Прошка с большой буквы

Мундыч тем временем растянулся на раскладушке, свинтил крышечку, пива в стакан плеснул.

— Ну что, молодое поколение? — осведомился он между глотками. — О чём рассказать?

— Как тебя в будущее внедряли… — попросил Петька.

Начал Мундыч не сразу — сделал задумчивое лицо, помолчал.

— Ну что? — хрипловато заговорил он. — Никто меня, конечно, туда не внедрял. Просто лет пять назад оттепель была… хронополитическая… Короткая, правда, но оттепель. Нам будущее любить разрешили, им — прошлое. Первыми, понятно, они спохватились: дотумкали, значит, будуары хроновы, что, чем больше они нам вреда причинят, тем самим же хуже и станет. А там и до нас помаленьку доходить стало…

Я сидел тихо, только табуретка подо мной поскрипывала.

— А у меня диплом на носу, — продолжал Мундыч. — Вы что ж, думали, я тут всю жизнь на раскладушке провалялся? Не-е…

— А вы где учились? — отважился я задать первый вопрос.

— Вот те хрон! — взгоготнул он. — В высшей следственной, понятно, где ж ещё? Хроноразведки тогда ещё не было. Ну так вот… Вызывают меня к ректору, говорят: диплом подождёт, решили тебя на стажировку послать…

— К грядушкам? — с трепетом перебил Петька.

— Ну! Первого! Первого, прикинь! До меня ещё к ним никого не посылали… Ну я, понятно, спрашиваю: почему меня? И что оказалось…

Пиво в стакане кончилось. Мундыч взял с пола пластиковую баклажку и принялся наливать — долго-долго. Мы с Петькой аж извелись, пока он наливал. И пил нарочно медленно. Наконец утёр щетину вокруг рта, продолжил:

— Оказалось, в дипломной работе дело. Тема, оказалось, подходящая — устремлённая, так сказать, в перспективу: детская преступность. Дети, как это раньше говорилось, наше будущее… Жаргоны опять же изучал дошкольные, стало быть, и с языком проблем не возникнет…

— И не возникло?

— Не-ет… Да и у вас бы не возникло. Там язык-то… А тебя как зовут?

— Прошка, — сказал я.

— Староста класса, — уважительно добавил Петька.

— Так вот запомни, Прошка. В будущем язык вообще не нужен. Я тебе больше, Прошка, скажу: вякнешь там что-нибудь вслух — запросто могут привлечь за оскорбление чувств окружающих…

— Как это? — не понял я.

— А так! Ты ж вроде малец сообразительный. Вот и прикинь: с каждым годом приличных слов у нас становится всё меньше и меньше. Чего далеко за примером бегать? Возьми хотя бы слово «голубой». Раньше оно оттенок означало, а теперь что означает? А?! Вот то-то же… И дошли они, значит, у себя в будущем до жизни такой, что все слова стали неприличными. Все!

— А как же они между собой говорят?

— А никак! Картинки друг другу показывают, сюжеты, смайлики…

— И всю дорогу молчат?!

Осклабился Мундыч.

— Ага! Молчат… Мы, что ли, никогда не материмся? Ну вот и они так же… Ой, а с заборами… — Мундыч не выдержал — загыгыкал, даже стакан на пол отставил.

— А что с заборами? — жадно спросил я.

— Знаешь, как они в будущем на заборах пишут, на стенах? Нет? Ну вот слушай. Подойдёт, ткнёт пальчиком… и нарисуется на заборе клавиатура…

— Как на планшете?

— А у них там любая стенка — планшет. Да что стенка… Ты себе съедобный дисплей представить можешь?

— Нет.

— А я вот ел. Берёшь, скажем, пиццу, тычешь в неё пальчиком…

— И чего?! Клавиатура обозначается? Прям на пицце?

— Угу.

— Так она ж остынет, пицца, пока ты на ней…

— Остынет, — одобрительно подтвердил Мундыч. — А ты её опять разогрей. Опять пальчиком ткни, назначь нужный градус, нажми Enter, обожди минутку — и приятного аппетита… Так-то вот. — Он с сожалением приподнял баклажку. Пива в ней оставалось совсем немного.

— Мы ещё сбегаем, — заверил Петька. — Ты рассказывай давай!

— А что тебя конкретно интересует?

— Ну вот как тебя туда доставили? Машиной времени?

— Не знаю, — признался Мундыч. — Ректор говорит, давай, мол, по коньячку на дорожку… Выпил я — и отрубился. А очухался — уже там… — хмыкнул, качнул головой, будто заново удивляясь своим же воспоминаниям. — Знаешь, что странно показалось? — внезапно спросил он, обращаясь в основном ко мне. — Мошки полно! Столбами ходит, крутится. Кусать не кусает, а лезет повсюду. В глаза, за шиворот… Причём везде: на улице, в помещении… Думаю: что ж они гадость эту не потравят? Охрана природы? И что оказалось… — Мундыч вылил остаток пива в стакан. — Оказалось, никакая это не мошка, а махонькие такие беспилотнички, не больше комарика. Всё видят, всё пишут… — Допил, утёрся. — Это ж какой, думаю, кайф оперативным работникам! Ни наружки никакой не надо, ни свидетелей! Делов-то: скачал все данные — и, считай, дело раскрыто… И что оказалось…

Но мы с Петькой так и не узнали, что там ещё оказалось: глаза Мундыча заволоклись, рот приотворился — и ветеран неожиданно всхрапнул. Первый раз в жизни я видел, чтобы кто-то храпел с открытыми глазами. Потом локоть подломился, стакан стукнул об пол, а сам Мундыч распростёрся на раскладушке и тут уж задал храпака всерьёз. Глаза закрылись.

— Всё, — с сожалением сказал Петька Безотечества и встал с табурета. — Теперь только вечером очухается… Пошли!

— А дверь? — спохватился я. — Что ж мы, уйдём, а дверь открытой оставим?

— Да что у него тут брать!

* * *

Забыл сказать: на улице был сентябрь, летели паутинки. Много паутинок. Поглядел я на них, поглядел — и проснулась во мне бдительность.

— Петьк, — говорю, — а помнишь, в июле мошка кончилась, а в августе снова началась? Клубами ходила…

— Ну?

— А кусаться уже не кусалась. Может, это вовсе не мошка была, а?

— А чего?

— Может, это грядушки к нам беспилотничков своих напустили? Подслушивать, подглядывать…

— А потом они куда делись, беспилотнички?

— Н-ну… не знаю… Осень, дождями выбило…

— Так дождей-то ещё не было.

— Или попрятались. Чтобы не разоблачили их… В сентябре-то мошки не бывает…

— Да и фиг с ними, — беззаботно решил Петька. — Пускай на нашу жизнь глядят и завидуют… Лишь бы не кусались!

— Или вот паутинки, — говорю, а самому уже страшновато. — Поди разбери, паутинки это летят или что…

Петька посмотрел, подумал.

— Учителка вроде рассказывала, на паутинках паучки летают, — вспомнил он. — Бегает по ней туда-сюда — и вроде как рулит… вверх-вниз… влево-вправо…

— А вдруг не паучки? Вдруг тоже что-нибудь такое… оттуда…

— А давай поймаем!

Поймали одну, стали на ней паучка искать. Не нашли. То ли спрыгнул, то ли самоликвидировался. А может, обратно в будущее слинял. А что? Грядушки же…

Глава 4

в которой Прохора хвалят за проделанную работу, а Мундыч рассказывает о своих заслугах перед хроноразведкой

Но отчёт у меня получился — я тебе дам! Там и забота о ветеране, и встречи с ветераном… Улька чуть не разревелась от зависти. Мамке спасибо: навострилась на форумах на своих — такого наподсказывала… Всё ты, говорит, Проша, правильно делаешь, только редко очень. Лентяй ты, Проша! Тут даже врать незачем. Просто что бы с тобой ни стряслось — вноси в список мероприятий. Главное — умей оформить. Подрался? Пиши: провёл воспитательную работу с идеологически несознательным элементом. Результат — положительный. Или там отрицательный — если самому досталось…

Ну я примерно так и поступил. Учителка очень довольна была. Особенно её поразило, что мне Петьку Безотечества к общему делу привлечь удалось.

Прочла отчёт, отложила, принялась на меня смотреть. Смотрит и головой качает. А потом говорит этак задумчиво:

— Может, в тебе педагог дремлет?

Ага, думаю, дремлет! И долго ещё дремать будет.

А Мундыч, конечно, клад. Золотое дно. Мероприятие многоразового использования. Вот только пива на него не напасёшься. Хорошо ещё, что у Петьки сеструха в мини-маркете работает, а то ведь спиртные напитки малолеткам снова продавать запретили.

И ещё одно меня смущало.

— Слушай, — говорю Петьке (мы как раз к Мундычу направлялись), — но ведь он же алкаш! Как его из органов не попёрли?

— Почему не попёрли? — обиделся Петька. — Именно что попёрли! Только там всё наоборот было. Сначала попёрли, а потом уже алкашом стал.

— А за что ж его тогда?

— Оттепель кончилась, — объяснил Петька. — Отозвали обратно, начали проверять, перевербованный он или не перевербованный…

«Даже так?» — думаю.

— Ну? И что оказалось?

— Оказалось, всё путём. А Мундыч обиделся, что не доверяют, ну и запил…

— Так, может, он нам по пьянке государственные тайны выдаёт?

Тут и Петька встревожился. Замолчал, задумался.

— Не-е… — уверенно протянул он наконец. — Так бы его давно закрыли. А раз не закрывают, значит, можно…

— А вдруг он всё придумывает? — как-то само собой вырвалось у меня.

Петька Безотечества обернулся, уставился. Мне бы спохватиться, а я вот не спохватился. Говорю:

— Вдруг никто его никуда не отправлял? Ни в какое будущее… Ты ж вон сам малышне что гнал… про хронопатруль…

— Ты прикалываешься или как?.. — Дурной признак — голос у Петьки стал квакающим. Обычно после этого прилетала первая плюха.

Я мигом припомнил все наши с Петькой драки в начальных классах и сказал, что прикалываюсь.

* * *

Но какие-то, видать, сомнения я в дружка своего заронил.

— Слышь, — говорит, — Мундыч… А тебя как, просто на стажировку отправляли или ещё для чего?

Улыбнулся ветеран, крышечку с баклажки свинтил. И жизнь налаживается, и вопрос в тему.

— У нас просто ничего не бывает, — подмигнул, выпил. — Я тебе знаешь что скажу? После моего отчёта вся наша борьба с грядушками на сто восемьдесят градусов развернулась.

— Это как?

— А так!.. Поначалу-то мы сгоряча хотели их в техническом плане догнать. А потом сообразили, что сами себе хуже делаем. Как ты будущее в техническом плане догонишь? Не догонишь ты его… Вот, допустим, наш машиностроительный…

— Так он же остановлен давно!

— Именно! А иначе в будущем на базе этого завода развернули бы производство машин времени. И пропали мы с вами! Потому-то он и остановлен, завод. А вовсе не потому, что разворовали…

— Но ведь машины времени всё равно делают!

— Делают, — согласился Мундыч. — Но не в таком количестве… — Тут он растроганно вздёрнул брови и поглядел на нас с умилением. — Эх, ребятня… — вымолвил он. — Вот беседуете вы тут со мной, а ведь и сами не знаете, чем вы мне обязаны… — расчувствовался окончательно, чуть слезу не пустил. — Я ж ведь оттуда список их выдающихся учёных привёз… Вернее, не привёз — наизусть заучил…

— И что?