Буйный бродяга 2016 №4

Ну вот, кто-то всё-таки припёрся нарушить уединение старика! Стоит за спиной, и не говорит ни слова, и не уходит. Канамура раздражённо затушил сигарету, обернулся. Замер с окурком в руке, раскрыв рот для резкой отповеди, но так ничего и не произнёс. Слепо нащупал за спиной перила балкона и ухватился за них, как за спасательный круг.

— Ну как, Юдзё, руководишь? — с усмешкой спросил высокий негр с копной дредов на голове. Ах, как бесили молодого строгого Юдзё эти косички, эти рваные кроссовки, эти кулоны с листиками конопли, эта манера плеваться жвачкой... Ему самому никогда не приходила в голову мысль явиться в лабораторию не в костюме и без галстука, а этот монстр как будто на самом деле вернулся с того света точно таким, как был, и не узнать его невозможно.

— Что ж, — вздохнул Канамура, — сегодня подходящий день для видений из прошлого. Что тебе надо, видение? Пришёл позавидовать?

— Крепкие у тебя нервы, Юдзё, и голова, видно, ясная, раз не забыл меня, — усмешка на чёрном лице ещё шире, на все сорок восемь зубов, только глаза не весёлые, неприятные какие-то глаза.

— Не жалуюсь, — академик снова закурил, чтобы хоть чем-то занять руки. Нервы нервами, но вести высокоумные беседы с мертвецами — немного слишком... — А ты какими судьбами?

— Значит, ты не сомневаешься, что это я? Приятно!

— Нет, я привык верить своим глазам. Я бы с радостью заорал «Как?! Это невозможно!», но ты ведь не за тем пришёл, чтобы отвечать на вопросы?

— Не за тем, — легко согласился Мэт, уселся на перила балкона лицом к парку — двадцать метров пустоты под ногами. — Я как напоминалочка в телефоне: ты кое-что проспал, Юдзё, и проспал крепко. Научную школу свою вырастил, докторов зубастеньких воспитал, прямо инвазия верных канамуровцев в современную биофизику... Только помнишь — был у нас такой разговорчик о перспективах?

— Не припомню, честно говоря, — Канамура начал раздражаться. Нервы у академика были тренированные, но типичные для Мэта заходы издалека бесили с юности. — Какие тебе перспективы потребовались?

— Да не мне же, — Мэт развернулся к собеседнику, опасно перевесившись с перил. — Ты же вещал про перспективы! Вам, мол, нужен простор, кадры нужны, мощности, и тогда за каких-нибудь N лет вы обеспечите прорыв, а то и не один! Было? — белые зубы сверкнули у самого лица Канамуры.

— Было, — уже спокойно кивнул академик и выпустил в лицо собеседнику клуб дыма. — И сбылось.

— Что сбылось-то? Где универсальная среда для выращивания программируемых тканей? Дай мне её в руках подержать, академик! Да хоть сами эти программируемые ткани дай, полюбуюсь. Где твои проекты? — Мэт спрыгнул с перил и встал над невысоким Канамурой во весь свой рост. — Так проектами и остались?

— Зато мы развиваемся, — голос у академика всё же дрогнул: знает пришелец с того света, куда бить! Да, многое получили — но обещали-то куда больше! По сути, взяли у общества кредит на чудо — а чуда не сотворили. Даже всей школой. Хотя если эта галлюцинация — порождение его собственного рассудка, то для неё естественно всё это знать...

— Развиваетесь, да! — отчего-то развеселился Мэт, спрыгнул с перил, хлопнул в ладоши, сплясал что-то на месте. — Развились, как бактерия на бульоне, — ложноножек себе поотращивали, и бульона требуется всё больше, только подавай. Вон ты их сколько наплодил, светил науки, и все развиваются, сразу видно.

— Ну а ты чем похвастаешься? — съязвил Канамура. — Ты-то вообще плод моей больной фантазии.

— Ох, Юдзё, — Мэт стал серьёзен и даже грустен, — если бы у тебя была фантазия! Если бы была у тебя, друг мой при галстуке, фантазия, был бы ты сейчас с нами, среди нас, и ничего бы тебе объяснять не пришлось. И дармоедов этих ты бы не развёл на племя. Эх, вот было бы хорошо!.. Но нет, унылый ты ум, Юдзё, унылый. А это преступно — быть унылым умом! Я ведь перед тобой — неужели не понимаешь? Хвастаться этим не буду — мерзко мне перед тобой хвастаться, но я здесь. Вот он я, тут стою, я настоящий, а ты всё на галлюцинации грешишь.

Академик сел на пол, рассеянно расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, снова застегнул, машинально поправил галстук, а взгляда не отрывал от приплясывающего Мэта.

— У вас получилось. Вы сделали...

— Мы сделали, да, — Мэт закрутился на пятке, — сделали и испробовали. Одна беда — он не видит пока, ну да это поправимо.

— Так ты за этим пришёл? — если бы на голову Канамуре свалилось всё здание, он бы, пожалуй, легче пережил этот удар.

— Нет, друг ты мой, не за этим, — Мэт отбросил вдруг своё шутовство и внезапно стал страшен. — Пришёл я напомнить, что за тобой должок. Послушай-ка вот!

«Научная школа рождается как ответ на вызов, — сказал молодой, но уже тогда ужасно серьёзный и академичный Канамура. — Научной школе нужна внятная перспектива конкретных результатов, чтобы новые поколения продолжали работу предыдущих. Нужна масштабная проблема, на решение которой уйдут, возможно, десятки лет. — Голос у молодого Канамуры стал вдохновенным, наполнился высоким пафосом. — Так что́ для нас более убедительная перспектива — управляемые, программируемые биоткани или какие-то эфемерные проекты сохранения непосредственной информации о живом? Дайте нам ресурсы — и мы за двадцать лет переведём медицину на совершенно новый уровень. А что обещает нам уважаемый предыдущий докладчик? Сказочную победу над смертью? Давайте смотреть в глаза реальности, коллеги!»

— Посмотри в глаза реальности, Юдзё, — сказал Мэт, снова склоняясь к самому лицу Канамуры, — посмотри и признай, что свой долг ты не выплатил. Ты победил тогда, получил всё, а его забыли. Но должок остался. Нет у тебя никакого нового уровня, а есть орава учеников, которые растащили твою перспективу на мелкие частные проблемы, наклепали диссертаций и думать забыли о твоей великой миссии. И в жертву этому ты принёс — не нас, упаси бог, даже не его! — а перспективу совершенно новой жизни для всех. Для всех людей.

Ласковый закатный свет понемногу втёк на балкон, коснулся лица Мэта и сделал его бронзовым.

— Плати свой долг, академик Канамура, плати сполна. А мне пора — он нас ждёт.

Когда Канамура остался на балконе один, вернулась ясность мысли, а вместе с ней и воспоминания о каждом ученике. Один за другим, как на киноплёнке, они проплывали перед глазами. Не лица, нет! Он хотел видеть лицо — а видел уютную должность и солидный оклад. Хотел увидеть другое, такое знакомое, — а увидел тускло блестящую медаль. Монографии, премии, важные посты, и за всё это — спасибо любимому учителю! А что великая задача не выполнена — это их не пугает, ничего, это будущие поколения исправят.

И вызолоченный солнцем асфальт внизу, в двадцати метрах под балконом, показался вдруг самой настоящей, убедительной перспективой.

***

— Это ведь большая награда, правда? — Жена обнимает Саймона и заглядывает в глаза. Как будто немножко играет, как будто не знает, что значит для мужа жёлтенькая карточка в конверте.

— Это не награда, Лью, это большая забота, — улыбается Саймон, — а моя самая большая награда — это ты.

Это большая забота — золотая карта эксперта. Это сотни проектов в год, по которым нужно сделать заключение, перепроверить его дважды и трижды, перечитать, усомниться, перечитать ещё раз, отложить, преодолевая сомнения, и всё же принять решение. И так каждый из сотен раз. От того, что ты напишешь в сухой электронной форме, зависит, какой станет наука через несколько лет. Или через десятки. Или ещё дальше — мы не знаем, куда простираются последствия наших решений...

На веранде санатория никого больше нет, кроме немолодой пары, и они могут вести себя как в юности, не оглядываясь на других. Могут просидеть здесь до рассвета, глядя, как в гуще веток громадного тополя прорастёт заря и солнце перельётся через край горизонта. На рассвете начнётся ещё одни счастливый день жизни, особенно счастливый оттого, что жизнь у них одна, общая. В старости, когда метания, сомнения, грозы и неурядицы бурного прошлого давно позади, конфликты и неразрешимые вопросы остаются только для разума — чувства спокойны и постоянны, ибо на них опирается мир. Поэтому эксперт с мировым именем оставляет нелёгкие решения на будущее, пусть оно и начнётся через два дня, а сейчас не ждёт никаких тревог, потому что рядом его самая большая награда.

Кто-то всё-таки помешал — прётся через мокрые от росы кусты сирени, чертыхаясь и стряхивая на себя ещё больше воды. Саймон поднимается из кресла, зажигает под потолком веранды фонарь:

— Кто там? Вам помочь?

— Когда я уже вышел, так мне уже поздно помогать, — отвечают из кустов. — Вы спросите, почему? Я вам отвечу: потому что я уже мокрый, Сёма!

Лью вскакивает, роняет плетёное кресло, зажимает обеими ладонями рот, задавливая крик. Саймон стоит как парализованный, глядя на выходящего на дорожку человека. Маленький, толстенький человек с ранними залысинами и мясистым носом идёт прямо на веранду, оставляя на ковролине влажные следы. Он и в самом деле мокрый с ног до головы, но это не делает его смешным и нелепым. Саймону страшно.

— Что... что это за розыгрыш?! Что вы себе... позволяете? — хрипит Саймон, хватаясь за столик. Лью всё так же прижимает руки к лицу, и глаза у неё громадные и круглые от ужаса.

— Если вы считаете, что мне до розыгрышей, так нет, — замечает пришедший. — Вы скучный человек, Сёма, но я вынужден с вами говорить, потому что если искать другого времени, так его тоже нет! Здравствуй, Льюис, — он протягивает свою маленькую руку женщине, а она в ужасе мотает головой и по-прежнему не издаёт ни звука.

— Ты меня обижаешь, Льюис, — грустно говорит гость, — а разве я тебя чем-то обидел? Я с тобой был таким хорошим человеком, что даже вспоминать смешно. Только если ты думаешь, что я пришёл тебя обидеть, так нет — я пришёл к нему. Сядьте, Сёма, мне неудобно смотреть на вас снизу вверх.

Саймон Прискилл, доктор философии, научный эксперт с золотой картой, деревянно садится в кресло, ставшее вдруг ужасно неуютным. Саймон Прискилл не утратил с возрастом памяти ни на лица, ни на голоса. Только вот оживших мертвецов он до сих пор не встречал. Но ошибиться он не может — он ещё не выжил из ума. Или выжил? Но ведь Лью тоже... она тоже... значит...

— Если вы ждёте приятного разговора, так его не будет, — деловито замечает пришедший. — У нас с вами, Сёма, есть одна тема для разговора, и если вас она не радует, так меня тем более. Вы были нашим экспертом, Сёма, и как у вас только повернулась рука написать такую вещь, какую вы написали? Разве мы вам сделали что-то плохое, Сёма?

Лью опускает наконец руки:

— Люка. Ты живой, Люка. Ты живой. Ты живой... ты...

— Если так хочешь, то пусть я буду живой, хотя это меня сейчас вот ни столько не беспокоит. Ответьте мне, Сёма, если у вас есть что ответить.

— Но... даже если это действительно ты... какое это сейчас имеет...

— Ай-яй-яй, — качает головой маленький невозмутимый Люка. — Вы такой большой умный человек, Сёма, и вы мне хотите сказать, что не понимаете? Так я вам могу сделать, чтобы вы сами себе ответили!

Саймон Прискилл, доктор философии и проч., застывает как восковая фигура в музее, и глаза у него такие же неживые, лупоглазые, как пуговицы. Лью тихо плачет, и её чувства ясно отражаются в её взгляде, и понять их нетрудно. А на сумеречной веранде, освещаемой нервным метанием фонаря, звучит голос начинающего эксперта Саймона Прискилла, которому впервые доверили важное заключение.

«Я всё это знаю, Люка. Я честен с тобой настолько, насколько это возможно в нашем положении. Но даже ради всей честности в этой вселенной я не причиню боли Лью. Она для меня самая большая награда, и я должен защитить её. Ты можешь её сманить, я верю — ты обаятелен, ты сможешь её порадовать на время, увлечь вашей наукой, но потом за тобой придёт твой чокнутый шеф, вы займётесь опытами, и ты забудешь о ней. — Саймон Прискилл, будущий золотой эксперт, говорил гладко, убедительно, а у нынешнего Саймона бежали по взмокшей спине мурашки. — Ей будет скучно в вашем проекте, она станет придатком к машине, будет вынуждена терпеть выходки вашего руководителя, сутками будет ждать тебя, а она не маньяк от науки, как ты, Люка. Ты сделаешь её несчастной, и эта ваша идиотская задумка её добьёт. Поэтому если только это в моих силах, я не дам вам всем разрушить её жизнь. Даже если заплачу за это большую цену».

— Так что если вы думали, Сёма, что про это никто не узнает, так вы забыли про меня, — замечает Люка. — Шеф умер, мы все тоже умерли, так вы думаете, это заставит меня всё забыть? И если уж вы сами назвали цену, так вы будете её платить. Я не тянул вас за язык, Сёма, и я скажу так: вы сами себе лучший враг.

— И... что теперь... что будет... я... — бормочет Саймон, и мысли его бегают по кругу, как мыши в лабораторной клетке.

— Сёма, мне больно отвечать на ваш вопрос, — качает головой Люка, шагает с веранды и исчезает в тенях. Ему незачем слушать, что и как скажет женщина, которую он когда-то любил, мужчине, который её когда-то обманул.

***

Кто не знает Вестминстерскую выставку роз? Только полный дикарь не знает Вестминстерскую выставку роз! Только совершенно бесчувственный, чёрствый человек, попав в Вестминстер в первую неделю июня, способен спокойно пройти мимо парка, полного цветочных красок, форм и запахов. И уж совсем грубым животным нужно быть, чтобы не отличить сразу же среди сотен, тысяч уникальных цветов в десятках рядов два сорта, которые всегда стоят рядом. Называют их несколько патетически: «Вечная память» и «Мириам». Всегда их можно найти рядом, уже много лет подряд, и знатоки со всех континентов каждое лето едут в Вестминстер с контейнерами, специальными коробками, влагосберегающими пакетами и прочей тарой, надеясь успеть приобрести хоть один черенок розово-зелёной садовой «Вечной памяти» или чёрной плетистой «Мириам». За тридцать лет они расселились по садам и паркам мира, по дендрариям и ботаническим выставкам, их везут даже в космос — на орбитальной базе уже два года цветёт в горшочке крошечная из-за тесноты, но самая настоящая «Мириам». Сфотографироваться с ней и послать фото создателю сорта — обязательный ритуал каждого экипажа базы.

Кто не знает Джо Кантона, тридцать лет выводившего эту красоту! Во всяком случае, каждый садовод в Челмсфорде знает Джо Кантона. Каждый обладатель хотя бы крошечного кусочка земли знает: если он хочет не просто разводить петрушку и кресс-салат, а украсить свой дом и улицу по-настоящему достойными цветами — надо идти к старине Джо. Настоящего друга в старине Джо обретает тот, кто берётся за долгий кропотливый труд выращивать розы. Поэтому Челмсфорд весной и ранним летом полон розово-зелёных бутонов «Вечной памяти» и чёрных гирлянд «Мириам». Соседи честно соблюдают договор: черенки может получить любой желающий, но только у самого старины Джо. Что же удивительного, что рано утром в начале июня к старине Джо приехали очередные гости: четверо молодых людей и одна женщина в рабочем комбинезоне — видно, из садового хозяйства...

Джо был в саду — он всегда в саду с утра дотемна. Сад Джо — это вам не просто цветник, где в случайном порядке натыканы кусты и клумбы. Это целое инженерное хозяйство, единая машинная система, управляемая из общего центра. Она следит за всем, что важно и необходимо саду: влажность, движение воздуха, нагрев почвы, количество опыляющих насекомых — всё под контролем, лишние случайности могут испортить всё дело. Мириам с восхищением оглядывала сложные конструкции поливочных шлангов, термометров, ветряков, плоских экранов, на которые выводилась информация:

— Гений — всегда гений... Нам всем очень, очень повезло! — эти слова были обращены к четверым её спутникам.

Джо показался на пороге теплички — датчики сообщили ему, что калитка открывалась, а время, за которое посетитель проходит по центральной дорожке к дому, было ему хорошо известно.

— Джозеф, — Мириам шагнула ему навстречу и, потянувшись, обняла высокого седого мужчину, не обращая внимания, что перчатки на его руках в земле, а пластиковый фартук испачкан чем-то ядовито-зелёным.

Хозяин оглядел гостей без удивления — скорее, с выражением наконец снизошедшего покоя.

— Сработало, значит? Ну и хорошо... Рад я вам, ребята... — голос не подвёл, но лицо пришлось отвернуть, поправляя грязной перчаткой грязную шляпу.

— Сработало, — кивнул Марко. — Твоё копьё нанизало информацию на себя как миленькое. Один минус — времени много заняло, но тут уж никто не виноват.

— Да что время... — глухо сказал Джо, по-прежнему глядя в землю, — главное, что вы тут...

— Ну, тебе-то досталось от времени, — заметила Мириам, помогая ему снять перчатки. — Что, выставили из науки, пришлось садовничать?

— Не то чтобы пришлось, — скупо улыбнулся Джо, — но здесь своё общество, цветоводы — они розы любят, а не чинами мериться да проверять, у кого диссертация толще. Дело люди делают, по делам и судят...

— И когда же ты запустил своё волшебное копьё? — спросил Иван; самый рослый и громоздкий из всех, он осторожно опирался на тепличку, стараясь ничего не задеть и не повалить ненароком.

— В тридцать девятом, как раз перед тем, как меня из НИИ турнули.

— Сорок лет, — подсчитала Мириам. — Да мы ещё везучие!

— Мы-то да, — покачал головой Мэт, — а вот он нас здорово обогнал по времени. Копьё туда ещё, видимо, не добралось.

— Может и не добраться, оно же тормозится — озабоченно заметил Джо, — надо новое запускать. Только где его теперь сделаешь...

— Так если ты думаешь, что мы тут тебя оставим как есть, так ты неправ! — наскочил на него Люка. — Ты пойдёшь с нами, и мне даже странно, если ты сомневался!

— Думаешь, можно? — Джо с сомнением оглянулся на сад.

— Слушай, Ося, когда я говорю, так я уже не думаю, когда я говорю — так я знаю!

— Но вот чего я не пойму, — заметил Иван, — как это они тут за сорок лет не заметили облака? Оно ведь работает, мы все его видим...

— А вот за это, — внезапно разъярился Джо, — надо сказать спасибо дураку Саймону и кретину Канамуре! Надолго отбили у всех охоту замечать такие вещи. Да и Леонардик наш такого понаписал, что уши вянут!

— Они уже своё получили, — вздохнула Мириам. — Теперь надо всё довести до ума, найти его и решить, как запускать наше облачко в рабочий режим. Тесты оно, кажется, отработало успешно?

— А ведь когда вся система заработает на полную мощность, — задумался вдруг Мэт, — они же все вернутся! И Леонардик, старый пень, и вообще все! Что мы с ними делать будем?

— Разговаривать, — зловеще улыбнулся Марко, — на нашем языке. Не поймут — отправятся обратно, учиться. И так пока до всех не допрёт!

— Думаешь, допрёт? — покачала головой Мириам. — Многие безнадёжны...

— Не бывает безнадёжных больных — бывает мало спирта! — развеселился Мэт. — И вообще, времени у нас, конечно, полно, но субъективно мне поднадоело беспокоиться за него. Давайте его уже восстановим и будем работать дальше.

— Угу, встретимся всегда, — хмыкнула Мириам, но беззлобно.

Не могли они сейчас злиться даже на тех, кого сорок с лишним лет назад считали врагами. Такие мелочи не должны заботить серьёзный ум, когда впереди — всё время.

— Идём, Джо, — Мириам взяла его за руку, и шестеро исчезли в луче солнца, наконец пробравшемся в сад через сплетение ветвей.

Критика

Ия Корецкая

Когда ку-клукс-клан плачет.

Дайджест по итогам Хьюго-2015

Начиная с 1953 года, премия «Hugo» — одна из высших наград и почестей для авторов научной фантастики и фэнтези — была мечтой всех, пишущих о путешествиях во времени, инопланетянах и воображаемом будущем. Список лауреатов, получивших призовую ракету в результате читательского голосования, включает в себя такие имена, как Айзек Азимов, Артур Кларк, Харлан Эллисон, Филипп К. Дик и Роберт Хайнлайн. Иными словами, титаны и боги жанра.

Но в последние годы, с тех пор как понятие фантастики расширилось и распространилось на современных сказочников, многие из которых — женщины, геи и лесбиянки, а также цветные, — изменилась и церемония. На каждой августовской презентации к белым богам с ракетой в руке постепенно присоединялись феи других национальностей, полов и сексуальных ориентаций, многие из которых хотят рассказывать не только истории о космических кораблях.

В начале нынешнего года этот сдвиг породил кампанию, организованную тремя писателями, что привело в конечном счете к выдвижению и финальному голосованию по «Хьюго», в котором среди номинантов предсказуемо преобладали в основном белые и в основном мужчины-фантасты. В то время как лидеры этого двуединого движения — обе фракции называют себя Щенками (некий аналог котиков в российской блогосфере, символ милой беззащитности — Прим. ред.) — не нарушили никаких формальных правил, многие писатели и любители считают, что они сыграли грязно, воспользовавшись лазейкой тайного голосования, позволяющего возобладать относительно небольшому числу избирателей. Тем временем, благодаря Puppygate, или Щеноскандалу, рекордное количество болельщиков — более 11300 человек — приобрели билеты на 73-й Всемирный Конвент научной фантастики в Спокане, штат Вашингтон, где были объявлены победители.

Так получилось, что в нынешнем году демократическое волеизъявление фэндома стало не просто проверкой популярности. После февральского выступления Щенков-Puppies, отрекомендовавших своих кандидатов в 15 финальных категориях, голосование оказалось референдумом о будущем целого жанра. Продолжит ли НФ, как это было по большей части её истории, фокусироваться в основном на храбрых белых инженерах с лучевым оружием, борющихся против: а) отвратительных инопланетян, или б) отвратительных правительств, которые не дают добывать руду в астероидах? Или она раскроет объятия более широкому пониманию фантастики, в том числе исследованию нетрадиционных гендерных ролей и пост-сингулярных, пост-этнических героев, которые иногда не являются мужчинами, а часто даже имеют чувства?

Когда столь многое было поставлено на карту, множество фэнов приняли решение разделить членские взносы на двоих или троих, чтобы больше желающих имели возможность высказаться. 5950 человек (65 процентов бюллетеней, то есть больше, чем когда-либо раньше) отдали свои голоса за новых кандидатов.

Но были ли эти избиратели сторонниками консерваторов-Puppies? Или они, по словам Джорджа Мартина — автора эпического фэнтези-бестселлера «Игра престолов», — «собрались, чтобы защитить целостность Хьюго»? В своем блоге Мартин предсказывал: «Это будет самая драматическая ночь в истории Ворлдкона». Он не ошибся.

Ни один одобренный «щенятами» кандидат не принес домой ракеты. В пяти категориях, среди которых были только их номинанты, — избиратели предпочли не награждать никого.

Лаура Миксон, победившая в номинации BestFanWriter, произнесла волнующую речь. «Для каждого из нас есть место, — сказала она. — Я считаю, что мы должны найти способы обсудить противоположные точки зрения». В заключение Миксон добавила: «Я солидарна с изгоями, которые стараются быть просто людьми...»

Давайте рассмотрим родословные так называемых Щенков, чтобы разобраться, действительно ли для каждого автора есть место в научной фантастике и только ли чувства политкорректности были задеты номинацией Хьюго.

Участники конвента и обозреватели прямо пишут в своих блогах, что корни происходящего следует искать в классовом сознании писателей и их фэнов.

Ларри Коррейя, 38-летний бухгалтер из Юты, бывший владелец оружейного магазина и лоббист оружейной ассоциации, ставший писателем, создал группу под ником Щенки три года назад. По его словам, речь идет только об одном: о справедливости.

C самого начала у Ларри Коррейя было несколько серьезных претензий к фэндому. Ему казалось, что премия Хьюго становится орудием тех, кого он и другие называют «борцунами за социальную справедливость», предпочитающим сиюминутные политические дивиденды интересным сюжетам. Конкретные мишени насмешек включают в себя двух лауреатов премии 2014-го: рассказ Джона Чу «Вода, что льется из ниоткуда», в котором мужчина-гей решает признаться в своей ориентации традиционной китайской семье после того, как мир пострадал от необъяснимого явления: всякий раз, когда человек лжет, на него льется вода; и дебютный роман Энн Леки, герои которого не различают пола. Леки передает все местоимения с помощью женского рода.

Коррейя с офицером резерва Торгерсеном, взявшим на себя руководство кампанией Щенков в этом году, утверждают что фантастика должна быть менее нравоучительной и более профессиональной. Оба отвергают обвинения в расизме, сексизме и гомофобии. По телефону с Ближнего Востока, где в настоящее время развернуто подразделение Торгерсена, он горько сетует на когнитивный диссонанс в отношении людей, сначала утверждающих: «Нет, Хьюго дается только за качество», а затем немедленно: «О, мы должны проголосовать за этого автора, потому что он гей или потому что выражает мнение цветных». Как только политкорректность становится критерием, качество вылетает в окно.

Итак, мы видим, что бедные щеночки озабочены исключительно судьбой любимого жанра и возмущены превращением премии в конъюнктурный цирк. Согласно их утверждениям, Хьюго захвачен кликой леваков и университетских снобов, фанатиков политкорректности и трансгендерных святош. Что приводит в полный восторг и российских правых. «Если щенки победят, то будущее за твердым сайфаем, если проиграют — будем и дальше читать про геев в сингулярности», — пугает читателей паблика Redrumers автор статьи «Красная свадьба научфанта».