В ловушке

«Как же все это случилось?» — мучительно раздумывал Углов, сидя в канцелярии за столом начальника заставы. На стенке тикали ходики, и каждый взмах маятника раздражал его.

Сержант старался припомнить со всеми подробностями, как шел он вдоль служебной полосы, всматриваясь в каждую складку на ней. Сзади на расстоянии пяти шагов двигался Нырков. Он тоже, как замечал Углов, был внимателен. Если бы сержант что-нибудь и пропустил, Нырков непременно заметил бы. Фонарь они потушили на полпути — рассвело сегодня рано.

Не доходя 30 шагов до старого дуба, Углов первый увидел потревоженную на полосе землю. Он кинулся туда, опасаясь, не прошел ли нарушитель. Но, взглянув на следы, выругался: опять кабаны! Как они надоели здесь! Лазишь на четвереньках, проверяешь… Вот и вчера то же самое — набрел на следы, облазил все кустарники вблизи и вдали полосы, а кончилось тем, что вспугнул кабана, только и всего! И сегодня тем же кончится! Правда, майор Кравцов, да и лейтенант Стахов требуют каждый раз проверять следы. Но это пусть новички ползают на коленях и ощупывают любую подозрительную ямку, у них еще глаз не набит! А опытному пограничнику сразу все видно…

«Вот где я промахнулся!» — Углов так сильно ударил кулаком по столу, что томившийся в казарме Нырков услышал и заглянул в канцелярию.

— Заходи, Нырков, заходи, — пригласил он. — На пост еще не скоро… Скучно тебе одному в казарме? А мне здесь скучно и тошно!

— Очень даже неприятно, товарищ сержант, — голос Ныркова был еле слышен. — Вроде как наказали нас…

— Не вроде, а в самом деле! — Углов вышел из-за стола, зашагал по комнате. — И это только цветики, а ягодки еще впереди. Вот вернется лейтенант, он даст нам перцу!

— Что же нам будет? — забеспокоился Нырков.

— Что положено, то и будет… А положено нам с тобой обоим. — Углов покосился на Ныркова. — Обоим! Понимаешь?

— Мне за что же, товарищ сержант? Ведь это вы сказали, что следы кабаньи.

— Говорил, не отрицаю. Спросят — повторю слово в слово. Но сначала и тебе кое-что скажу. Может, пригодится.

Нырков смотрел на сержанта, недоумевая. Никогда еще он не видел его таким.

— Любите вы, Нырков, за широкой спиной прятаться. Конечно, я, как старший наряда, несу полную ответственность. Но вы тоже за охрану границы отвечаете.

— Отвечаю, конечно, — вставил Нырков.

— Да разве так отвечают? — Углов остановился у стола. — Вот, скажем, сегодня ночью… Ведь послали-то вас со мной зачем? Сопровождать по участку? Для этого? Ну, говорите!

Нырков молчал.

— Нет, не для этого… А на самом деле вы были именно сопровождающим, не больше, или наблюдателем. Смотрели, что делал старший, да и только. Ну, что изменилось бы, если бы я пошел один?

Нырков заволновался.

— Для этого и посылают нас на границу, чтобы каждый охранял ее. Понимаете, каждый! И ясное дело, отвечал за надежность охраны. А вы не чувствовали ответственности, вы охотно согласились с тем, что оказал я, и все! «Вам виднее!» — вот ваш ответ. А надо было сказать: «Нет, товарищ сержант, давай еще посмотрим!» Не бойтесь, я не обиделся бы.

«А, может, и обиделся?» — вдруг поймал себя на мысли Углов…

Прошел час, другой… На заставе по-прежнему было тихо, безлюдно. С границы иногда Звонили старшие нарядов: всех волновало одно- задержан ли нарушитель? Сержанту казалось, что его нарочно так часто спрашивают об одном и том же. Помолчав, проглотив подкатившийся к горлу комок, Углов отвечал, что на заставу никаких донесений еще не поступало.

* * *

Лазутчика задержали только два дня спустя.

Майор Кравцов и лейтенант Стахов в эти дни не ели и не спали. После того как задержанного отправили в штаб, Кравцов пригласил к себе Стахова.

— Виноват я, товарищ майор! — сказал Стахов. — Очень виноват.

Кравцов сделал удивленное лицо.

— Вы? Это почему же? Ошибку допустил сержант Углов!

— Нет, товарищ майор. Вы сами знаете, что ошибку допустил я, его начальник. Передоверил. Много хвалил. Углов стал самонадеянным, зазнался.

— Правильно, Стахов, — комендант жестом предложил ему сесть. — Ошибка твоя, как видишь, с последствиями. Хорошо еще, что хоть через два дня удалось задержать. Но ведь могло быть и хуже…

Стахов слушал, не опуская глаз.

— Углова мы, конечно, накажем, и строго. Но это не главное. Надо воспитывать Углова… Есть причины, и очень серьезные, которые Дурно влияли на него. Их надо устранить…

ИВАН КИНАЛЬ, ДРУЖИННИК

У этого человека за плечами большая, сложная жизнь. И хотя Ивану Андреевичу всего лишь тридцать пять лет, испытал он многое. Были и горести, были и радости, все было.

Он рослый, плотный, как говорится, крепко сколоченный. Глядишь на него и не веришь, что в детстве Иван с крохи на кроху перебивался. Лицо у Ивана Андреевича полное, округлое, под чуть приметными белесыми бровями — проницательные, все понимающие глаза. Они то грустные, задумчивые, то по-озорному веселые, то сосредоточенно серьезные, а иногда даже злые. Смотря что вспоминает, о чем рассказывает Киналь.

Нас познакомил с ним секретарь колхозной партийной организации Яремко, как с хорошим дружинником.

В дружину Иван Андреевич вступил добрей вольно. Принимали его на собрании, при всем народе. И хотя все знали Киналя с самого детства, он волновался. Не потому, что беспокоился, поднимут ли за него руки. Тут убеждение было твердое. Просто, заново вспомнилась жизнь. Пока председатель читал его заявление, пока секретарь, давал ему, коммунисту Киналю, характеристику, перед глазами прошли и детство, и юность. На этой же самой земле, в этих селах и хуторах властвовал до осени тридцать девятого польский помещик. Иван еще и ходить не умел, когда его отца нужда погнала за границу. Оставил семью без кола и двора — все кулаку продал.

Забрала мать ребятишек — мал-мала меньше — и повела к брату. Тот отделял им угол в хате, а кормить нечем. Надо кому-то идти к кулаку. И пошла мать. Видели ее дома только по ночам. Подрос старший брат Володя, пошел и он. Пас скот у кулака. Потом подался в наймы Степан — восемь лет исполнилось ему. Домой братья ничего не приносили: за харч батрачили. Вскоре и для Ивана черед подоспел,? За все лето на одна полотняные штаны заработал. Кулацкие сынки посмеивались: «Эй, ты, щеголь Ивашка, поработай еще годик — будет и рубашка!» Обиделся, в ученики к сапожнику ушел. А тот тоже не церемонился.

Ремеслу учился по вечерам, а днем корову и телят пас да за гусями приглядывал.

При тусклом мигающем свете каганца заготовлял мастеру деревянные гвозди, дратву, порол старые стоптанные гетры и только через год сам попробовал приколотить первую подметку. Ремесло освоил, обувал панских сынков в шевровые сапожки, а сам был босой.

Вот так и жил до тридцать девятого. В сентябре по селу прошла Красная Армия. Не понял сначала Иван: сон это или явь? Ни кулаков, ни помещиков. В селе школа открылась, позвали и Ивана. Учись, говорят. Брата Степана в железнодорожное училище послали. Матери хату дали. Все равно, что в той сказке, которую она, обливаясь слезами, так часто рассказывала своим сыновьям.

Сказка быстро сказывается, да и явь оказалась недолгой. И двух урожаев со своей земли люди не сняли, как налетели фашисты. Чуть отодвинулся от села фронт, принялись они свои порядки наводить. Иван убежал в лес, чтобы в Германию не угнали.

Вернулось старое, трижды проклятое людьми, время. Немцы схватили Степана, угнали в Германию, потом за Иваном охотились, пока не поймали…

Из фашистского рабства братья вырвались только в сорок пятом.

Новую жизнь строили, не щадя себя. В первые годы банды украинских националистов запугивали крестьян, убивали сельских активистов. Надо было не только строить, но я защищать новую жизнь. Степан пошел в милицию. участковым уполномоченным, Иван — в МТС, доверили ему новенький трактор. От радости, казалось, пело само сердце, когда он вел по колхозному полю стального коня.

Однажды, прослышав о том, что в селе Грушатычи появились бандиты, Степан быстро собрался, зарядил пистолет и ускакал туда. А утром следующего дня его привезли домой. Две бандитские пули навылет пробили голову.

Примчался в поле к Ивану верховой, крикнул, заглушив шум трактора:

— Там, в Грушатычах, Степана твоего… Холуи фашистские…

Выхватил Иван у парня поводья, вскочил в седло и, не помня себя, погнал лошадь. В сельсовете увидел только лужу крови.

Немного погодя к Ивану тоже явились. Собираясь чуть свет на пахоту, он вытащил из колодца ведро воды, чтобы залить в радиатор. Подошел к трактору, глядит — на заводной ручке записка: «Работать только с 9 утра да 5 вечера. За неподчинение — смерть».

Пора была горячая, и никто из трактористов не считался со временем. Дела шли хорошо. Но это не по душе было врагам колхозного строя.

Иван, не раздумывая, затоптал в грязь это Предупреждение и повел трактор в поле.

На следующий день история повторилась. И опять Киналь затоптал в грязь бумажку. Но поздно вечером, когда он приехал на заправку в один из колхозных дворов, где стояли бочки с горючим, из-за построек в темноте бросились к нему какие-то фигуры. Догадавшись, в чем дело, он прыгнул в темень… Сразу несколько рук вцепилось в него. «Не уйдешь, гадюка, — дохнул кто-то в лицо самогонным перегаром. — Мы тебя на огне сжарим… Вместе с твоим железным чертом»,

Ивана держали крепко. Дважды он рванулся и понял: не уйти.

— Давай, разводи костер! — крикнул кто-то из темноты. — Погляжу на него при свете, как изворачиваться будет.

— Пан керивник, тут его бочки с керосином. Дуже яркий костер выйде.

— Кати бочки к трактору!..

Двое побежали к бочкам. Иван скорее почувствовал, чем увидел это.

— Отставить! — закричал все тот же голос из темноты. — Пусть сам катит. Он же человек работящий. На работе так и горит…

Потащили Киналя к бочкам, сильно ударили в спину кованым каблуком.

— Ну-ка, берись…

— А ты, пьяная собака, руки мени отпустишь? — огрызнулся Киналь.

Руки ему освободили. Наклонившись, он молча покатил тяжелую, еще непочатую бочку. Следом неотступно за ним топали все те же люди, и один из них цепко держал его за ворот рубахи, больно толкая в шею острыми суставами сжатых в кулак пальцев.

И вдруг сильным, отчаянным прыжком Иван перемахнул через бочку. Ворот и добрая часть его рубашки остались в чьей-то руке. Гулкий топот ног долго еще раздавался позади Ивана Андреевича…

Через несколько дней бандеровцев выследили и поймали. А Киналь продолжал водить трактор, правда, теперь уже другой — тот, прежний, они сожгли.

Вот так босоногий пастушонок, принявший когда-то новую жизнь за дивную сказку, стал зрелым человеком, коммунистом. Со временем ему в колхозе доверили крупный производственный участок. Не случайно оказался Иван Киналь среди тех, кто первым пошел в народную дружину, чтобы охранять общественный порядок и государственную границу.

…Возвращался как-то с собрания Иван Андреевич затемно. В лицо бил колючий морозный ветер. В снежном вихре не сразу можно было разглядеть попадавшихся навстречу односельчан. Но Киналь узнавал их: у каждого была своя, известная ему походка. Почти сразу узнал он и шофера из дорожного отдела Мирослава Гуменьчика. Вот только что это за человек рядом с ним? Таких вроде бы и в районе не встречал. Одет по-городскому, фуражку напялил, форсит.

— Слушай, Киналь, — позвал Мирослав,- ты не богат деньгами? Парню нужны. Говорит, проголодался, а идти далеко. У меня же, понимаешь, ни копейки…

Иван Андреевич остановился.

— Чого же ты таким бидным стал, Мирослав? Человек ты, кажется, не скупой…

— Да тут дело выгодное. Он ведь не взаймы просит. Часы обещает, да еще какие-то заграничные. Понял?

— Часы? — переспросил Киналь и более пристально посмотрел на парня. — В таком рази гроши найдутся. Тильки чого же мы тут на улице, пидемо в столовую… И закусим, и часы побачим.

— Согласен. У меня самого аж живот подвело…

Они зашли в помещение, облюбовали стол. Киналь заказал в буфете три кружки пива и для каждого по порции котлет. Вернулся он, однако, с кислым выражением на лице. В ненастную погоду, да еще по такому случаю, неплохо бы горилочки пропустить, хотя бы по сто на брата. Но крепкие напитки в столовой не водятся.

— Не я буду, як не достану, — решительно заявил он и надел шапку. — Ты, Мирослав, займи тут гостя, я скоро…

Он моргнул Гуменьчику чуть приметной белесой бровью и, отодвинув стул, направился к выходу.

Когда вернулся в столовую, незнакомец, ничего не подозревая, мирно беседовал с Гуменьчиком.

— Достал? — спросил Мирослав, хитровато прищурив один глаз.

— Зараз принесуть, — ответил Киналь и присел к столу.

Не прошло десяти минут, как в столовую явились пограничники. Парень вскочил, опрокинув стул, и хотел было броситься к окну, но там уже стоял солдат.

Нарушитель заскрежетал зубами.

— Знал бы, еще на дороге прикончил бы. От волков бежал — на медведей напал.

Сколько таких встречал на своей жизненной дороге Иван Андреевич, и каждый непременно хотел «прикончить» его. Но, как говорится, орла муха не словит.

Николай Сальников

Ты совсем молодая

Помнишь, в дверь осторожно стучался посыльный, Он бежал — даже ветру угнаться невмочь. За селом, у дороги, щербатой и пыльной. Мы с тобой расставались в тревожную ночь. Так велел мне мой долг… А по речке, над лугом. Не спеша пробирался молочный рассвет. Привыкай же, любимая, к частым разлукам, Если друг твой в армейскую форму одет. Если ночью спешу по сигналу тревоги, Убегаю туда, где не видно ни зги, Ты не сетуешь, молча стоишь на пороге, Слышишь, как за окном замирают шаги. Твои руки и в праздник покоя не знают, Все хлопочешь ты, платьем нарядным шурша. Ах, какая ты нынче совсем молодая И чиста, как любовь, и, как жизнь, хороша!