Спасение челюскинцев

— Да здравствует Россия!

Рабочая молодежь пела «Интернационал», что не очень вязалось с религиозным праздником.

А во всем остальном на «Челюскине» все шло так гладко, что журналисты даже заскучали по бурям и штормам.

28 июля отпраздновали годовщину выхода «Сибирякова» в свой исторический рейс, и сибиряковцы, которые составляли ядро команды, поделились своими воспоминаниями. На «Челюскине» их было двадцать три человека.

В эту же ночь погода стала меняться. Судно как бы попало вдруг в иной мир — незнакомый и мрачный, придавленный сверху низким свинцовым небом. Ветер поднимал волны, превращая их в пыль. Ярость ветра с каждой минутой росла. В каютах и на судне из-за качки нарастал беспорядок. Усиливался скрип частей, которым как будто не следовало бы и скрипеть. Брызги били в борт, как шрапнель. И в довершение всего грянул дождь с грозой.

Судно стало демонстрировать свои самые наихудшие качества, и в первую очередь чрезмерную валкость: крайне стремительная бортовая качка нарастала, крен доходил до пятидесяти градусов.

Мимо прошел карнавально иллюминированный лайнер. Волны, казалось, никак не влияли на его ход.

Молнии выхватывали из мрака пароход, неподвижные зеленоватые струи дождя и рваные тучи.

Шторм свирепствовал двое суток. С палубы смыло тридцать пять тонн угля и много дров. В машине обнаружились новые неполадки.

Теперь на палубе оставались только вахтенные корабля.

И только стихло, только проглянуло солнце, как все свободные от вахты, независимо от профессии, занялись делом: закрепляли разболтанный качкой груз, на бревнах будущих домов острова Врангеля раскладывали для просушки вяленую баранину.

Корреспондент одной газеты спросил у Воронина:

— Скоро будет Мурманск. А где же мы будем брать лоцмана Для прохождения в порт?

— Домой я хожу без провожатых, — буркнул капитан.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПОДХОДИЛИ к берегам Кольской губы. Стояла светлая, мглистая, неотличимая от дня ночь. Холодный воздух заволакивал голубизной и серебром скалы, кое-где побелевшие от птичьего помета. Крики чаек заглушали все судовые звуки и удары ярко-зеленых волн о борт.

Воронин заметно повеселел, увидев родные места, его речь сделалась подчеркнуто поморской — плавной и окающей. Когда его спросили о поморах, он заговорил несколько нараспев:

— Поморы, правду сказать, народ отважный, отчаянный. Диву даешься, как на этаких своих посудинках выходят они в море. И то сказать: редкий из них в беде не побывал, каждый горя хватил достаточно и смерти в глаза поглядел… Отцы плавали на промысел рыбы и зверя, деды плавали и, слава богу, сыты бывали. А смерть каждому на роду написана своя. Потому и бояться нечего.

Шмидт улыбнулся:

— Как это так вы диву даетесь? Ведь вы сами помор.

Воронин смутился.

Разукрашенный флагами расцвечивания, «Челюскин» вошел в Мурманск — последний город на пути следования в Арктику.

Воронин думал о том, что «Сибиряков» 12 августа уже успел открыть новый остров у Северной Земли, а тут, если и повезет, раньше 10 числа не выйдешь из Мурманска. Сроки, пожалуй, все вышли.

В Мурманске прибыло и пополнение: плотницкая артель — народ все крепкогрудый, отборный — и «летное подразделение» — сорокалетний пилот Бабушкин, рослый, статный, с выправкой гвардейского офицера, и механик Валавин, здоровый и веселый малый.

Тут же на борт поступили быки и йоркширские поросята — будущие жители острова Врангеля. Причем быки не хотели идти на судно своим ходом, и их приходилось, зацепив широкими лентами под живот, поднимать на борт судовыми подъемными кранами. Ну и реву же было!

Началась авральная круглосуточная дозагрузка «Челюскина». Плотники в спешном порядке сооружали стойла на носовой палубе.

Михаилу Сергеевичу Бабушкину, старому приятелю Воронина, пароход понравился, а каюта, отведенная командиру «летного подразделения», привела в восторг — уютно, просторно, пружинная койка, шкаф, письменный стол с лампой, шерстяные с тканым узором темно-зеленые занавески. Такого Бабушкин никогда и не видывал, он привык ютиться в тесноватых и темных закоулках зверобойных судов, провонявших насквозь тошнотворным запахом ворвани и рыбы.

— Не красна изба углами — красна пирогами, — проворчал Воронин в ответ на его восторги.

Бабушкин горячо возразил:

— Доколе ж мы будем начисто пренебрегать внутренним устройством судна? Безопасность судна — это хорошо. Но важен еще и комфорт, чтоб можно было иногда позволить себе углубиться в собственные думы, не опасаясь, что тебе на голову свалится какой-нибудь предмет. Безопасность судна — это, конечно, главное, но не надо забывать и об удобствах.

Воронин в ответ снисходительно улыбнулся: он не был уверен в безопасности судна.

Бабушкин решил познакомиться со своим гидропланом поближе и сделать контрольный облет. Но несколько оскандалился: неожиданным порывом ветра крошечный гидроплан бросило в сторону, на баржу, — деревянный пропеллер разлетелся в щепки.

Что же из себя представляла летающая лодка «Ш-2», созданная молодым конструктором Вадимом Борисовичем Шавровым?

Это был трехместный полутораплан с мотором «М-11» мощностью в сто лошадиных сил и скоростью 80 километров в час. Верхнее крыло можно было отсоединить от центроплана и полукрылья завести назад, как у мухи. Это делалось для удобства хранения. На нижнем, маленьком крыле, имелись поплавки, которые могли удержать аэроплан на плаву. В разобранном виде аэропланчик занимал места не больше, чем шлюпка.

Между прочим, первую свою лодку «Ш-1» Шавров сделал У себя в комнате. Она была в единственном экземпляре. И разбил ее при испытании в воздухе молодой, никому еще не известный летчик Валерий Чкалов. Он зацепился крылом за семафор на железной дороге.

Итак, летающую лодку подцепили судовым подъемным краном и установили на шлюпочной палубе среди шлюпок.

Воронин и Шмидт поглядывали, как швартуется гидроплан. Когда все было закончено и к ним подошел Бабушкин, Отто Юльевич сказал:

— Вот теперь у вас, Владимир Иванович, появилось как бы второе зрение.

— У нас уже было «второе зрение» на «Саше», — так бывшие сибиряковцы называли «Александра Сибирякова».

Бабушкин, памятуя свой неудачный полет, весь внутренне напрягся и, стараясь сохранить внешнее спокойствие, подумал: «Погодите, товарищ капитан, я вам еще пригожусь».

— Что-то, Михаил Сергеевич, — сказал Воронин, — птаха у тебя какая-то несерьезная, ровно воробей. Ее, боюсь, в море сдует.

— Ничего, — отозвался Бабушкин, — мы ее закрепили нормально. Ее не сдует. Если, конечно, не вырвет во время шторма болты на вашем роскошном судне.

Воронин слегка поморщился.

— Роскошном! — проворчал он.

Заметив его гримасу, Шмидт сказал:

— Морской поход в любом случае — риск, независимо от корабля. Корабли все хороши, но они не совсем такие, какими их хотели бы видеть капитаны… А самолет нам может пригодиться. Вот увидите.

Воронин промолчал, оставаясь при своем мнении, что авиация — дело весьма ненадежное. Особенно при низких температурах.

Впрочем, он в этом был не одинок. Великий Амундсен, «рыцарь двадцатого века», которому приходилось летать в Арктику одним из первых[3], в 1925 году сказал:

«Небольшая течь или ослабленная гайка ведет к вынужденной посадке, а она более чем рискованна во льдах Арктики… В случае же тумана такая посадка — верная смерть».

Такого же мнения придерживались все крупнейшие полярники мира.

Знакомство Бабушкина с Ворониным состоялось так. Однажды рыболовецкую артель оторвало от берега на ледяном припае и носило по морю несколько дней. Бабушкин разыскал льдину с воздуха и вывел на нее ледокол «Седов», капитаном которого был Воронин. Потом они вместе участвовали в спасении итальянцев и в поисках исчезнувшего самолета, на борту которого был Амундсен.

И Бабушкин и Воронин были похожи: оба прочны, добротны, добродушны, оба умели в трудную минуту сохранять чувство юмора.

Итак, Бабушкин имел великолепную выправку. Нет, он не служил в гвардии до революции. Он служил в авиационных частях, где шагистика никогда не почиталась высшей воинской доблестью. Впрочем, до революции офицеры — а Бабушкин дослужился до прапорщика — бывали так вымуштрованы, что военного человека можно было узнать и в рогожке.

На заре авиации, когда начинал Бабушкин, полеты требовали редчайшего мужества и высоты духа. К примеру, в 1910 году на каждые тридцать два километра полета приходилась одна человеческая жертва. Во время войны количество жертв, конечно, возрастало.

Аэроплан того времени представлял собой нечто среднее между этажеркой и птичьей клеткой. Посреди расчалок, растяжек и подкосов между крыльями находилось сиденье, похожее на стул с низкой спинкой. Справа от сиденья — ручка управления. Французские летчики называли ее «ручкой метлы», а себя приравнивали к ведьмам, которые, как известно, всем видам транспорта предпочитают помело. Ноги летчика упирались в планку, посреди которой болт — это руль направления. За спиной тарахтел мотор. Пилот сидел как бы в пустоте, открытый всем ветрам, а далеко внизу проплывала земля.

10 августа в 4 часа 30 минут утра после девяти суток работы всего экспедиционного состава, независимо от положения и возраста, «Челюскин» поднял, наконец, якоря.

На стоящих у причала судах были вывешены флажные сигналы: «Желаем благополучного плавания и скорого возвращения!» «Челюскин» ответил: «Благодарю!»

Вот так описал начало похода журналист, участник экспедиции:

«Рассекая стальным форштевнем[4] изумрудно-зеленые волны моря Баренца, точно по паркету, мчится ледокол к выходу в Ледовитый океан.

В густой нависшей мгле, время от времени оглашая воздух хриплым ревом гудка, пробирается наш ледокол к Канину Носу. Кругом, куда ни кинешь взор, — вода, бесконечные разливы тумана.

Завтра утром будем также рассекать синие волны полярного моря…»

А на вторые сутки по выходе из Мурманска на судне был обнаружен новый пассажир. Старпом Гудин, осматривая трюмы, поймал «зайца», который оказался матросом рыболовного тральщика.

Будучи представленным пред грозны очи капитана, он, переминаясь с ноги на ногу, с виноватой улыбкой на чумазом лице затараторил:

— Уж больно охота в Арктику. Я ведь знал, что у вас полный комплект, на судно меня б не приняли… И вот я решил…

Воронин, который терпеть не мог, когда за него «решают», сказал:

— Чтоб даром хлеб не ел — ступай в трюм. Будешь работать угольщиком.

— Есть! Идти в трюм! — бодро отозвался «заяц».

Капитан по-человечески ничего не имел против разного рода «романтиков моря». Тем более, данный заяц был, видимо, стойким парнем, если сумел провести двое суток в трюме, в темноте, среди ящиков и крыс. И не вылез бы, если б его не поймали. Но нельзя было допустить на судне и разгильдяйства. О какой дисциплине может идти речь, если в поход отправляется человек не проверенный, этакий кот в мешке? Экспедиция — это не увлекательная и увеселительная прогулка за город.

— Но знай, — добавил капитан, — с первым же встречным пароходом отправлю назад.

Сто тринадцатый пассажир с трудом подавил улыбку: он считал, что встречного парохода не будет.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ИТАК, «Челюскин» взял курс на Новую Землю. На борту 113 человек: 53 — экипаж, 29 — экспедиционный состав, 18 — зимовщики Врангеля, 12 — строители, 1 — «заяц».

«Заяц» вполне освоился на судне и, входя в кают-компанию несколько разболтанной, как ему самому казалось, «морской» походкой, принимался стучать по тарелке и требовать:

— Эй, кто там дневальный! Давай-ка пошамать кочегару!

Работы по креплению грузов «по-походному», чтоб во время шторма не произошло нежелательного перемещения грузов и соответственно нежелательного крена судна, были, наконец, закончены.

Команда, свободная от вахты, теперь могла немножко и отдохнуть.

На верхнем открытом мостике вахтенный помощник передавал команды рулевому:

— Три градуса лево! На румбе! Так держать!

Каждые четыре часа били склянки и сменялись вахты. «Склянки», то есть стеклянные песочные часы, на флоте уже давно не в употреблении, но вахтенный матрос по-прежнему отбивает в судовой колокол положенное число ударов через каждые четыре часа — «бьет склянки».

Плотники устраивали кормушки для бычков и поросят и вспоминали свое крестьянское прошлое.

Занятые на вахте наводили чистоту и порядок. Впрочем, судовой работы никогда не переделать.

На горизонте время от времени проходили рыболовные тральщики. Иногда на поверхности, рассекая волны, показывался высокий гребень косатки или из-под самого носа, громко хлопая крыльями об воду, кидалась наутек отяжелевшая кайра, но, так и не сумев оторваться от воды, ныряла, воображая, наверное, что на нее охотятся.

Когда дела идут более или менее гладко, все свободные от вахты или научных работ развлекаются кто как может. Иногда отыскивается объект для розыгрышей: чаще всего это бывает товарищ, не понимающий шуток.

На сей раз изнывающие от безделья журналисты — этим действительно пока нечего было делать — придумали, а все с восторгом подхватили идею «крещения» новичков при переходе через Полярный круг.

Существовала, конечно, у моряков традиция — устраивать при пересечении экватора праздник Нептуна и окунать новичков в воду. Тут же, у Полярного круга, купание несколько осложнялось.

Жертву розыгрыша, товарища Н., подвели к борту, с которого свисал тонкий канатик — фалинь, и предложили самому убедиться в его крепости.

— Попробуй, какой фалинь, крепкий, — сказали ему. — Когда ты, значит, спрыгнешь за борт, мы тебя перетянем под судном и вытащим с другого борта. И тут ты будешь уже самым настоящим полярником.

Товарищ Н. подергал фалинь, глянул за борт в изумрудные волны и вдруг с необыкновенной резвостью скатился по трапу и заперся в своей каюте.

Шутники принялись колотить в запертую дверь и требовать:

— Вылезай! Нельзя нарушать святых морских традиций.

— Убирайтесь! Креститься отказываюсь! — огрызнулся товарищ Н. из-за двери. — Не буду, пока не прикажет Отто Юльевич.

Шмидт оказался на высоте положения и сам принял участие в шутке.

— Ну что вы боитесь? — сказал он через дверь, еле сдерживая смех. — Соблюдайте уж, пожалуйста, морские традиции.

А надо сказать, что на судне все без исключения, даже плотники, чувствовали себя моряками, щеголяли в тельняшках, употребляли, часто не к месту, морские словечки и соблюдали все морские традиции и суеверия.

— Хорошо, Отто Юльевич, я иду, — сказал товарищ Н. упавшим голосом, раскрывая дверь.

Шутники почтительно расступились перед ним. Тот решительно подошел к борту и так лихо перекинул ногу через фальшборт, что Отто Юльевич сообразил: товарищ Н. шутить не собирается. И серьезным тоном приказал:

— Спускание за борт на сей раз отменяю!

Товарища Н. облили забортной водой и произвели в полярники.