихонько вышел во двор, где играл, играл да и залез в бочку с водой (хотел спрятаться от меня, думал, что бочка пустая). А когда перевалился через край, то оказался в бочке, полной воды, и стал кричать. В храм вбежали люди с криками: «Чей-то ребёнок тонет в бочке!» Кто-то бросился спасать. Мне доставили Ваню, мокрого до нитки, очень испуганного, но живого и здорового.

о. Владимир Бороздинов, о. Александр Мень, Виктор Андреев. Семхоз

И ещё раз Ваня остался жив просто чудом: после службы, во время колокольного звона, значит, после Причастия, Ваня выбежал из храма и полез на колокольню. Звонил Володя Ерохин. Я не знаю, за что дёрнул Ваня, но вдруг большой колокол упал с колокольни. И упал точно между Володей и Ваней (иначе сейчас не было бы ни того ни другого). Но с улицы не было видно, что колокол упал рядом.

В храм неслись люди с криками: «Ребёнка убил колокол!» Теперь Ваня вспоминает, что колокол упал уже после того, как он и Володя спустились вниз. Отец Александр не разрешал Ване лазить на колокольню, и Ваня очень обижался. Увидев, что меня нет рядом, он полез туда без разрешения.

Когда стало ясно, что Ваня жив и здоров, отец Александр сразу же отслужил благодарственный молебен и просил, чтобы мы приложились ко всем храмовым иконам. Мы приложились. Ко всем. А на следующий день в поликлинике Ваня «прикладывался» со стульев и столов ко всем членам правительства, начиная с Брежнева.

Отец Александр умел совершенно по-особому устраивать детские праздники на Рождество и Пасху: сам рассказывал, что лучше сделать, кого кем нарядить, давал сценарии простых детских спектаклей, приносил пожелтевшие сборники старинных стихов, откуда можно было выписать всё, что угодно. Он делал с ребятами ясли для Младенца Христа, волхвов, пастухов. Во всей подготовке и в самих спектаклях активное участие принимали мои папа и мама. Папа был незаменимым Дедом Морозом, а мама всегда почему-то украинским парубком в кубанке и с усами.

Очень интересно проходили праздники, когда мы, взрослые, у которых были дети младшего школьного возраста, объединялись в «малые группы». Каждый ребёнок был занят согласно его способностям и возможностям. До сего дня у нас в доме на Рождество достаётся из шкафа вертеп (повёрнутая на бок большая коробка от печенья). В вертепе все фигурки вырезал и покрасил Алёша Ерёмин, а овечек, ослика и вола слепил из пластилина мой Ваня. А ещё Алёша со своим папой Андреем Ерёминым сделали большую рождественскую звезду из листа ватманской бумаги. Потом полтора десятка лет эта звезда и этот вертеп украшали мой класс в музыкальной школе в Сокольниках по два месяца в году: ставился вертеп 1 декабря, а убирался 1 февраля. Многие мои школьники делали к вертепу свои дополнения: лепили зверей, приносили маленькие ёлочки, вырезали цветные звёзды. Когда я ушла на пенсию, взяла вертеп с собой.

Андрей Ерёмин с сыном Алёшей

Я думаю, что детские праздники хорошо помнят и Олег Степурко, и Володя Ерохин, и Володя Шишкарёв, писавшие для них музыку. И Карина Черняк, которая устраивала их для своих и приходских детей. Песню Володи Шишкарёва «В ночном саду» пело десять поколений моих школьников. И называли её все «Гимн Рождества». Только было это уже позже.

«В ночном саду». Нина Фортунатова, Коленька Ясинский и Володя Шишкарёв. Рождество 1990 г.