Востоковед

– Через час приезжай сюда же. Вернемся в Багдад, – сказал он шоферу, направляясь к придорожному знаку с цифрой 52.

Машина укатила, унося визгливую музыку, и Торобов остался один.

Недалеко от обочины стояло одинокое дерево. Высокий гладкий ствол был увенчан зеленой шаровидной кроной. Глянцевитый шар казался тяжелым, с молчаливой притаившейся жизнью. Торобов приблизился к дереву, собираясь войти в его прохладную тень. И вдруг из кроны с шумом, свистом, как внезапный взрыв, вырвались птицы, сто или больше. Стеклянные крылья, крохотные клювы, глаза. Стая прянула, рассыпаясь в небе. Удалялась, взлетая и снижаясь, превращаясь в туманное облачко. Крона дерева обмелела, стала прозрачней и легче.

Торобов сел на землю, прижавшись спиной к стволу. Думал о птицах, которые летят на север в русские леса, где скоро растает снег и в пустых чащах зазвучат одиноко и сладко птичьи свисты.

Шоссе было пустынным. Лишь изредка, в обе стороны, проносились машины. Издалека налетающий звук, размытое мерцание стекол, медленно угасающий рокот. Сначала каждая приближающаяся машина заставляла его приподниматься. Он ждал, что машина остановится у верстового столба с цифрой 52. Из нее выйдет Фарук Низар, увидит его под деревом, пойдет навстречу. И Торобов поднимется, улыбаясь, двинется к нему, вытянув руку, стреляя на ходу, видя, как падает сраженный выстрелами Фарук Низар.

Машины проносились, но ни одна не останавливалась. Постепенно Торобов успокоился. Продолжал сидеть, чувствуя под мышкой прохладный слиток пистолета.

Проехал, шлепая шинами, грузовик, в кузове горбилась белая, перетянутая веревками поклажа, должно быть хлопок. Прокатил утлый грузовичок, поверх деревянных бортов выглядывали овечьи головы, и Торобов вспомнил овец под Триполи, которые дали ему место среди своих курчавых теплых боков. Внезапно, с железным воем, прошли два бэтээра, длинные, стремительные, как ящерицы, в открытых люках за пулеметами стояли стрелки.

Время перевалило двенадцать, но Фарука Низара не было.

Внимание Торобова притупилось. Острота ожидания спала. Он заметил, что по земле, мимо его ног, тянется муравьиная тропа. Множество муравьев, блестя черными тельцами, бежало в обе стороны, сталкиваясь, расходясь. Тащили соринки, крохи, комочки. В каждом муравье мерцала крохотная капля солнца. Тропа достигала дерева, взбегала по стволу, стремилась куда-то вверх, к листве. И странная мысль, – по этим древним дорогам тысячи лет двигались племена и народы, катили нашествия, скрипели кареты и колесницы, поднимали пыль верблюды и кони. По этим дорогам проходили пророки, цари, прорицатели и отважные воины. Возносились и падали царства, сменялись правители, одна религия приходила на смену другой. И все эти толпы богомольцев, паломников и купцов никуда не исчезли. Просто уменьшились, превратились в муравьев. Каждый тащит поклажу, куда-то стремится, возносится к туманному небу и исчезает. Его сменяет другой.

Эта мысль казалась увлекательной, странной, возможной. Здесь, на перекрестии восточных путей, были возможны любые превращения, любые чудеса. И он, Торобов, мог уменьшиться, спрятаться в веренице крохотных молчаливых существ, бежать вместе с ними, неся в себе малую каплю солнца, незримый для тех, кто послал его в эти стреляющие разоренные страны. Недостижимый для тех, кто выслеживает его среди измученных городов. Неуловимый для тех, кого он хочет убить из американского пистолета «ФН».

Он увидел, как по обочине катит велосипедист, вихляет, то выезжает на бетон, то снова возвращается на земляную обочину. Велосипедист приближался. Поравнялся с деревом, под которым сидел Торобов. Подкатил. На голове у него была неопрятно замотанная чалма. На коричневом лице темнела клочковатая бородка. Нос висел, как фиолетовый баклажан.

Одна штанина была зажата прищепкой. Башмаки были запыленные, без шнурков. Не слезая с велосипеда, он произнес:

– Завтра утром в десять часов будь в бане возле рынка. Там тебя ждет кого ищешь. – Толкнулся, закрутил педалями и удалился по обочине, вихляя, уменьшаясь вдали.

Торобов был разочарован, но тут же подумал, что Фарук Низар решил проверить его. Не ждет ли засада на пустом шоссе, не стерегут ли скрытые снайперы. Его встреча с Фаруком откладывалась на день. Переносилась в баню, в утренний час.

Подъехало такси, и под ту же больную визгливую музыку Торобов вернулся в Багдад.

Не заезжая в отель, он отправился в район рынка и в узкой соседней улочке отыскал баню. Над входом красовалась жестяная вывеска с размашистой надписью «Хаммам». Жизнерадостный усатый банщик в малиновой шапочке держал мочалку с голубой мыльной пеной, и вокруг него клубились розовые пенные хлопья. Торобов справился у прохожих, нет ли по соседству еще одной бани. Другой бани не было. Он побродил среди тесных лавочек и купил в одной из них кожаную сумочку с молнией и петлей, сквозь которую можно было продеть руку. В эту сумочку он спрячет пистолет и не будет с ним расставаться даже в банной парилке.

Вернулся в отель и смотрел с высоты, как красное солнце опускается в туманные теснины Багдада.

Ночью он спал тревожно, и ему приснилась мама, которая сердито с ним разговаривала. Он проснулся огорченный, не зная, чем ее рассердил.

Утром в десять он был у бани. Румяный банщик молодцевато смотрел с жестяной вывески. Мимо шел народ, торопясь на рынок. Слышался отдаленный ровный рокот рынка, напоминавший шум моря. С многолюдной улицы Торобов вошел в баню.

Предбанник являл собой просторное помещение со стрельчатыми окнами и цветными стеклами. Солнце горело в них алым, зеленым и голубым. Полы были застланы коврами. Вдоль стен высились шкафчики для одежды, тянулись лавки, стояли резные столики. Пахло сырой сладостью, какой пахнет теплый морс.

Торобов с порога оглядел предбанник, стоящего спиной служителя. Вход в соседнее помещение, занавешенный бархатным пологом. Самовар, окутанный легким дымом. Белую стопку простыней. Ожидал, что служитель обернется и он увидит Фарука Низара, не в военной форме, а в белой навыпуск рубахе, в шелковой безрукавке, в малиновой шапочке. И нужно молниеносно раскрыть кожаную сумочку, выхватить «ПФ» и разрядить в лицо под малиновой шапочкой. Успеть выскочить на улицу.

Служитель обернулся. Мясистое лицо, клин бородки, мутноватые рыбьи глаза. Издалека поклонился Торобову.

Торобов сел на лавку, снял обувь, разделся. Поместил одежду в шкафчик, заперев его и прикрепив к запястью ключ на пластмассовом ремешке.

Служитель принес простыню, налил в стаканчик чай, обжигающий, сладкий. Торобов сидел, набросив простыню, пил чай, раскрыв молнию сумочки, в которой лежало оружие. Ждал увидеть Фарука. Но тот не появлялся.

Торобов сунул ступни в сандалии, прихватил сумочку и, отведя в сторону полог, прошел в соседнее помещение.

Здесь было тепло, как в тропиках, пахло благовониями, то ли лепестками роз, то ли соком манго. Вдоль стен стояли каменные скамейки. Присев на одну, Торобов ощутил тепло нагретого камня. Тело покрылось глянцевитой испариной, словно его смазали розовым маслом. На стенах были мозаики, сложенные из кусочков разноцветного кафеля. Ему на глаза попался темно-зеленый треугольник, на секунду взволновавший своим таинственным свечением.

Торобов сидел на теплой каменной лавке, держа сумочку открытой. Ожидал, что появится улыбающийся, в накинутой простыне Фарук Низар. И тогда, не вставая с лавки, нужно выпустить несколько пуль в его обнаженную грудь и, когда тот упадет на мозаичный пол, выстрелить ему в голову.

Торобов сидел, напряженный, слыша приглушенное бульканье воды. Никто не появлялся. Он встал и прошел под аркой в соседнее помещение. Здесь стоял горячий туман. Из проемов в стене валил пар, оседал на потолке каплями. Несколько капель упало ему на плечи, и они были теплые, почти горячие. Квадратный бассейн был облицован изразцами. В него падала шумная струя воды. Людей не было. Торобов присел на деревянную лавку, среди туманного жара, чувствуя, как по лицу, груди, животу струится пот. Сумочка с пистолетом лежала рядом, чуть приоткрытая. Рука нащупала спусковой крючок, и если появится Фарук, то стрелять в него можно не извлекая пистолет.

Торобов надышался паром, в котором присутствовал запах эвкалипта. Осторожно опустился в бассейн, чувствуя его блаженную прохладу, подставляя ладонь под тяжелую струю воды.

Он не плавал, стоял по грудь в воде, не выпуская сумочку. Вылез из бассейна и сидел, глядя, как из дыр в стене валит эвкалиптовый пар.

Под аркой появился банщик, мускулистый и кривоногий, в косынке, в набедренной повязке. Что-то гулко, неразборчиво крикнул Торобову, сделал манящий знак.

Торобов, повинуясь банщику, вернулся в помещение с каменными лавками, и банщик указал ему на лавку. Торобов лег.

Перед его глазами пестрела мозаика и тот темно-зеленый треугольник, который взволновал его своей мерцающей зеленью. Сумка с пистолетом лежала рядом.

Банщик провел рукой вдоль хребта Торобова, вылил на спину какую-то прохладную маслянистую жидкость и стал массировать твердо, гладко, втирая жидкость. Спине становилось горячо. Банщик сильно сдавливал мышцы, перебирал позвонки, как клавиши, мял, нежно гладил, оттягивал кожу, бил ребром ладони, больно щипал. Надел жесткие шершавые рукавицы и оглаживал ребра, лопатки, икры, так что кожа начинала гореть. По телу пробегали легкие электрические разряды, и оно начинало светиться.

Торобов пьянел, забывался, терял телесность. Зеленый кафельный треугольник переливался. И возникло сладкое знание. Там, за зеленым ломтиком кафеля существует вход в иное пространство. И если выломать ломтик, сжаться, уменьшиться, влиться в таинственный ход, то можно исчезнуть из этого мира, скрыться от жестоких зрелищ, от беспощадного вмененного ему поручения, от пистолета, от Фарука Низара, от взорванных в небесах самолетов. Можно превратиться в луч света, в исчезающий звук, в горстку частиц, которые разлетятся по всей Вселенной и станут частью необъятных галактик.

Очнулся, когда банщик вылил ему на спину ведро прохладной воды. Лежал, слушая звук стекавшей воды. Зеленый ломтик кафеля плотно запечатывал вход в иное пространство.

В предбаннике он сидел укутанный в простыню. Пил маленькими глотками сладчайший чай. Чувствовал, как сочится влагой его распаренное тело. Сквозь цветные стекла било алое, зеленое, голубое солнце.

Появился второй служитель, худой, со смоляной бородой, огненными глазами под насупленными иссиня-черными бровями. Приблизился к Торобову:

– Сегодня в четыре часа на рынке в мясном ряду. Приходи, – и исчез, полыхнув жгучим взглядом.

Торобов бродил в окрестностях рынка, дожидаясь назначенного часа. Конспирация, к которой прибегали люди Фарука Низара, обнадеживала, сулила долгожданную встречу. Он избавился от кожаной сумочки, сунул пистолет в нагрудный карман. Мимо по проезжей части, мешая автомобилям, величаво шествовал верблюд, увешанный бубенцами и цветными ленточками. Его вел под уздцы араб в долгополой рубахе, синем платке, который крепился на голове черным шнуром. Верблюд надменно смотрел на толпу, на гудящие автомобили, шевеля пухлыми губами.

Настало время, когда надлежало явиться на рынок. Торобов ступил под его своды, как ступают под грохочущий водопад. Толпа, смуглая, пестрая, гомонящая, двигалась под высокой стеклянной кровлей. Сквозь стекла, как в теплице, светило солнце, освещало горы помидоров, огурцов, капустные кочаны, ворохи зелени. Прилавки, лавочки, витрины, лотки полнились финиками, бананами, апельсинами, лимонами. Торговцы развешивали изюм, сухофрукты, залитые виноградным соком орехи. Люди приценивались, торговались, надкусывали бананы, глотали на пробу ломтики песиков, слизывали с ложечек мед. Кругом все звенело, хрустело, чмокало, смеялось, переругивалось. Играла музыка. Сочилась фруктовая сладость. Пьяно пахло перезрелыми абрикосами. Горько благоухали жареные кофейные зерна.

Торобов двигался в толпе, встречаясь глазами с множеством лиц, мужских и женских, на одно мгновение, чтобы больше их никогда не увидеть. Искал среди них одно-единственное.

В птичьих рядах были развешаны общипанные, голубоватые куры, уронив головы с красными гребнями, сложив крестом чешуйчатые желтые ноги. Другие, неощипанные, лежали на прилавках ворохами, черные, рыжие, пестрые. Продавцы перекладывали их, поднимали за ноги, и у птиц топорщились на шеях перья, отлипали от боков безжизненные крылья. В металлических клетках мерцали глазками живые куры. Когда в клетку просовывалась рука продавца, хватала птицу за ноги и тащила наружу, курица начинала истошно кудахтать, била крыльями, роняя перья и пух.

Торобов шел в птичьих рядах, мимо живых индюков с мясистыми красными подвесками, мимо цесарок с грациозными шеями. Его зазывали, махали перед ним пернатыми птичьими тушками. Он кивал, улыбался, чувствуя на груди пистолет.

В мясных рядах пахло парной плотью. На крюках висели рассеченные надвое говяжьи туши, похожие на корыта, с синими и красными жилами. Бараны, безголовые и безногие, растворили животы, в которых белели ребра. На длинных прилавках, пропитанных кровью, стояли в ряд бараньи и коровьи головы, высунув языки, с фиолетовыми стеклянными глазами. Тут же лежали ноги с копытцами, стояли чаны с коричневой печенью, скользкими, как грибы, сердцами. Продавцы перебирали сердца, как перебирают лесные грузди.

Торобов прохаживался вдоль подвешенных туш, чувствуя исходящий от них приторный запах бойни. Мясники в клеенчатых фартуках орудовали большими ножами, стучали по костям топорами. Поглядывали на Торобова, ожидая, когда он укажет на шматок мяса или выберет овечью ногу.

Торобов вдруг почувствовал неясную тревогу, которая мгновенно переросла в панику, страх. Тень набежала и затмила свет. Оглянулся. В проход из-за прилавка выскочил человек, ловким звериным броском вытягивая руку, в которой блеснул вороненый ствол. Торобов, повторяя его бросок, метнулся в сторону, видя, как в кулаке человека расцвел рыжий цветок выстрела с лепестками и пустой сердцевиной. Пуля пролетела у виска и чмокнула в говяжью тушу. Торобов отшатнулся. Вторая пуля чмокнула рядом, брызнув в лицо липкими комочками мяса. Продавцы завопили, все разом, прячась под прилавки, заслоняясь тушами.

Торобов в падении увидел, как стрелок убегает, вытянув руку, не решаясь на выстрел. И в убегавшем стрелке узнал Набика, не того, в инвалидной коляске, с измученным хилым телом. А гибкого, похожего на танцора, совершающего виртуозный пируэт.

Продавцы продолжали вопить. Сбегался народ. Торобов протиснулся сквозь мокрые говяжьи туши и смешался с толпой. Вытирал с лица комочки мяса.

В номере он долго мылся горячей водой, погружался в пену, смотрел на свои худые, вылезавшие из пены руки.

Он был обманут. Его водили, как водят рыбу, заглотнувшую блесну. Водили не только в Багдаде, но и в Брюсселе, и в Триполи, и в Бейруте, и в Каире, и в Газе, подводя под взрывы и выстрелы. Его должны были убить, если бы его не хранила чья-то чудесная спасительная молитва. Быть может, бабушки, мамы, жены, которые молятся за него на небесах.

Он шел по ложному следу, отыскивая Фарука Низара по мнимым признакам, которыми его завлекали враги. Теперь след Фарука терялся. Не было камня, не было змеи, не было следа. Заданию, которое он получил, грозил провал. Все нужно было начинать сначала. И этим началом будет поездка в Иран, к старинному знакомцу, который когда-то работал в посольстве, в Москве, а теперь занимал высокий пост в иранской разведке. Джехан Махди ведал секретными операциями иранских военных в Сирии. К нему в Тегеран Торобов направит свои стопы, изрезанные осколками стекла, утомленные бесплодными скитаниями по разоренной земле.

Утром он заехал в посольство и вернул пистолет.

– Смотрю, обойма не тронута, – сказал рыжий атташе, принимая оружие. – Не пригодился?

– Нет, почему же. Я колол им орехи.

По дороге в аэропорт Торов не удержался и заглянул во двор дома, где жил Фарук Низар и где среди детских лесенок и песочниц стояла инвалидная коляска. Теперь коляски не было. Мимо проходила женщина.

– Скажите, – спросил Торобов, – как зовут инвалида, который живет в этом доме? Его вывозят гулять в инвалидной коляске.

– Инвалидная коляска? Здесь не было никакой инвалидной коляски, – ответила женщина и скрылась в подъезде.

Торобов ехал в такси и беззвучно смеялся.

Глава 19

Не без труда, с помощью посольства, он оформил визу в Иран. Прилетел в Тегеран поздно ночью и остановился в «Ескан-отеле», где останавливался несколько лет назад. Тогда он участвовал в переговорах о поставках в Иран российского оружия. Заключили контракт на закупку Ираном зенитных комплексов С-300. Израиль грозил Ирану бомбардировкой ядерных объектов, назревала большая война. Переговоры о зенитных ракетах шли успешно. В последний момент Россия дрогнула, вняв требованиям американцев, отказалась от сделки, и это вызвало больное разочарование персов.

В те времена он несколько раз отлучался из Тегерана. Побывал в цветущем Ширазе, где маленький восторженный перс читал ему на могиле Саади любовные, сладостные, как мед, стихи. В Персеполисе, древней столице царя Дария, любовался алтарями огнепоклонников и чудесными барельефами на черном камне, где великолепный лев убивает когтями лань. На атомной станции в Бушере наблюдал, как бригады российских энергетиков монтируют стальной кокон реактора. На берегу Персидского залива посещал газовое месторождение Южный Парс, бесчисленные серебряные сферы, цилиндры, чаши, нескончаемые трубы, ведущие к причалам, от которых отплывают в Японию громадные танкеры с жидким газом. Ночью месторождение казалось россыпью бриллиантов, голубых, золотистых, белых, сверкающих до горизонта.

Теперь же Торобов надеялся повидаться с Джеханом Махди, ведающим внешней разведкой. Навести справки о Фаруке Низаре и его тайной организации «Меч пророка».

После немалых ухищрений он связался с секретарем Махди, назвался старинным другом, оставил свой телефон, уверяя, что встреча с Махди будет полезна обоим. Секретарь записал телефон и сухо произнес:

– Вам позвонят.

Пока его проверяют по всем картотекам, устанавливают гостиницу, где он проживает, пока докладывают о звонке Джехану Махди, у Торобова оставалось свободное время. Он решил посетить пантеон, где покоился прах имама Хомейни, подвижника, как о нем говорили, изменившего ход мировой истории.

Ожидая такси, он сидел в холле, заказав чашечку чаю. Сквозь стеклянную карусель дверей проходили люди. Невысокую даму европейского вида, в шляпке, в милых сапожках, захватили стеклянные лопасти дверей, закрутили. Она запуталась, не успела выйти. Ее несло по второму кругу. Она испуганно билась, напоминала залетевшую в стеклянную комнату птицу. Портье кинулся на помощь, остановил дверь, выпустил даму на свободу, и та, растрепанная, поправляя шляпку, села в подъехавшую машину.

Эта сценка позабавила Торобова, и он едко подумал, что ради нее одной стоило посетить Тегеран.

Гробница Хомейни напоминала грандиозную мечеть. Огромный золотой купол сиял, как негасимое солнце. Высокие минареты страстно тянулись в лазурь, словно могучие заостренные стебли. Внутри было сумрачно, прохладно и гулко. Пол был выложен ониксом и агатом. Своды сияли золотом, бирюзовыми и изумрудными мозаиками, изречениями из Корана, похожими на вьющиеся лианы. В центре, окруженная слабым трепещущим светом, стояла гробница. Высокий четырехгранник, затянутый бархатом, окруженный золоченой решеткой. Воздух был пропитан благовониями, словно дымились невидимые кальяны. Было безлюдно. Одинокая женщина в черном замерла у гробницы, прижалась лицом к решетке.

Торобов не приближался, кружил у гробницы, наступая на драгоценные узоры пола. Чувствовал, как из усыпальницы веют неясные силы, исходит необъяснимое тяготение. Думал, чудо породило на свет этого человека. Он взломал мертвящую коросту мира, выпустил на свободу слепящую плазму революции. По сей день она пылает и жжет. И он, Торобов, опален этой расплавленной лавой.

Чудо Хомейни продолжалось. В усыпальнице, укутанная в саван, медленно истлевала плоть, распадались молекулы и волокна. Но дух продолжал животворить. Будил людские души, взрывал ветхий мир, вещал о божественной справедливости. Вокруг усыпальницы вращались народы и царства, двигались армии, кружили эскадрильи. Торобов, как малая песчинка, был захвачен гигантским вихрем. Как крохотная частица, мчался в могучем циклотроне.

Женщина, которая безмолвно молилась у золотой решетки, отошла от гробницы и медленно направилась к выходу. Проходя мимо Торобова, подняла на него глаза. Должно быть, угадала в нем глубокое волнение, замедлила шаг.

– Простите, – сказал он. – Я видел, как вы молились. О чем?

– У меня сын военный. Уехал в Сирию. Уже месяц нет от него вестей. Там много убивают. Я просила имама сберечь сына. Он обещал, что сбережет. – Она двинулась дальше, отражаясь в сияющих узорах оникса и яшмы.

Торобов приблизился к усыпальнице. Над гробницей трепетал фиолетовый воздух, словно в глубине саркофага шла таинственная реакция, рождала свечение. Прозрачные лучи летели в пустыни и степи, проникали в дома и мечети, туда, где гремели взрывы, шла в атаку пехота, дергались стволы артиллерии и «стражи исламской революции», выходя из боя, несли на плечах убитого пехотинца.

Торобов, держась за позолоченную решетку, чувствовал вращение земли. Чудовищный, непомерный водоворот, который затягивал его в свою бездну. Он не хотел туда. Не хотел в разоренную страну, в которой некогда обитали пророки, проповедовали апостолы, а теперь отрезали головы одетым в оранжевые балахоны пленникам. Там русские бомбардировщики пикировали на развалины, турецкие танки скребли гусеницами приграничные горы. Он не хотел туда, куда затягивала его смертельная воронка.

Прижавшись лбом к золоченой решетке, он просил имама, чтобы тот его отпустил. Не держал в обугленных дымящихся землях. Отменил жестокий приказ, направивший его в смертельное странствие.

– Отпусти, отпусти! Во имя Аллаха милостивого и милосердного!

Он не услышал отклика. Удалялся от гробницы, чувствуя узы, привязавшие его к саркофагу.

Он вернулся в отель, так и не получив звонок от Джехана Махди.

Тегеран, огромный, забитый автомобильными пробками, казался завернутым в тяжелый черно-красный ковер. Звучали с минаретов молитвы, звенела музыка. Город готовился к ашуре, когда из домов выйдут толпы и колоннами двинутся по улицам, оглашая воздух стенаниями, побивая себя плетьми, поминая мученическую смерть имама Хусейна.

Торобов замкнулся в номере, ожидая звонок. Испытывал странное недомогание. Ему казалось ошибкой пребывание в этом фешенебельном номере с окном на вечерний Тегеран, в этом бренном теле, сотворенном природой, как и миллиарды подобных тел. Из этого тела невозможно вырваться, сбросить изнурительную телесность, умчаться в иное недоступное бытие.

Он знал, что это бытие существует. Иногда мембрана, отделяющая эту жизнь от инобытия, казалась столь тонкой, что одно усилие, один молитвенный помысел, и в мембране откроется ход в иные миры, и он, ликуя, унесется в безымянную, лишенную пространства и времени бесконечность. Так бывало с ним, когда до обморока он вглядывался в синеву мартовского неба сквозь ветки берез. Когда, обнимая женщину, слепнул от раскаленной вспышки. Когда в слезах стоял у могил бабушки, мамы, жены. И недавно в Ираке, когда сидел под деревом, желая скрыться среди муравьиной тропы. И в бане, на теплой каменной лавке, когда глядел на треугольник зеленой мозаики. И в зимнем саду, где на березу села сойка и он летел за ее голубым крылом, но его полет был оборван звонком телефона. Он верил, что будет мгновение, когда случится чудо и он унесется в таинственное мироздание, «где несть болезней, печалей».

Ночью ему снилось, будто он попал в стеклянную карусель дверей и из них нет выхода. Прозрачные лопасти толкают его по кругу. Он бьется лицом о стеклянную преграду, беззвучно кричит, а его бросает от одного стекла к другому, закручивает в стеклянную круговерть.

Звонка не было и наутро. Быть может, Джехан Махди, став крупным начальником, больше не испытывал интереса к Торобову. Или бюрократы иранских ведомств слишком долго оповещали Махди о Торобове. Он смотрел из окон отеля на улицу, где начинала клубиться толпа и готовилось священнодействие ашуры.

Он покинул отель и двигался переполненными улицами, думая свою неотступную думу.

Ближний Восток, думал он, проваливался в черную дыру, где исчезали страны, культуры и верования. Из черной дыры истекала смертоносная магма, заливала цветущие города и селения. Липкая медуза ИГИЛ поедала государства Персидского залива, подбиралась к Пакистану и Индонезии, приближалась к Средней Азии и Кавказу. Черная дыра ширилась, грозя Европе и Африке. Эту черную дыру штопали русские бомбардировщики в Латакии, накладывали заплатки под Алеппо и Хомсом, сшивали окраины Дамаска и районы вдоль турецкой границы.

Торобов был участник боевой операции. Ему надлежало сделать малый укол иглы, продернуть дратву и скрепить расползавшиеся кромки дыры. Но он чувствовал свое бессилие. Знал, что вход в преисподнюю может запечатать только чудо, воля Божья, молитва праведника. Но где, на какой горе, в какой потаенной пещере живет божественный старец, было неведомо.

Он шел по центральной улице. На проезжую часть валила толпа, словно ее выдавливало из домов, дворов, подворотен. Строгие мужи и взволнованные женщины, глазастые юноши и подслеповатые старцы, малыши, которых держали за руки матери. У многих в руках были веревочные кнуты, тонкие цепочки, гибкие ветки. Все становились в колонну, бесконечную, тесную, разукрашенную знаменами, арабесками, чучелами чудовищ и злых духов, которые погубили святого имама. Чучела были увешаны бубенцами, которые непрерывно звенели. Играла музыка, из громкоговорителей, раскрытых окон, растворенных дверей.

Торобов встал в колонну, окруженный трепещущими флагами, портретами Хомейни, шестами с разноцветными лентами. Впереди, стиснутый толпой, стоял грузовик с открытыми бортами. Кузов был выстлан ковром. Двое дюжих парней топтались на ковре. Из-под накидок виднелись их мускулистые тела, в руках были ременные плетки.

Торобов робел, окруженный истовыми лицами, горящими глазами, громом бубенцов, тоскливой плачущей музыкой. Его приняли, дали место, погрузили в слезную печаль, ждали от него искренней веры и сострадания. И он был благодарен, не был чужим, чувствовал их возвышенную печаль.

Вдруг разом ожили все мечети. И та, что вздымала синий купол над соседними крышами, и та, чьи минареты чуть возвышались вдали, и невидимые, заслоненные домами. Из каждой понесся рыдающий напев муэдзина, который повествовал о несчастном имаме, о гонениях, предательстве, верности заповедям и заветам, о мучительной смерти и бесконечной любви. Город дрогнул, затрепетал. Камни, деревья, небо, каждая душа. Все обнялось, зарыдало. Толпа шевельнулась, пошла.

Два силача в кузове грузовика скинули накидки, остались в набедренных повязках. Мускулистые, с гладкими спинами, упругими ногами, затанцевали, закружились, ударяли себя плетками, оставляя на спинах розовые рубцы. Музыка дребезжала, звенела, грузовик катил в толпе, танцоры вертелись, кружились, взмахивали плетками, секли себя, чертя на спине, груди, животе красные полосы. И все, кто шел в толпе, стали хлестать себя. Молодая женщина в хиджабе била себя через плечо шелковистым шнуром, вздрагивала от боли, мучительно воздевая глаза. Бородатый старик бил себя железной цепью, удары проникали сквозь пальто, причиняли боль. Кругом свистели хлысты, кожаные ремни, веревочные плетки. Раздавались стоны, вскрики. Парни на грузовике отекали кровью, продолжали танцевать неистовый танец. Мальчик с худенькой шеей бил себя хлыстиком, молчал, и только черные глаза блестели от слез.

Процессия двигалась, колыхались флаги, грохотали бубенцы, уродливые идолы и чудовища блестели клыками. Колонна стенала, ахала. Свистели бичи, и над всем неслись рыдающие песнопения муэдзинов.

Торобов поначалу был ошеломлен этим неистовым самоистязанием. Но постепенно стоны, вопли, истошная музыка вовлекли его в свой огненный вихрь. Он начал притопывать, подражая танцорам в грузовике. Сонмы страдающих и рыдающих людей окружали его, захватывали в свой бушующий поток. Он не сопротивлялся, был готов вторить плачам и воплям. Идущий рядом мужчина в балахоне, похожем на рубище, охаживал себя треххвостой плетью. Несколько ударов достались Торобову. Он вскрикнул от боли. Но боль, которую он испытал, была не страданием, а состраданием.

Он сострадал далекому, тысячу лет назад замученному имаму, его невинным истерзанным детям, убитым соплеменникам. Это были его, Торобова, дети и его соплеменники. Он сострадал всем, кто сейчас в разных концах земли подвергался пыткам, кто мучился на дыбе, кого вели по глухим коридорам, чтобы убить, чьи детские крики только дразнили мучителей. Он сострадал всем, кому невмоготу выносить обиды и поношения, осквернение святынь и хулу. Он сострадал убиваемым на бойнях коровам. Смертельно раненным медведям и львам. Сострадал вырубаемым лесам и мелеющим рекам. Гаснущим звездам, исчезающим в черной дыре. Своим состраданием, своей страстной молитвой он стремился остановить расползание черных дыр, не пускал в них гибнущие галактики. Он стремился запечатать черную дыру, в которую проваливался мир, но не бомбами, не пикирующими штурмовиками, а своим состраданием, своей слезной молитвой и жертвой.

Колонна шла мимо роскошных магазинов, помпезных банков, мимо скромных особнячков и домишек и рыдала и молила о милосердии и любви.

Торобов испытал такое возвышенное волнение, такую благодарность к этим людям, пустившим его в свою молитву, что слезы текли по его щекам.

Он услышал, как в кармане звенит телефон. Вежливый голос спрашивал:

– Господин Торобов? Господин Махди готов вас принять. Через час машина будет ждать вас у «Ескан-отеля».