Профессиональный свидетель

В последнее время он и так не знал, как себя с ней вести, о чем говорить. Она приезжала только на каникулы, и Локтев каждый раз долго готовился к этим приездам. Он очень ее любил, но она привозила с собой суету и какое-то беспокойство. Особенно остро это чувствовалось в первые дни, пока они заново привыкали друг к другу.

Анастасия потерлась щекой о его бороду.

— Я же дочь военного, забыл? Папка, да ведь тебе на самом деле совсем неинтересно, какие у меня дела в университете. Ты же сам говорил, что психологи — бездельники, делающие вид, что занимаются наукой, помнишь?

— И до сих пор не понимаю, зачем тебе это. Если у человека горе, ты ему не поможешь.

Локтев встал и забрал у дочери последнюю картофелину. Кастрюля отправилась на огонь. Он аккуратно собрал с пола просыпавшиеся очистки, бросил их в ведро. Анастасия сидела, опираясь руками на спинку стула, и задумчиво смотрела в окно. Пожала худенькими плечиками.

— А просто так в душе человеческой ковыряться… Как-то странно. Не знаю, я человек здравого смысла. Люблю то, что приносит конкретный результат. Вот я в питомнике саженцы выращиваю. Через несколько лет лес будет… Чего молчишь?

— А что говорить? Я тебе сто раз объясняла, что психология — не «ковыряние в душе», а серьезная наука. И наука не менее полезная, чем биология или там медицина. И тебе ли об этом не знать, службу свою прошлую разве забыл совсем?

— Не хочу об этом говорить.

— Ну и ладно. Тем более что вообще, по-моему, ты не об этом хотел поговорить. Разве я не права?

— Права.

Локтев понял, что не может сидеть спокойно. Встал и зачем-то начал подметать пол, но Анастасия выхватила у него из рук веник.

— Дай, я сама.

Он постоял, пощипывая себя за бороду, глядя, как мелькают ее тонкие крепкие руки, слегка тронутые легким загаром.

— Ну и где твой друг?

— М-м-м?

— Ты же писала, что приедешь не одна.

— Ну… писала, — Анастасия поставила веник на место, отбросила косу за спину. — И что? Тебя интересует, почему я приехала без него? Очень просто. Мы расстались, — она перевернула кассету. — «Ему не взять тебя с собою…» — замурлыкала Анастасия мумий-троллевскую песенку.

Не то чтобы Локтев был сильно удивлен, но все же некоторую паузу выдержал.

— Я думал…

— Что ты думал?

— Я думал, у вас все серьезно. Почему-то мне так показалось, знаешь ли, из твоего письма. Кто он вообще такой, чем занимается?

— Пап, ну какая теперь разница? Я же сказала, мы расстались.

— Он тебя бросил?

Анастасия удивленно посмотрела на отца и рассмеялась:

— Если это так важно, это я его бросила.

Локтев снова помолчал. Не так просто подобрать точные слова в разговоре с взрослой дочерью. Хотя какая она взрослая?

— Важно, представь себе. И мне совершенно непонятен твой смех. Может, я старомоден, но все же считаю, что если ты хочешь познакомить молодого человека с отцом, то это говорит о серьезности отношений. И если ты расстаешься с женихом, на это должны быть… не менее серьезные причины.

— Знаешь что? Ты невыносим, — Анастасия все-таки разозлилась. — Я не говорила, что собираюсь за него замуж! И не писала, что приеду с женихом!

— Да? Значит, я тебя неправильно понял. — Он сказал это быстро и понял, что тоже немного разозлился. Хотя с чего? Ну, нет жениха. И слава богу.

Наступило молчание, продлившееся, впрочем, не больше минуты. Первой заговорила дочь. Виноватым ее голос не был.

— Папа, я знаю, что ты за меня волнуешься. Но я уже взрослая и вполне могу самостоятельно справиться со своими проблемами.

— Не сомневаюсь. Как я понимаю, современная молодежь в наставлениях не нуждается. Как, впрочем, и любая другая. Наверно, во все времена так было.

— Ты недоволен, что я приехала? — Она прищурилась. — Это можно исправить, если тебя так раздражает мое присутствие.

Локтев посмотрел на дочь. Она стояла, выпятив вперед подбородок, сверкала серыми ледяными глазами, словно зеркальными бритвами разрезала воздух в комнате. Потом вдруг подошла к нему и обняла за шею.

— Извини, но я действительно не хочу обсуждать свои отношения с Олегом. Мне это неприятно.

— Он оказался плохим человеком?

— Да нормальный он человек, нормальный! И ничего плохого мне не сделал, не изменял с другими девицами. И если хочешь знать, даже говорил о любви.

— Тогда чем он тебя не устроил?

Анастасия отступила и забегала по комнате.

— Всем! — наконец сказала она, остановившись напротив отца. — Мы с ним совершенно разные люди. Вот!

Локтев в упор посмотрел на дочь.

— То есть замуж за него ты не хочешь? И вообще считаешь, что замужество — вещь устаревшая?

— Я считаю, что замужество может подождать. И уж тем более не собираюсь замуж за человека, с которым мне скучно! Скучно, понимаешь ты?!

— Ну конечно, тебе ведь нужен кто-то из этих модных мальчиков с длинными волосами. По ним и не поймешь, то ли это парень, то ли девица. Вот с таким тебе скучно не будет. Я правильно понял? Да выключи ты это мяуканье, в конце концов! — Он сам нажал на «стоп». Тишина ударила их по ушам сильнее самой громкой музыки.

— Это невыносимо! — На щеках у Анастасии выступили красные пятна. — Что ты меня учишь жизни? Зачем?! Ты же сидишь здесь, в глухом лесу, не знаешь, наверно, какой год на дворе, и считаешь, что все, кто не живет так, как ты, подлецы и мерзавцы?! Музыку я слушаю плохую, жениха не привезла, наверное, одеваюсь я тоже неправильно? — В принципе, ничего особо сверхъестественного на ней не было, просто голубые обтягивающие джинсы и розовая футболка с драконом. Локтев пожал плечами.

— Нормально ты одеваешься, — буркнул он. — Мне, конечно, всегда больше нравились женщины в платьях, но я понимаю, что в лесу это неудобно…

— Понятно. То есть все опять не так, как надо. И ты считаешь, что я такая современная, что противно!

Локтев благоразумно промолчал, но Анастасию уже было не остановить.

— Так вот, дорогой папочка, должна тебя огорчить! Знаешь, где я познакомилась с Олегом? Я работала официанткой в ночном клубе. В свободное от занятий время. Потому что найти сейчас работу по специальности я не могу. Никто не возьмет на работу студентку дневного отделения, а если и возьмет, то за сущие гроши. Или секретаршей, а я думаю, даже ты слышал, что за эти деньги пришлось бы спать с шефом…

— Анастасия!

— Да что — «Анастасия»?! Или ты и об этом не слышал в своем лесничестве?

— Я посылаю тебе все деньги, которые могу. И если ты упрекаешь меня в том, что это мало?..

— Нет, папа. Разве я когда-нибудь требовала от тебя денег? — Это была правда. Дочь никогда не сетовала, что они живут скромно. Казалось, что она просто не замечает этого. — И я вполне смогу заработать себе на жизнь. Дело не в этом. А в том, что ты настолько одичал в своем медвежьем углу, что понять не можешь, как мне тяжело! — В глазах Анастасии заблестели слезы, она отвернулась. — Я не люблю кофе, а предпочитаю чай. Не пью мартини и вообще ничего не пью. Вместо того чтобы остричься коротко, я до сих пор хожу с длинными волосами. Я почти не бываю на дискотеках и не знаю, чем помада от Маргарет Астор отличается от другой. И самое главное, знать не хочу. На свете есть вещи поинтереснее.

— Я и не спорю. — Локтев уже жалел, что завел этот разговор.

— Мне плевать на шмотки и на дорогие машины. У меня отец лесничий, и я этим горжусь! Да, горжусь. Потому что я тебя люблю… — Она все-таки взяла себя в руки. Глубоко подышала и продолжила уже спокойней: — Так вот, о моем знакомстве с Олегом. Я была официанткой в «Бармалее», а он приехал туда с друзьями. Отметить день рождения. У него родители не лесники. Денег для сына не жалеют.

— Это плохо?

— Мои подруги, между прочим, считают, что очень хорошо, — Анастасия с горечью засмеялась. — Они мне так и сказали, мол, не проворонь такой подарок судьбы. Любая из них была бы счастлива на моем месте. Знаешь, как за ним девчонки бегают?

— А ты? — тихо спросил Локтев.

— А я, знаешь ли, не Золушка. Мне эта сказка не нравится. Думаю, что мы с ним действительно слишком разные. И по воспитанию, и по образу жизни, и по интересам. Мне на дискотеках неинтересно. И вообще, история с Олегом закончена, — Анастасия схватила полотенце и вышла на улицу, громко хлопнув дверью.

— Ты куда? — крикнул Локтев ей вслед.

Она вернулась и полезла в большую спортивную сумку, которую привезла с собой.

— Купаться, — ответила она, вытаскивая из сумки купальник и какую-то коробку. — Я тебе привезла подарок. Бритву «Мак три» от «Жилетт». — Анастасия бросила на стол подарок. — Только тебе она теперь ни к чему, у тебя скоро борода будет до пояса, никакой «жилетт» не возьмет. — Она вышла, взмахнув полотенцем.

Локтев несколько минут сидел, собираясь с мыслями. Нет, ну что он за дурак, в самом деле? Чего полез к девочке? Кто дал ему право ее учить? Учитель из него…

Локтев подошел к магнитофону и включил этого ее «Мумий Тролля». Или «Мумия Тролля»? Может, действительно, музыка не так уж плоха? Но, как ни старался, ничего не понял. Вздохнул, взял топор и пошел колоть дрова.

5

…Старый, почти седой орангутанг неподвижно сидел в самой чаще джунглей высоко на платановом дереве. Он смотрел вниз, и почему-то взгляд у него был грустный. Словно он знал что-то недоступное, важное, вечное и одновременно бессмысленное… безнадежное… Другие обезьяны, помоложе, скакавшие мимо по деревьям, смотрели на него с уважением, но непониманием…

Тут Гордеев открыл глаза и увидел белый потолок. Высокий. Метра четыре с половиной.

Оба-на, подумал он.

Ничего особенного, потолок как потолок, но он сразу понял, что это — в больнице. Не вспомнил, что произошло, а сперва понял, где находится. Впрочем, никакой амнезии не было. Тут же вернулись все события кошмарного сегодняшнего дня.

Едва он пошевелил рукой, как сосед по палате, которого Юрий Петрович почему-то не видел, тот лежал, где-то сзади, тут же заорал диким голосом:

— Оклемался!!!

Гордеев слегка обалдел. Сколько же он был без сознания, если такая реакция? И что вообще происходит? Может, на самом деле, дурной (и навязчивый) сон — это не орангутанг, а взрыв «роллс-ройса»?

Все прояснилось довольно быстро. В палате тут же появились два доктора. Один молодой, не больше тридцати лет, высокий и худой, второй — такого же сложения, но явно за пятьдесят.

— Ага! — радостно сказал молодой. — Я же говорил. Проспорили, Петр Петрович, проспорили.

— Ты говорил, он сегодня оклемается, — несколько хмуро сказал тот, которому было за пятьдесят. — Говорил, что, может быть, к вечеру.

— И что? Или я не выиграл, если он пришел в себя раньше? Вы, Петр Петрович, вообще предвещали ему в кому впасть в ближайшем будущем.

Делать было нечего, Петр Петрович вздохнул и вытащил из кармана пятьдесят рублей, очевидно, цену их спора.

Тут Гордееву стало нехорошо. В кому впасть ему, видите ли, предвещали! Он прислушался к себе и вроде никаких особых признаков болезни или недомогания не ощутил.

— Подождите, господа эскулапы! — попросил он. — Что со мной, а?

— Вы что-нибудь помните? — хором спросили эскулапы.

— Да все я помню! Генпрокуратура. Взрыв. И так далее.

— И так далее — это что? — заинтересовался молодой.

— Обезьяна.

— Какая обезьяна?!

Гордеев нетерпеливо махнул рукой.

— Большая. Седая. Сколько я был без Сознания?

— Точно не скажу, но минут пятнадцать после того, как вас в палату поместили, наверняка, — рассказал молодой. — Но скажите… что вы видели? Действительно седую обезьяну?

— Значит, только пятнадцать минут, да? — Гордеев вздохнул с облегчением и сел на кровати. Выходило, что отключился он ненадолго, что скорее свидетельствовало о нервном потрясении, нежели о серьезной травме. Гордеев спустил ноги на пол.

— Но-но! — закричали доктора.

— Да ладно, — заворчал Гордеев. — Я в порядке. Скажите лучше, Турецкий где? Это же он меня сюда, верно?

— Кажется, он действительно в порядке, — удивился Петр Петрович. — Смотрите-ка! Все помнит. Действительно, господин Турецкий привез вас сюда и сказал, что вернется вечером, после семи часов, потому что раньше не освободится. А скорее — после восьми. Только у нас посещения возможны лишь до девяти вечера. И то — привилегированным клиентам. Так и знайте.

— Мне по барабану, — честно признался Гордеев.

Итак, прояснилось следующее. После взрыва Турецкий привез Гордеева в закрытую клинику на проспекте Вернадского, где обслуживали сотрудников частного сыскного агентства «Глория» и где (пока что) у директора «Глории» Дениса Грязнова был открыт неограниченный кредит («Ровно до тех пор, — как шутил Грязнов-младший, — пока кому-нибудь не придется делать пересадку мозга»). Соответственно все его ближайшие друзья этим пользовались. У Гордеева, видимо, было только сотрясение мозга. Никаких переломов, никаких травм. Осколками от взрыва машины его не задело, если не считать глубокого пореза на лбу от пивной крышки. Ирония судьбы. Его коллегу и учителя разорвало у него на глазах в клочья (да и еще одного человека, Аркадия Клеонского, между прочим, тоже), а его…

Слава богу, девочки-школьницы действительно не пострадали вовсе, если не считать ссадин от того толчка на асфальт, что был на совести Гордеева. Турецкий распорядился и на их счет, их отправили домой, а позже ими займется детский психолог, так что, в общем, все было в порядке. Насколько это возможно в таком случае.

Гордеев потребовал свою одежду, первым делом достал мобильный телефон, созвонился с Турецким и попросил его прислать кого-нибудь с его же, гордеевской, машиной, которая по-прежнему торчала на стоянке Генпрокуратуры. После этого Гордеев подписал отказ от госпитализации: на этой бумаге настоял Петр Петрович, а его молодой коллега только посмеивался и говорил, что тут и опасаться нечего, поскольку у Гордеева определенно чугунный лоб и все остальное, так что расшибить он себе ничего не в состоянии.

Положа руку на сердце, Юрия Петровича несколько подташнивало, и чувствовал он себя далеко не блестяще. Петр Петрович поглядывал на него с некоторым беспокойством.

— Только я вас умоляю, не геройствуйте, — попросил доктор, — хотя бы за руль сами не садитесь. — И вручил пациенту баночку с какими-то пилюлями — принимать три раза в день за полчаса до еды, в течение недели.

Меньше чем через час приехал Филипп Агеев, оперативник из «Глории», заботам которого Турецкий поручил попавшего в переделку адвоката. Агеев в «Глории» считался главным автоспециалистом и непревзойденным водителем (во времена работы в МУРе Филипп занимался автоугонами и кражами имущества из автомобилей). Он Гордеева вполне устраивал, хотя бы потому, что разговаривать сейчас ни с кем особенно не хотелось. Однако Филя в плане светской беседы — человек самодостаточный: всю дорогу до Новой Башиловки, до самого гордеевского дома, говорил без умолку, чем здорово утомил.

А у Гордеева перед глазами стояла сцена взрыва. Почему-то в его сознании смерть Гарри Рудника и Аркадия Клеонского, погибших в зеленой английской машине, как-то причудливо слепилась, трансформировалась, мутировала в гибель некоего цельного существа, имя которому было — «роллс-ройс».

Может быть, потому что он не совсем хорошо себя чувствовал, или потому, что эта машина отождествлялась со знаменитым адвокатом лучше, чем что-либо другое.